Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Литература

СОЗЕРЦАТЕЛЬ СОЛНЦА  Просмотрен 10

 

I

 

Этот белоголовый орел казался Джиму Хорнеру воплощением невысказанных дум горы и озера, дум величавой одинокой вершины с гранитным гребнем и глубокого одинокого озера у ее подошвы. Когда челнок его быстро мчался с последней буйной стремнины и, казалось, запасался дыханием, прежде чем двинуться дальше по тихой воде озера, Джим складывал весла и зорко всматривался ввысь. Окинув пронзительным взглядом своих дальнозорких серых глаз голубой свод неба, он искал в нем прежде всего полукруг неподвижно распростертых в воздухе огромных крыльев. И если далекая синева оказывалась пустой, взоры его тотчас же обращались к засохшей сосне, одиноко стоявшей на обнаженном изрытом трещинами плече горы, известной ему под именем «Плешивой».

Там, – Хорнер был почти убежден в этом, – там величественно и неподвижно сидела огромная птица, устремив пристальный взор на солнце. И человек смотрел долго-долго вдаль, в беспечной лени покачиваясь на воде, куря трубку и отдыхая от продолжительной борьбы с порогами, пока наконец бесконечность и одиночество не овладевали его душой. Тогда издалека с вершины сосны раздавался крик, слабый, но мрачный, и орел, широко раскрыв крылья, поднимался ввысь и тонул в небесной синеве или улетал через густо поросший соснами овраг к скалам, скрывавшим его гнездо.

Однажды, когда Джим спустился по реке и по обыкновению остановился, чтобы поискать большую птицу, он напрасно устремлял взор в небо и на утес. Наконец он отказался от дальнейших поисков и, ударяя веслами по воде, поплыл вниз по озеру с чувством утраты в душе. Чего-то не хватало в величии и красоте этой пустынной страны. Но вдруг прямо над собой Хорнер услышал шумные взмахи широких крыльев и, взглянув вверх, увидел орла, пролетавшего над ним, и притом так низко, что он мог уловить суровый, гордый взгляд его неподвижных черных глаз с желтой полосой над бровями, устремленных на него с выражением загадочного вызова. У этого орла была особенность, которой он никогда не замечал у других орлов: прямо над левым глазом у него была полоса почти черных перьев, и бровь эта придавала ему угрюмый и грозный вид.

В своих изогнутых когтях орел держал большую блестящую озерную форель, по-видимому, отбитую им у ястреба, и Джим мог рассмотреть расположение его маховых перьев. Широко взмахивая могучими крыльями, он медленно поднялся вверх над крутизной, миновал скалистое плечо горы, на котором, словно сторожевая башня, высилась сосна, и исчез за краем выступа. Хорнеру этот выступ казался лишь царапиной, проведенной на поверхности горы.

– Наверное, там его гнездо, – пробормотал Хорнер.

И, вспомнив холодный вызов в желтых глазах птицы, он внезапно решил, что ему необходимо увидеть это орлиное гнездо. Времени у него было достаточно. Он повернул свой челнок к берегу, вытащил его из воды, спрятал его в кустах и отправился назад, прямо к Плешивой горе.

Взбираться было трудно, так как груды валунов и стволы упавших деревьев покрывали землю, заросшую безмолвным и мрачным сосновым лесом. Несмотря на весь свой опыт, Джим, житель лесов, очень медленно продвигался вперед: жара и безветрие томили его.

Уже он подумывал отказаться от этого бесполезного предприятия, как вдруг очутился лицом к лицу с непроходимой грядой отвесных утесов. Это внезапное препятствие, ставшее у него на пути, было как раз тем, что было нужно для укрепления его поколебавшейся решимости. Он понял теперь тот вызов, который его услужливая фантазия открыла в устремленном на него пристальном взоре орла. Хорошо же, он этот вызов принимает! Скала его не отпугнет. Если он не в состоянии будет взобраться на нее, он обойдет ее кругом, но гнездо он все-таки найдет.

Упорная решимость светилась в глазах Хорнера, когда он начал прокладывать себе дорогу вдоль подошвы утеса. Дюйм за дюймом завоевывал он и под конец радостно заметил, что поднялся довольно высоко и что лесной мрак остался внизу. Он бросил взгляд вперед, через верхушки деревьев. Легкий ветерок обвеял своей прохладой его влажный лоб, и с новой силой он поспешил дальше. Подъем скоро сделался легче, точки опоры для ног надежнее, и он стал подниматься быстрее. Голубая сталь озера и темно-зеленое море сосен развернулись перед его взором. Наконец он обогнул окраину склона. На высоте, быть может, ста футов над его головой высилось перед ним выступавшее вперед плечо скалы, увенчанное засохшей сосной, на которой обычно сидел орел. И в то время, как он неподвижно смотрел вперед, он услышал шум огромных крыльев. Орел был перед ним. Сидя на высокой сосне, он, как показалось Хорнеру, пристально смотрел прямо на солнце.

