Всего на сайте:
303 тыс. 117 статей

Главная | Культура, Искусство

Послесловие: тридцать лет спустя  Просмотрен 33

 

Эссе было написано в 1995 г. как предисловие к переизданию в 1996-м книги «Против интерпретации», предпринятому в Испании издательством «Альфагуара». В том же году опубликовано на английском языке в журнале «Трипенни ревью», впоследствии вошло в сборник «Куда падает ударение» (2001).

 

«Благодетель» (1963) – дебютный роман С. Сонтаг.

Синематека, точнее Французская синематека – собрание фильмов и кинодокументов, начало которому положили в 1936 г. в Париже режиссер Жорж Франжю, киновед Жан Митри и фанатический любитель кино Анри Ланглуа; последний стал и на протяжении жизни (он умер в 1977 г.) оставался директором этого крупнейшего архива.

Уистен Хью Оден (1907–1973) – английский и американский поэт, драматург, эссеист.

«Дорз» – американская рок-группа, создана в 1965 г.; объектом своего рода культа, особенно после безвременной смерти, стал ее лидер и вокалист, поэт Джим Моррисон (1943–1971).

 

Б. Дубин

 


[1]Отмечу, кажется, первую по времени: заглавное эссе книги, переведенное Виктором Голышевым и опубликованное в журнале «Иностранная литература» в 1992 г. с предисловием Алексея Зверева (в том же году в «Независимой газете» появилось в моем переводе эссе «Под знаком Сатурна» из одноименного сборника).

 

[2]См.: Сонтаг С. Заново рожденная. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013, с. 146–147; в последней записи указываются «Заметки об интерпретации», над которыми идет работа.

 

[3]Там же, с. 23.

 

[4]«Самоуничтожение, исчерпание собственного смысла, самого значения изложенных понятий, – в природе любой духовной программы. (Почему “дух” и приходится каждый раз изобретать заново.)» – Sontag S. Styles of Radical Will, N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1976, p. 33.

 

[5]Характерна в этом плане ее заметка о Симоне Вейль в настоящей книге или эссе о Вальтере Беньямине «Под знаком Сатурна», вошедшее в одноименную книгу 1969 г. Момент поражения и «никудышности» как принципиальную характеристику интеллектуального слоя образованного еврейства, или, точнее, одного из его типов, выделяет в своей развернутой статье 1968 г. о Беньямине и Ханна Арендт, см.: Арендт Х. Вальтер Беньямин, 1892–1940 // Она же. Люди в темные времена. М.: МШПИ, 2002.

 

[6]Сонтаг С. О фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013, с. 16.

 

[7]Sontag S. Where the Stress Falls. L.: Vintage, 2003, p. 285–286.

 

[8]И продолжает: «Соответственно тот, кто в произведении искусства ищет переживаний за судьбу Хуана и Марии или Тристана и Изольды и приспосабливает свое духовное восприятие именно к этому, не увидит художественного произведения как такового.

Горе Тристана есть горе только Тристана и, стало быть, может волновать только в той мере, в какой мы принимаем его за реальность. Но все дело в том, что художественное творение является таковым лишь в той степени, в какой оно не реально… Однако большинство людей не может приспособить свое зрение так, чтобы, имея перед глазами сад, увидеть стекло, то есть ту прозрачность, которая и составляет произведение искусства: вместо этого люди проходят мимо – или сквозь – не задерживаясь, предпочитая со всей страстью ухватиться за человеческую реальность, которая трепещет в произведении… На протяжении XIX века художники работали слишком нечисто. Они сводили к минимуму строго эстетические элементы и стремились почти целиком основывать свои произведения на изображении человеческого бытия». (Пер. С. Л. Воробьева.) – Прим. пер.

 

[9]Пер. Г. А. Рачинского.

 

[10]Пер. В. Г. Аппельрота под ред. Ф. А. Петровского.

 

[11]То же самое можно сказать и о другом итальянском писателе, Томмазо Ландольфи, авторе большого количества рассказов и романов, родившимся с Павезе в один год (1908) и здравствующим и работающим до сих пор. На английском он пока представлен только одним томом, содержащим девять коротких рассказов и озаглавленным «Жена Гоголя и другие рассказы». Это совершенно другой и в своих лучших произведениях более сильный писатель, чем Павезе. Его черный юмор, строгий ум и весьма сюрреалистические взгляды сближают его с писателями вроде Борхеса и Исаака Динесена. Но нечто присущее и Ландольфи, и Павезе отличает произведения обоих от большинства написанного в сегодняшней Англии и Америке, и, по всей видимости, делает их неинтересными для читающих англо-американскую прозу. Это нейтральная, сдержанная манера письма. При этом в их повествовании отчетливо видна работа мысли. Но проза современной Америки редко прибегает к кропотливой, непоказной работе ума. Американские писатели сегодня предпочитают либо публиковать факты, либо интерпретировать самих себя. Если в их произведениях и слышен голос повествователя, то он, скорее всего, оказывается совершенно лишен смысла или же тон его искусствен и хвастлив.

