Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Изучение языков

Упражнение 7, При чтении текста вдох делается после каждой строчки. Если трудно п..  Просмотрен 13

 

При чтении текста вдох делается после каждой строчки. Если трудно произнести медленно целую строку в распевной интонации на одном дыхании, то нужно ускорить темп, но не делать вдох внутри строчки.

 

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Путники, снова в свою колесницу блестящую ставши,

Быстро на ней со двора через портик помчалися звонкий,

Часто коней погоняя, и кони скакали охотно,

Пышных равнин, изобильных пшеницей, достигнув, они там

Кончили путь, совершенный конями могучими быстро;

Солнце тем временем село, и все потемнели дороги. (Гомер.)

И сел он писать свое завещанье, души не боясь расплескать:

"Царь, я отправился тайно на поиск того, кого должен искать,

Я не могу не встретиться снова с тем, кто достоин любви.

Стань для меня хоть немножечко богом, прости и благослови.

 

Знаю, что ты меня не осудишь, знаю – поймешь до конца,

Бросить любимого друга – мудрость, достойная лишь подлеца.

Дерзну напомнить слова Платона, которые так хороши:

"Ложь и двуличье вредны для тела, но больше всего – для души".

 

Ложь – источник всех наших несчастий, наших скорбей и утрат.

Как же могу я покинуть друга, который родней, чем брат?

Какая польза от знаний, если отдельны от действий они?

Стоит ли, право, учиться у солнца, чтобы прожить в тени?

 

Читал, что апостолы говорили про истинную любовь?

Слова, вошедшие в разум, бессильны, всесильны – вошедшие в

"Любовь людей возвышает", – все книги трезвонят, как бубенцы.

Но как убедить мне в этом несчастных, которые просто скопцы?

 

Создавший меня подарил мне силу всегда побеждать врагов.

Он сам – незримая сила бессильных, униженных, бедняков.

Бог, как богу и подобает, смертью не победим,

Он одного может сделать сотней, сотню сделать одним.

 

Что не угодно ему – не свершится. Тяжек его запрет.

Фиалка блекнет, и роза вянет, забыв про солнечный свет.

Но, к сожаленью, чудо дружбы – редкое волшебство.

Как мне стерпеть отсутствие друга, как мне прожить без него?

(Ш. Руставели, перевод Е. Евтушенко.)

 

Вечернее солнце катилось по жаркому небу,

И запад, слиянный с краями далекими моря,

Готовый блестящего бога принять, загорался;

В долинах, на холмах звучали пастушьи свирели;

По холмам, долинам бежали стада и шумели;

В прохладе и блеске катилися воды Алфея.

(А. Дельвиг.)

 

Нет боле сил терпеть! Куда ни сунься – споры,

И сплетни, и обман, и глупость, и раздоры

Вчера, не знаю как, попал в один я дом;

Я проклял жизнь мою. Какой вралей содом!

Хозяин об одной лишь музыке толкует;

Хозяйка хвалится, что славно дочь танцует;

А дочка, поясок под шею подвязав,

Кричит, что прискакал в коляске модной – Граф.

Граф входит. Все его с восторгом принимают.

Как мил он, как богат, как знатен – повторяют.

Хозяйка на ушко мне шепчет в тот же час:

"Он в Грушеньку влюблен: он всякий день у нас",

Но Граф, о Грушеньке никак не помышляя,

Ветране говорит, ей руку пожимая:

"Какая скука здесь! Какой несносный дом!

Я с этими людьми, божусь, для вас знаком;

Я с вами быть хочу, я видеть вас желаю,

Для вас я все терплю и глупости прощаю".

(В. Пушкин.)

Жил-был царь Берендей до колен борода. Уж три года

Был он женат и жил в согласье с женою; но все им

Бог детей не давал, и было царю то прискорбно.

Нужда случилась царю осмотреть свое государство,

Он простился с царицей и восемь месяцев ровно

Пробыл в отлучке. Девятый месяц в исходе, когда он

К царской столице своей подъезжая, на поле чистом

В знойный день отдохнуть рассудил, разбили палатку;

Душно стало царю под палаткой, и смерть захотелось

Выпить студеной воды; но поле было безводно...

(В.

Жуковский.)

 

Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний,

Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?

Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,

Плату принявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

(А. Пушкин.)

 

Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно

Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!

Пустынно мерцает померкшая звездная люстра,

И лодка моя на речной догнивает мели.

 

И храм старины, удивительный, белоколонный,

Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, –

Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,

Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..

 

О сельские виды! О, дивное счастье родиться

В лугах, словно ангел, под куполом синих небес!

Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица,

Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

(Н. Рубцов.)

 

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,

Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.

Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится,

Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

 

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,

Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,

Эту молнию мысли и медлительное появленье

Первых дальних громов – первых слов на родном языке.