Когда Хорнер снова начал подниматься, огромная птица подняла голову и пристально, точно с насмешкой, посмотрела на него сверху вниз. Ни страха, ни изумления не было в ее взоре. Решив, что гнездо видно со сторожевой башни его хозяина, Хорнер теперь все усилия направил на то, чтобы добраться до засохшей сосны. После бесконечных трудностей, исцарапав руки и ноги, он ухитрился пересечь зубчатую расселину в скале, отделявшую выступающую вперед часть ее от главного утеса. Тогда, с упорством преодолевая усталость, он потащился по изрытому склону и наконец очутился на краю такой бездны, что нервному человеку в нее лучше было бы не заглядывать. Почувствовав, что он погибнет, если оглянется назад, охотник осмотрел высокий склон и почти с лихорадочной поспешностью начал подниматься. Ему начинало казаться, что насмешка в неподвижных глазах орла, быть может, имела свое основание.

Орел пошевелился лишь тогда, когда Хорнер одолел крутизну и, задыхаясь и дрожа, но с торжествующим видом, достиг подножия сосны. Тогда птица медленно и как бы с пренебрежением распростерла крылья, словно желая показать, что лишь отвращение к непрошеному посетителю, а не страх перед ним заставляют ее удалиться. Она широкими мощными взмахами поднялась над пропастью и, описывая в воздухе огромную спираль, утонула в необъятной синеве. Прислонясь к выцветшему, шероховатому стволу сосны, Хорнер несколько минут смотрел на этот величественный полет, собираясь с духом и глубоко вдыхая холодный живительный воздух. Потом он повернулся и осмотрел гору.

Там находилось оно – то гнездо, в поисках которого он так далеко зашел. Оно было все на виду и лежало в сотне шагов от человека. Однако на первый взгляд, казалось, не было надежды добраться до гнезда. Трещина, отделявшая выступ, на котором оно лежало, от выдававшейся вперед скалы, увенчанной сосной, имела в ширину не более двадцати футов. Но, казалось, дно этой трещины находилось где-то далеко, в самых недрах горы. В этом месте было невозможно перейти через трещину. Но Хорнер верил, что на свете нет такого препятствия, которое нельзя было бы преодолеть, или перешагнув через него, или обойдя его, и что нужно только настойчиво поискать выхода. Он с трудом продвигался вперед вокруг склона, вниз по изрытой покатости, через узкий, головокружительный выступ – так называемое «седло» – прямо к другому углу склона, обращенному на юго-восток. Цепляясь за скалу пальцами ног и одной рукой, а рукавом другой утирая катившийся со лба пот, он поднял глаза и увидел заслонивший всю высь величественный горный массив, вершиной тянувшийся к небу.

Но эта величественная картина нисколько не устрашила Хорнера.

– Здорово! – воскликнул он, усмехаясь от радости. – Я обошел тебя. Это верно, как смерть!

Теперь весь мир, лежавший под ним, терялся в необъятной дали. И только часть горы, простиравшаяся прямо над ним, была доступна его зрению. Ему нужно было теперь подниматься все прямо вверх, быть может, футов на сто пятьдесят, потом обогнуть гору с левой стороны, если удастся, и спуститься к гнезду сверху. Мимоходом он решил, что обратное путешествие можно сделать и с другой стороны горы – с любой, но только не с той, которую он так опрометчиво избрал своим путем.

Эти последние сто пятьдесят футов показались Хорнеру целой милей. Но под конец он понял, что поднялся достаточно высоко. Подъем стал легче. Он подошел к узкому выступу, по которому он легко мог двигаться боком, держась за скалу. Выступ сразу сделался шире и образовал проход.

Дальше он мог идти почти без труда.

У его ног необъятным амфитеатром раскинулась обширная дикая пустыня с мрачной зеленью сосновых лесов, перевитых серебристыми лентами горных каскадов. Это была та первобытная природа, которую он так близко знал. Но никогда раньше не видел он ее во всем ее величии. В течение нескольких минут он испытывал благоговейное изумление перед тем, что ему открылось. Когда наконец он решился отвратить взор от этого величественного зрелища, он увидел у ног своих, шагах в десяти или двенадцати, орлиное гнездо.

Нечего было властителю воздуха особенно гордиться архитектурой своего гнезда, – это был просто пучок хвороста, коры и жесткой травы, видимо, без всякого плана набросанных на узком выступе. Однако сооружение это так искусно было вдавлено в расщелины скалы, так ловко соткано, что против него был бы бессилен самый лютый ветер. Это был безопасный трон, который не могли разрушить никакие бури.