Таким образом, американская проза в большинстве своем в высшей степени риторична (то есть в ней для достижения цели используется слишком много средств), в противоположность классическому характеру европейской прозы, достигающей эффекта без риторики, благодаря сдержанной, нейтральной, прозрачной манере письма. И Павезе, и Ландольфи писали именно в этой нериторической традиции.

 

[12]The Burning Brand («Горящий факел»): Diaries 1935–1950 by Cesare Pavese. Translated by A. E. Murch (with Jeanne Molli). New York, Walker & Cо.

 

[13]Notebooks, 1935–1942, by Albert Camus. Translated from the French by Philip Thody. New York, Knopf, 1963.

 

[14]Manhood by Michel Leiris. Translated from the French by Richard Howard. N Y, Grossman.

 

[15]Пер. В. Елисеевой и М. Щукина.

 

[16]В 1965 году Леви-Стросс опубликовал Le Cru et le Cuit («Сырое и приготовленное») обширное исследование «мифологий» приготовления пищи у примитивных племен.

 

[17]Леви-Стросс рассказывает в «Печальных тропиках», что, хотя он давно был знаком с работами французских антропологов и социологов, именно чтение «Первобытного общества» Лоуи в 1934 или 1935 году было причиной его перехода от философии к антропологии. «Так началось мое близкое знакомство с англо-американской антропологией… Я начинал как общепризнанный противник Дюркгейма и враг любой попытки использовать социологию в метафизических целях».

Тем не менее Леви-Стросс дал ясно понять, что считает себя подлинным наследником традиций Дюркгейма-Мосса, и недавно без всяких сомнений связал свою работу с философскими проблемами, поднятыми Марксом, Фрейдом и Сартром. На этом уровне методологического анализа он вполне сознает, чем обязан французским авторам – в частности, Essai sur Quelques Formes Primitives de Classifi cation (1901–1902) Дюркгейма и Мосса и Essai sur le Don последнего (1924). Первое эссе дало Леви-Строссу отправную точку таксономии и «конкретной науки» о первобытных людях в «Неприрученной мысли». Из второго эссе, в котором Мосс выдвигает предположение, что отношения кровного родства, экономического и ритуального обмена и языковые связи – это, в сущности, явления одного порядка, Леви-Стросс позаимствовал подход, который в полной мере воплощен в Les Structures Elémentaires de la Parenté . Дюркгейму и Моссу, как он не раз повторял, он обязан определенным проникновением в сущность того, что la pensée dite primitive était une pensée quantifi ée (так называемое первобытное мышление поддается количественному измерению).

 

[18]Дата публикации «Разрушения разума» – 1954 год. – Прим. пер.

 

[19]Studies in European Realism, translated by Edith Bone. New York, Grosset & Dunlap, 1964. Realism in Our Time, translated by John and Necke Mander. New York, Harper & Row, 1964. (Эссе о Томасе Манне были переведены и опубликованы в Англии в том же 1964-м. Работа «Исторический роман», написанная в 1936-м, также недавно переведена.)

 

[20]Мировоззрение (нем. ).

 

[21]С необходимыми поправками (лат. ).

 

[22]Jean-Paul Sartre. Saint Genet.

Translated by Bernard Frechtman. New York, George Braziller.

 

[23]The Age of Suspicion by Natalie Sarraute. Translated by Maria Lolag. New York, Braziller, 1963.

 

[24]Здесь и далее цитируется по книге: Саррот Н. Тропизмы. Эра подозрения. М.: Полинформ-Талбури, 2000.

 

[25]Notes and Counter Notes: Writing on the Theatre by Eugène Ionesco. Translated by Donald Watson. New York, Grove.

 

[26]The Deputy by Rolf Hochhuth. Translated by Richard and Clara Winston. New York, Grove, 1964.

 

[27]Metatheatre: A New View of Dramatic Form , by Lionel Abel. New York: Hill & Wang, 1963.

 

[28]Пер. Е. Голышевой и Б. Изакова.

 

[29]«Король Лир» (V, 3, пер. Б. Пастернака).

 

[30]На самом деле, как сказал в интервью «Нувель летерер» 26 мая 1966 года сам Брессон, копия была только одна и судьба ее ему неизвестна. – Прим. пер.

 

[31]Здесь даже есть определенная «избыточность». В «Ангелах греха» пять главных героев – молодая послушница Анн-Мари, другая послушница Мадлен, настоятельница, ее помощница – мать Сент-Жан и убийца Тереза, и довольно тщательно воспроизведенный быт: повседневная жизнь монастыря и т. д. В «Дамах Булонского леса» уже заметно упрощение, здесь меньше фона. Только четверо персонажей ясно обрисованы: Элен, ее бывший любовник Жан, Аньес и мать Аньес. Все прочие практически незаметны. Мы, например, никогда не видим лица слуг.