Наполовину приподнявшись, на краю гнезда сидели два орленка, почти взрослые и настолько оперившиеся, что Хорнер изумился, почему они не взлетели при его приближении.

Он не знал, что период беспомощности молодых орлят длится и за пределами их возмужалости, когда они кажутся уже такими же взрослыми, как их родители. Это было для него неожиданностью так же, как и то, что и цветом они совершенно не походили на родителей: они были сплошь черные с головы до ног, а у их отца – коричневые перья, белоснежная голова, шея и хвост.

Так он стоял и смотрел. И наконец понял тайну редко встречающегося «черного орла». Однажды ему удалось увидеть одного черного орла, когда он тяжеловесно пролетал над верхушками деревьев, И он вообразил тогда, что открыл новую породу орлов. Теперь он пришел к вполне правильному заключению, что это был просто птенец.

Птенцы смотрели на него с таким же любопытством, как и он на них. Бесстрашно рассматривали они его неподвижными желтыми глазами из-под плоских нахмуренных бровей, наполовину подняв верхнюю часть крыльев.

Хорнер расположился на выступе и, склонив лицо вниз, изучал отвесную скалу под собою. Он искал путь к гнезду.

Он не знал, что будет делать, когда найдет его. Может быть, если предприятие это окажется исполнимым, он возьмет одного орленка и займется его приручением. Он надеялся вдумчивым исследованием пополнить свои далеко недостаточные познания об орлах.

Он осторожно спускался с выступа, ощупью ступая по скалистой, обманчивой почве, когда воздух наполнился вдруг шумом мощных крыльев. Резкий удар твердого крыла с такой силой обрушился на него, что он потерял точку опоры на выступе. С криком ужаса, заставившим нападающего на него отшатнуться, он полетел вниз и упал прямо в гнездо.

Только это и спасло его от мгновенной смерти. Гибкое и эластичное гнездо ослабило силу его падения. Упругие прутья подбросили его вверх, и он кубарем покатился вниз по крутому склону, ударяясь о камни.

 

Крики орла звучали у него в ушах, а сердце его болело при мысли о том, что последний раз в жизни он видит этот залитый солнцем мир, который точно в круговороте мелькал перед его омраченным взором. Вдруг, к изумлению своему, он почувствовал толчок, и его снова подбросило вверх. В отчаянии схватился он за куст, расцарапавший ему лицо, и неподвижно распростерся на земле. В этот миг над самой своей головой он увидел огромные крылья и грозные когти орла. Затем птица с хриплым криком быстро поднялась в воздух. Падая, он задел одного из молодых орлят, выбросил его из гнезда и увлек с собой до небольшого выступа, который так кстати дал ему приют.

Прошло довольно много времени, а он все лежал в том же положении, в отчаянии обхватив куст и пристально смотря вверх. Там он увидел двух орлов. Они кружились в сильном возбуждении и, пронзительно крича, смотрели вниз на него. Один край гнезда, разрушенный его падением, свешивался с выступа футах в тридцати над ним. Сила разума постепенно возвращалась к нему. Он осторожно повернул голову, чтобы посмотреть, не грозит ли ему опасность упасть, если он отпустит куст, за который держится. Все тело его ныло и болело. Но несмотря на это, он громко рассмеялся, увидя, что куст, на котором он в таком отчаянии повис, рос на небольшой углубленной площадке, с которой он ни в коем случае не мог упасть. При странных звуках непонятного им человеческого смеха орлы на несколько минут замолкли и, описывая круги, поднялись вверх.

С большими усилиями и испытывая сильную боль, Хорнер сел и осмотрел, насколько серьезны были его ушибы. Одна нога его почти не двигалась. Он ощупал ее всю и пришел к заключению, что перелома в ней нет. Тяжким бременем казались ему также левая рука и плечо, и он поражался тому, сколько ушибов и вывихов может поместиться на человеческом теле средних размеров. Убедившись, однако, в том, что поломанных костей у него нет, он почувствовал бесконечное облегчение. Стиснув зубы, он оглянулся кругом, чтобы выяснить свое положение.

 

II

 

Выступ скалы, на котором он нашел себе приют, имел около пятидесяти или шестидесяти футов в длину и круто обрывался со всех сторон. В ширину он имел около двадцати пяти футов, и гладкая поверхность его кое-где образовала углубление с мягким грунтом в скалистом ложе. Две или три темно-зеленых сосны, выросших из занесенного сюда семени, стройная серебристая молодая березка, один или два пучка травы, прибитой ветром, и несколько кустов колокольчиков, лазурных, как небо над ними, смягчали наготу этой террасы, так высоко вздымавшейся над землей. На задней ее стороне ковер сочной травы и небольшое количество влаги на скале указывали ту впадину, откуда просачивалась тонкая струя источника, которая несла жизнь этому одинокому оазису среди гранита.

На самом дальнем краю утеса сидел упавший молодой орел и с диким ужасом смотрел на Хорнера. Почти с нежностью Хорнер заметил, что и птица, несмотря на свои крылья, оказалась потерпевшей в этом деле. Одно из ее черных крыльев не так свободно прилегало к телу, как другое. Он надеялся, что оно не сломано. Размышляя об этом, он настолько обессилел от боли, что откинулся назад и долго лежал, пристально смотря на орлов, которые все еще встревоженно кружились над гнездом. В изнеможении он полузакрыл глаза и задремал. Когда он снова открыл их, солнце было низко и подвинулось далеко. Выступ находился уже в тени. Голова его работала теперь совершенно ясно. Он решил добраться назад к челноку. С мучительным усилием он дотащился до края террасы и заглянул вниз. В этом месте спуск не был отвесным, и высота его равнялась приблизительно ста футам. Владей он вполне своими силами, он и тогда нашел бы его достаточно трудным. В настоящем же состоянии – он ясно это понимал – приступить к нему было все равно, что с разбегу броситься вниз.

Он не потерял, однако, присутствия духа и медленно пополз назад, к другому концу террасы, где сидел молодой орел и неотступно смотрел на него. При его приближении птица распустила крылья, как бы собираясь подняться вверх и испытать стихию, которой она еще не научилась управлять.

Но одно крыло ее повисло, словно раненое, и было ясно, что эта попытка стала бы для нее роковой. Злобно раскрыв клюв, она вприпрыжку направилась на другой конец террасы. Но теперь, однако, Хорнеру было не до птицы.

Он смотрел вниз с крутизны, и ему стало ясно, что этот выступ, вначале показавшийся ему спасительным убежищем, на самом деле был тюрьмой и легко мог стать ему и могилой.

Прислонясь к скале и скрежеща зубами от боли, он старался сосредоточить внимание над задачей, стоявшей перед ним. Неужели ему придется умереть от голода на этой одинокой вершине, прежде чем он достаточно оправится, чтобы спуститься вниз? Эта мысль пробудила в нем упорную решимость. Он будет жить – в этом все дело. Он оправится, и тогда спуск будет для него пустяком. Он стал думать о том, как достигнуть своей цели. Во всяком случае, здесь была тонкая струя источника, просачивавшаяся из скалы. Питья у него будет достаточно. А пища будет. Ведь он не на голой скале! Здесь в его распоряжении было немного травы и корни растений и кустов. С их помощью человек может сохранить себе жизнь, лишь бы у него хватило воли. А в крайнем случае здесь был молодой орел. Мысль об этом, однако, мало привлекала его. Не жадными глазами голодного человека, а скорее с чувством доброжелательства взглянул он на своего товарища-пленника, неподвижно сидевшего на другом конце выступа.

– Будет жестокостью, товарищ, если в конце концов мне придется тебя съесть! – пробормотал он, и лицо его исказилось кривой усмешкой. – Мы оба сидим в одной дыре, и, пока я в силах, я буду поступать честно.

В то время как он предавался своим размышлениям, над головой его пронеслась большая тень, и, взглянув вверх, он увидел одного из орлов, низко парившего над выступом. Это был самец, его старый знакомый. Он пристально смотрел на него из-под своих черных бровей. Озабоченный только тем, как бы накормить своего птенца, он нес в своих когтях большую рыбу. Но орел не решился приблизиться к этому загадочному человеку, который сумел проникнуть в его гнездо, как будто бы и он обладал крыльями. Хорнер лежал неподвижно, как камень, полузакрыв веки, и наблюдал. Молодой орленок, увидев пищу так близко от себя и криком выражая нетерпение, широко раскрыл клюв. В то же время мать, более пугливая и менее решительная, чем ее супруг, с резкими криками кружилась в отдалении, словно хотела предостеречь от опасности. Наконец огромная птица, не в силах более противостоять призывам своего голодного птенца, устремилась вниз, сбросила ему рыбу прямо в когти и, быстро взмахивая крыльями, отлетела в сторону.

Глубокий вздох вырвался из груди Хорнера, когда он увидел, как орленок с жадностью набросился на свою добычу, терзая ее и проглатывая куски целиком.

– А вот и я, – сказал он. – Когда мне захочется есть, я вступлю с тобой в товарищество, и тебе нечего будет мне возразить!

После того как Хорнеру пришла в голову эта мысль, он боялся только одного, что пленник его внезапно настолько окрепнет, что в состоянии будет летать и тогда его покинет. Охваченный тревожными думами об этом, он не состоянии был больше лежать неподвижно. В кармане он всегда носил пучок крученых бечевок для ловли лососей и кусок медной проволоки для поимки кроликов. Он решил поймать молодого орла и крепко привязать его к кусту.