 

[32]Подзаголовок фильма явственно выражает его тему: «Дух дышит, где хочет».

 

[33]Последним черно-белым фильмом Брессона стала «Мушетта» (1966). Все последующие («Кроткая», «Четыре ночи мечтателя», «Ланселот Озерный», «Вероятно, дьявол» и «Деньги») были цветными. Прим. пер .

 

[34]Мишель Монтень. Опыты, гл. Х. Пер. А. С. Бобовича и др. М.: Голос, 1992.

 

[35]Глаза без лица (фр. ).

 

[36]Большинство артистов, исполняющих главные роли, замечательны и сами по себе и с точки зрения ясности своего присутствия на экране. Однако следует заметить, что, в отличие от двух других игровых фильмов Рене, в «Мюриэли» доминирует Дельфин Сейриг в роли Элен. В этом фильме (но не в «Мариенбаде») Сейриг обнаруживает целый комплекс достаточно ненужных и устарелых приспособлений звезды в специфически киношном смысле слова. То есть она не просто играет (или совершенным образом наполняет) роль. Она становится независимым эстетическим объектом. Каждая деталь ее внешности – седеющие волосы, подпрыгивающая походка, шляпы с широкими полями и элегантно небрежная одежда, ее неуклюжесть в радости и несчастье – все это излишне и все это незабываемо.

 

[37]Religion from Tolstoy to Camus. Selected and introduced by Walter Kaufmann. New York: Harper, 1961.

 

[38]Кауфман уверяет, что составил «разнородное собрание текстов, которые не приводят читателя к какому-либо предопределенному заключению, но дают верное представление о том, насколько сложен наш сюжет» – однако именно эту задачу книга и не выполняет. Попросту нечестно представлять католицизм папскими энцикликами да двумя с половиной страницами из Маритена (неосхоластические рассуждения о «случайной истине» и «необходимой истине» будут по большей части непонятны аудитории, на которую рассчитана антология). Отрывки из Габриэля Марселя, Симоны Вейль или из переписки между Полем Клоделем и Андре Жидом о предполагаемом обращении последнего в католичество, или из Ньюмана (о «грамматике согласия»), или из лорда Актона, или из «Дневника сельского священника» Бернаноса – все это было бы интереснее и познавательнее, чем то, что выбрал Кауфман. Протестантизм представлен с большей щедростью, но все же неадекватно: две проповеди пастора Нимёллера, слабая выдержка из Пауля Тиллиха (какое-нибудь эссе из «Протестантской эры» здесь выглядело бы куда уместнее), самая неинтересная глава из эпохальной книги Альберта Швейцера об эсхатологии в Новом завете, переписка Барта с Бруннером и уже упомянутый бесцветный отрывок из Энслина. И вновь резонный вопрос: почему выбрано именно это? Почему не что-нибудь существенное из Барта или Бультмана? Иудаизм у Кауфмана представлен только одним очевидным текстом – главой Мартина Бубера о хасидах. Почему не взять у Бубера что-нибудь более содержательное, например главу из «Я и Ты» или «Проблемы человека», – или, еще лучше, включить какой-нибудь текст Франца Розенцвейга или Гершома Шолема? Почему художественная литература представлена только Толстым и Достоевским? Почему не взять Гессе (например, «Паломничество в страну Востока»), или притчи Кафки, или «Апокалипсис» Д. Г. Лоуренса? Особенно загадочен акцент на Камю, чье имя появляется в заглавии и чье великолепное эссе о смертной казни завершает книгу. Камю не был религиозен и никогда на это не претендовал. Одно из положений его эссе – то, что смертная казнь может быть обоснована только как религиозное наказание и, следовательно, совершенно неприемлема, этически отвратительна в нынешних условиях пострелигиозного светского общества.

 

[39]Дай мне стакан воды (итал .).

 

[40]Мировосприятие эпохи является не только ее наиболее определяющей, но и наиболее изменчивой чертой. Оно может включать в себя идеи (интеллектуальная история) и поведение (социальная история) эпохи, даже не касаясь восприятия или вкусов, формировавших эти идеи, это поведение. Редко можно встретить такие исторические исследования – подобные работам Хёйзинги о позднем Средневековье или Февра о Франции шестнадцатого века, – которые действительно говорили бы нам что-то о мировосприятии изучаемого периода.

 

[41]Чрезмерность (фр .).

 

[42]Сартр замечает на это в «Святом Жене»: «Элегантность есть высшая степень действия, делающая видимой огромнейшие пласты бытия».

 

[43]Ортега писал тогда: «Если искусство спасет человечество, то лишь одним: освободив его от серьезного отношения к жизни и вернув к непредвосхитимому ребячеству».

 

Предыдущая статья:Единая культура и новое мировосприятие Следующая статья:ИОСИФ СТАЛИН КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ТИП РОССИЙСКОГО РУКОВОДИТЕЛЯ
page speed (0.0127 sec, direct)