Сначала он хотел сейчас же взяться за это предприятие. С мучительным усилием старался он снять тяжелую шерстяную охотничью куртку, намереваясь воспользоваться ею так же, как пользуется тореадор своим плащом, чтобы опутать опасные для него когти противника. Потом он пополз к противоположному концу выступа и старался прижать пленника к стене. На это, однако, у него не хватило проворства. Вскрикнув и взмахнув крыльями, птица от него увернулась. Тогда он решил, что будет лучше отложить исполнение плана до завтра. Ползком дотащился он до впадины около куста, служившей ему ложем, и в полном изнеможении опустился на землю. Только резкий холод на закате принудил его снова накинуть на себя охотничью куртку, но долго ему это не удавалось.

Прерывистый сон на жестком ложе усилил боль в ушибленных местах. На рассвете он вновь увидел самца-орла, прилетевшего на этот раз более смело и решительно, чтобы покормить пленника. После того как он улетел, Хорнер попытался двинуться с места, но ночной холод и суровость ложа совершенно лишили его сил. Лишь после того как солнце поднялось высоко и насквозь его прогрело, после долгих упражнений почувствовал он, что тело его в состоянии ему служить.

Тогда он снова снял свою куртку и принялся ловить гневную птицу, которую он избрал своей спасительницей.

Хотя каждое движение причиняло ему боль не менее жестокую, чем накануне днем, он теперь окреп и мог лучше владеть своим телом. Прежде чем приступить к охоте, он отрезал кусок куртки, чтобы обкрутить им ногу орленка и таким образом крепко привязать его, не поранив. Птица вдруг стала ему очень дорога.

Он приближался к ней с большой осторожностью, держась боком к выступу, чтобы добыче его осталось возможно меньше простора для бегства. Когда он приблизился, птица обернулась и остановилась прямо против него, с угрожающим видом подняв свое здоровое крыло и широко открыв свой внушительный клюв. Держа куртку наготове, чтобы в удобный момент ее набросить, Хорнер осторожно пополз вперед. Он был настолько поглощен своим делом, что почти не чувствовал боли в ноге, хотя в сущности волочил ее за собой. А молодой орел не двигался с места и не спускал с него глаз, суровых и острых, как стекло.

Вдруг легкий трепет пробежал по всему телу птицы. Она съежилась, взъерошив перья, и опытный, осторожный взгляд Хорнера заметил, что она готова отскочить в сторону. Тогда, держа куртку за рукав, он быстрым движением швырнул ее вперед. По счастливой случайности, на которую он вовсе не рассчитывал, куртка при падении раскрылась и упала прямо на шею и больное крыло птицы, совершенно ошеломив и ослепив ее. С оглушительным криком она подпрыгнула в воздухе, выпустив когти и бешено царапаясь ими. Но Хорнер в мгновение ока схватил ее за другое крыло и, пригнув его вниз, налег на нее, чтобы обезвредить ее грозные когти. Один раз они все же вонзились в его ушибленную ногу, но нога без того так сильно болела, что ему было все равно. В одну минуту он связал своего беспомощного пленника и потащил его к крепкому кусту на середине площадки. Здесь он обмотал ногу орленка лоскутком своей фланелевой куртки и, обкрутив ее куском проволоки, благополучно привязал к кусту вдвойне скрученной веревкой в несколько ярдов длины.

Когда он, довольный, кончил это дело и занялся своей курткой, в голове его блеснула мысль о том, какое было счастье, что не было при этом стариков-орлов, чтобы помешать ему. Он взглянул вверх и увидел мрачную тень, с быстротою молнии ринувшуюся вниз из небесной синевы. Он едва успел опрокинуться на спину, приподняв руку, чтобы защитить свое лицо и ногу, чтобы отразить нападение. Воздух наполнился шумом этого молниеносного полета. Невольно он полузакрыл глаза. Но удара не последовало, только волна воздуха хлестнула ему в лицо. Не осмеливаясь вступить в открытый бой, хотя и готовый обороняться, орел, уже приблизившись футов на пять к выступу, распростер свои крылья, взвился вверх и там повис, испуская грозные крики. Хорнер увидел, что это была самка, и погрозил ей кулаком.

Если бы это был его старый знакомец и противник самец, то он не отделался бы так легко.

В замешательстве и горе мать опустилась в гнездо, рядом со вторым орленком. Тогда, не спуская с нее глаз, на случай, если бы она возобновила свое нападение, Хорнер ловко стащил с молодого орла свою куртку и пополз обратно, избежав злобного удара когтей своего гневного пленника. Напрасно орленок дергал веревку и кусал проволоку. Наконец он, по-видимому, понял, что все его усилия ни к чему не приведут. Он сел, неподвижный, как скала, и, не мигая, стал пристально смотреть на своего тюремщика.

Через час, когда солнце уже нагрело воздух и Хорнер, утолив свою жажду из источника, напрасно пытался насытиться корнями трав, вновь появился самец-орел. Тяжело взмахивая крыльями, он летел с самого далекого конца озера. В когтях у него болталась какая-то добыча, и Хорнер тотчас же увидел, что это была утка.

– Отлично, – пробормотал он. – Я всегда гораздо больше любил птицу, чем рыбу.

Приблизившись, орел, по-видимому, заметил, что положение орленка изменилось. Он медленно кружился несколько минут в воздухе, пронзительно крича, словно о чем-то спрашивал. Призывы птенца заставили его, однако, спуститься и отдать ему добычу. Хорнер тотчас же пополз к орленку. Тот уже раздирал теплое тело добычи на части. Злобная и голодная птица, казалось, собиралась бороться за свои права. Однако последний урок, полученный ею от непобедимого ее властелина, внушал ей страх перед ним. Внезапно она отскочила в сторону, насколько это позволяла веревка. Хорнер подобрал растерзанную добычу. Тем временем аппетит его прошел. Он еще не настолько проголодался, чтобы есть сырое мясо. Бросив добычу обратно ее законному хозяину, он с трудом потащился обратно, чтобы накопать себе корней.

Орел стал регулярно прилетать каждые три или четыре часа с пищею для пленника. Иногда это была рыба – форель, или держи-ладья, или серебристый головач, – иногда утка или тетерев, иногда кролик или мускусная крыса. Всегда прилетал самец с зловещей черной полосой на белой голове, и всякий раз Хорнер считал своей обязанностью сразу отбирать добычу от злобного птенца. Но он не в состоянии был есть сырую рыбу и швырял ее обратно. Наконец после полудня, на третий день плена, он внезапно обнаружил, что не сырое мясо, а корни трав возбуждают в нем тошноту. Всматриваясь в красивую озерную форель, он вспомнил, что где-то читал, будто сырая рыба – прекрасное питание. Несмотря на брезгливость, он с такой жадностью набросился на большую форель, так хорошо пообедал, что оставил своему пленнику только голову и хвост.

– Ничего, товарищ! – сказал он серьезно. – В следующий раз я честно произведу дележ. Ведь в прошлый раз ты получил больше, чем тебе полагается.

Но птица была настолько обижена, что долгое время и смотреть не хотела на эти остатки и съела их лишь тогда, когда Хорнер отвернулся в сторону.

После этого Хорнер без угрызений совести брал свою долю пищи от пленника, будь то рыба, мясо или птица. Хорнер питался неплохо и быстро выздоравливал. Самец-орел настолько привык к присутствию Хорнера, что опускался на землю около пленника и с угрозой в холодных глазах вызывающе смотрел на человека. Часто, чтобы обеспечить себе свою долю на пиршестве жадного орленка, Хорнер должен был отгонять отца. А мать по-прежнему находилась во власти своей подозрительности. Сидя на верхнем краю выступа, отдаваясь заботам о своем другом птенце, она от времени до времени испускала крики, полные угроз и проклятий, но никогда не решалась приблизиться.

Прошла целая неделя. Над вершиной чередой проходили ясные дни и темные ночи. Хорнер настолько поправился, что стал подумывать о том, как бы спуститься вниз. Его рука и плечо зажили, но нога его, несмотря на постоянное растирание и прикладывания к ней сырой земли, все еще находилась в беспомощном состоянии. Она не могла выдержать тяжести его тела. Первая же попытка его спуститься показала ему, что он не должен слишком торопиться. Прошло еще около недели, прежде чем он почувствовал уверенность в том, что может совершить страшный спуск вниз. Тогда он подумал об орленке, невольном его спасителе. После серьезной борьбы с орленком, знаки которой он в течение нескольких месяцев носил на руках и ногах, он снова поймал его и осмотрел поврежденное крыло. Поломано оно не было, и он увидел, что владелец его в свое время в состоянии будет прекрасно летать, быть может, далее скорее своего более счастливого брата, оставшегося в гнезде наверху. Довольный результатами своего осмотра, он развязал все путы и отскочил назад, чтобы избежать клюва и когтей птенца.

Злобный молодой орел нисколько не изумился своему внезапному освобождению. Вприпрыжку он направился к дальнему концу выступа, а Хорнер, взяв обратно куртку, оказавшуюся столь полезной для него, приготовился к спуску с горы, на которую он так неосторожно рискнул подняться около двух недель тому назад. На краю обрыва он взглянул вверх, чтобы посмотреть на самца-орла, низко кружившего над ним. В неподвижных желтых глазах птицы, устремленных на него, он прочел все тот же знакомый ему вызов.

– Ты одержал победу! – сказал Хорнер, отвешивая невозмутимой птице почтительный поклон, – Должен отдать тебе справедливость, в тебе много благородства, и я благодарю тебя за твое радушие.

Было еще раннее утро, когда Хорнер приготовился спуститься с горы. И уже смеркалось, когда он достиг озера. Усталый и измученный, он бросился на землю и растянулся рядом со своим челноком. Мчались мгновения. Порою одолевавшая его усталость сменялась приступами полного изнеможения, и снова необъятная безмолвная бездна охватывала его. Казалось, будто силы этой одинокой горной вершины так долго щадили его лишь для того, чтобы под конец неумолимо его раздавить. И все-таки силою неукротимого человеческого духа он вышел победителем из этой борьбы. Но никогда впоследствии он без содрогания не мог вспомнить об этом ужасном спуске. Более трех дней провел он на берегу озера, восстанавливая свои силы и укрепляя нервы, прежде чем решился продолжать свой путь вниз по порогам буйной реки к поселку. И часто, среди дня, он посылал свой привет огромной гордой птице с белоснежной головой, кружившей в далекой синеве или устремлявшей с высокой сосны, которая служила ей сторожевой башней, пристальный взор на солнце.

 

III

 

 

Два или три года спустя Хорнеру пришлось побывать в большом городе, за много сотен миль от седой вершины Плешивой горы. Ему было поручено доставить на выставку челноки, лыжи и другие изделия его земляков, жителей лесов. Руководимый отчасти инстинктом, он в первое же свободное утро отправился в парк, где содержались дикие пленники, неукротимые изгнанники природы.

Туда стекались толпы народа, чтобы посмотреть на них сквозь железную решетку.

Бесцельно бродя по парку, он прошел мимо странного оленя, похожего на козла, который не показался ему интересным. Потом он очутился у загородки, заключавшей самца-лося, двух самок и годовалого теленка. Непривлекательный на вид теленок, казалось, был вполне доволен окружающей обстановкой. Самки имели унылый вид. Шерсть их так вылезла, что можно было подумать, будто она изъедена молью. Но откормлены они были хорошо. Зато на него произвел сильное впечатление величественный самец-лось, покрытый густой шерстью, с темными плечами и внушительным лбом, на котором уже виднелись бугры – будущие рога. Великолепное угрюмое животное стояло среди членов своей семьи, но, казалось, совершенно не замечало их и смотрело куда-то через них вдаль. Высоко подняв свою длинную чуткую морду, чтобы уловить дыхание холодного ветра, дувшего с севера, и, полузакрыв глаза, он, как казалось Хорнеру, не видел проволок своей решетки. Он созерцал холодные темно-зеленые сосновые чащи севера, выцветшие сухие деревья пустыни, где гуляет лишь ветер, широкие листья водяных лилий, плавающих по тихой воде заводей, и плоские озера, вода которых алеет в лучах заходящего солнца.

– Позор, – ворчал Хорнер, – держать такого красавца в клетке, годной для цыплят.

И, охваченный тоской по запаху родных еловых лесов, он чувствовал себя таким же пленником.

В этом состоянии духа он подошел к большой клетке с куполообразной крышей, содержавшей ястребов и орлов. Это было грязное, запущенное место с несколькими засохшими деревьями, производившими жуткое впечатление. Деревья были воткнуты в землю для того, чтобы убедить пленников, будто они на свободе. Хорнер бросил на них быстрый взгляд и поспешил пройти мимо, взбешенный видом этих могучих крылатых странников небес, осужденных в унылом однообразии влачить свои дни. Но, поравнявшись с клеткой, он внезапно остановился, и, странно, дрогнули все струны его сердца. Он заметил большого белоголового орла, неподвижно и мрачно сидевшего на засохшем сучке у самой решетки и, не спуская глаз, смотревшего не на нее, а прямо на солнце.

– Чепуха! Это невозможно! В мире есть миллионы белоголовых орлов! – с досадой пробормотал Хорнер.

Орел сидел, повернув к нему правую сторону головы, которая была бела, как снег. Хорнер повторял самому себе, что было бы величайшей глупостью думать, будто бы этот гордый пленник, сквозь решетку неподвижно созерцавший солнце, был его старый друг с Плешивой горы. Но что-то в глубине его сердца настойчиво говорило ему, что это он. Если бы только птица повернула голову! Наконец Хорнер вложил в рот два пальца и так пронзительно свистнул, что прохожие с неодобрением на него посмотрели. А случайно проходивший мимо полисмен подошел поближе, чтобы удостовериться, не подал ли кто сигнал о помощи.

Но Хорнер не заметил того внимания, которое он возбудил в окружающих. В ответ на его призыв орел медленно, точно в раздумье, повернул голову и спокойно посмотрел ему прямо в глаза. О да, вот эта странная черная полоса над левым глазом и все тот же непоколебимый вызов во взгляде, который не сломили ни поражение, ни плен!

Хорнер едва не вскрикнул от жалости к птице, ставшей родной его душе. Долгие дни, в лютых муках проведенные на горной вершине, одинокой и обвеянной ветром, ослепительный блеск солнца, огромная мрачная птица, сохранившая ему жизнь, – все эти воспоминания толпой нахлынули на него.

– Подожди, старый товарищ! – пробормотал он, как можно ближе придвигаясь к решетке. – Я не допущу такого позора! Я хочу знать, кто сыграл с тобой эту шутку. Не волнуйся! Я выведу тебя отсюда, если бы даже для этого потребовался мой годовой заработок. Подожди!

И, крепко стиснув зубы, он отвернулся и вышел из сада. Орел не должен провести здесь ни минуты больше.

Решение Хорнера было непоколебимо, но он не представлял себе всех трудностей, с которыми ему предстояло столкнуться. Прежде всего ему объявили, что птица не продажная – ни за какую цену. В эту ночь он лег спать в безумной скорби, разочарованный и обманутый в своих надеждах. Однако усилия, которые он прилагал к этому делу, и злобная страстность, с которой он протестовал против всего, вывели наружу кое-что из пережитого им. А так как его история была интересна, ее довели до сведения председателя общества, которое содержало зоологический парк.

Это был естествоиспытатель в лучшем смысле этого слова, вовсе не из тех ученых педантов, для которых все естествознание сводится к классификации костей или зубов. На него рассказ о Хорнере произвел сильное впечатление. Прежде чем Хорнер успел вполне определенно решить, раздобыть ли ему приказ об освобождении своего пленного друга или совершить кражу со взломом клетки, пришла бумага, приглашавшая его на переговоры в контору председателя.

Весь сияющий ушел Хорнер с этого свидания. Теперь он убедился в том, что здесь, в городе, как и у него на родине, можно найти сердечных и разумных людей. Он согласился уплатить обществу столько, сколько могла стоить замена пленника другим экземпляром того же рода. И в кармане он держал приказ – немедленно выдать орла ему на руки.

С восхищением он смотрел, как искусно сторож справился с опасным пленником, отделавшись в этой короткой схватке лишь царапиной. Величественную птицу связали бесцеремонно, как индюка. Надев ей на голову колпак, опутав злобные когти и крепко завязав крылья, парившие некогда в небесной глубине, ее передали избавителю. Хорнер завернул орла в одеяло и понес под мышкой, словно узел со старой одеждой.

За окраиной города Хорнер еще раньше заметил высокий скалистый холм, стоявший особняком и показавшийся ему подходящим для намеченной им цели. Он нанял городской экипаж и около часа ехал вперед с узлом на коленях. Мало кто мог бы представить себе, сколько поэзии, свободолюбия и воспоминаний скрыто было в этом обыкновенном свертке на коленях человека с сухощавым лицом и серыми глазами. У подножия холма, среди пустынного и неровного выгона, Хорнер сошел с экипажа. Он направился к скалистому склону тропинками, протоптанными козами, через обнаженные овраги и изрытые горные кряжи. И наконец достиг одинокой крутой скалы. Отсюда видны были в отдалении лишь крыши домов, мачты и мосты, а где-то далеко-далеко ярко сверкало море.

Это место понравилось ему. На вершине скалы он осторожно освободил своего пленника из пут и, выпустив его на волю, отскочил назад с почтением и любопытством на лице. Огромная птица села, выпрямившись, потом наполовину приподнялась и распустила крылья как бы для того, чтобы восстановить равновесие. Затем она бесстрашно посмотрела Хорнеру в глаза и медленным взором окинула пространство вокруг себя и над собой. Казалось, она хотела удостовериться, что перед нею нет железных прутьев, о которые она могла бы удариться крыльями. Так сидела она с полминуты. Потом с недостойной героя торопливостью она во всю ширину распростерла крылья и бросилась с утеса. Несколько секунд она летела с трудом, точно крылья ее отвыкли от полета. Но вскоре взмахи их приобрели свойственный им ритм. Описывая спираль, орел все выше и выше взвивался вверх, а Хорнер, полный радостного сочувствия к нему, наблюдал за его полетом. Наконец орел превратился в точку, кружащуюся среди бледной синевы неба. Тогда он внезапно переменил направление и быстро полетел прямо на северо-восток. Скоро он скрылся из виду.

Хорнер глубоко вздохнул. Трудно сказать, был ли это вздох грусти или радости.

– Твои золотистые глаза могут издалека заметить молнии, товарищ, – пробормотал он, – но даже и ты не в силах увидеть вершину Плешивой горы на таком расстоянии. Ты, вероятно, прозрел ее своим сердцем, если так прямо направляешься к ней.

 

 

Предыдущая статья:ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА СЕРОЙ РЫСИ Следующая статья:СЕРЫЙ ВОЖАК
page speed (0.0151 sec, direct)