 

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,

И стекает по телу, замирая в восторге, вода,

Травы падают в обморок, и направо бегут и налево

Увидавшие небо стада.

 

А она над водой, над просторами круга земного,

Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.

И, играя громами, в белом облаке катится слово,

И сияющий дождь на счастливые рвется цветы. (Н. Заболоцкий.)

 

Тщетно меж бурною жизнью и хладною смертью, философ,

Хочешь ты пристань найти, имя даешь ей: покой.

Нам, из ничтожества вызванным творчества словом тревожным,

Жизнь для волненья дана: жизнь и волненье – одно.

Тот, кого миновали общие смуты, заботу

Сам вымышляет себе: лиру, палитру, резец;

Мира невежда, младенец, как будто закон его чуя,

Первым стенаньем качать нудит свою колыбель! (Е. Баратынский.)

 

Ах, чудное небо, ей-богу, над этим классическим Римом!

Под этаким небом невольно художником станешь.

Природа и люди здесь будто другие, как будто картины

Из ярких стихов Древней Эллады.

Ну вот, поглядите: по каменной белой ограде разросся

Блуждающий плющ, как развешанный плащ иль завеса;

В средине, меж двух кипарисов, глубокая темная ниша,

Откуда глядит голова с преуродливой миной

Тритона. Холодная влага из пасти, звеня, упадает.

К фонтану альбанка (ах, что за глаза из-под тени

Покрова сияют у ней! что за стан в этом алом корсете!),

Подставив кувшин, ожидает, как скоро водою

Наполнится он, а другая подруга стоит неподвижно,

Рукой охватив осторожно кувшин на облитой

Вечерним лучом голове... Художник (должно быть, германец)

Спешит срисовать их, довольный, что случай нежданно

В их позах сюжет ему дал для картины, и вовсе не мысля,

Что я срисовал в то же время и чудное небо,

И плющ темнолистый, фонтан и свирепую рожу тритона,

Альбанок и даже – его самого с его кистью! (А. Майков.)

Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!

Вечно носились они над землею, незримые оку.

Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса!

Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,

Ласковый, царственный взор из-под мрака бровей громоносных?

Нет, то не Гете великого Фауста создал, который

В древнегерманской одежде, но в правде глубокой, вселенской,

С образом сходен предвечным своим от слова до слова.

Или Бетховен, когда находил он свой марш похоронный,

Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов,

Плач неутешной души над погибшей великою мыслью,

Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса?

Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве,

Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья.

Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,

Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света,

Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать.

Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово,

Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивленный.

О, окружи себя мраком, поэт, окружися молчаньем,

Будь одинок и слеп, как Гомер, и глух, как Бетховен,

Слух же душевный сильней напрягай и душевное зренье,

И как над пламенем грамоты тайной бесцветные строки

Вдруг выступают, так выступят вдруг пред тобою картины,

Выйдут из мрака всё ярче цвета, осязательной формы,

Стройные слов сочетания в ясном сплетутся значенье...

Ты ж в этот миг и внимай, и гляди, притаивши дыханье,

И, созидая потом, мимолетное помни виденье! (А.К. Толстой.)

 

Раскинулось поле волнистою тканью

И с небом слилось темно-синею гранью,

И в небе прозрачном щитом золотым

Блестящее солнце сияет над ним;

Как по морю, ветер по нивам гуляет

И белым туманом холмы одевает,

О чем-то украдкой с травой говорит

И смело во ржи золотистой шумит.

Один я... И сердцу и думам свобода...

Здесь мать моя, друг и наставник – природа.

И кажется жизнь мне светлей впереди,

Когда к своей мощной, широкой груди

Она, как младенца, меня допускает

И часть своей силы мне в душу вливает.

(И. Никитин.)

 

Присутствие непостижимой силы

Таинственно скрывается во всем:

Есть мысль и жизнь в безмолвии ночном,

И в блеске дня, и в тишине могилы,

В движении бесчисленных миров,

В торжественном покое океана,

И в сумраке задумчивых лесов,

И в ужасе степного урагана,

В дыхании прохладном ветерка,

И в шелесте листов перед зарею,

И в красоте пустынного цветка,

И в ручейке, текущем под горою. (И.

Никитин.)

 

 

Лициний, добрый друг! Не лучше ли и нам,

Смиренно поклонясь Фортуне и мечтам,

Седого циника примером научиться?

С развратным городом не лучше ль нам проститься,

Где все продажное: законы, правота,

И консул, и трибун, и честь, и красота?

Пускай Глицерия, красавица младая,

Равно всем общая, как чаша круговая,

Неопытность других в наемну ловит сеть!

Нам стыдно слабости с морщинами иметь;

Тщеславной юности оставим блеск веселий:

Пускай бесстыдный Клит, слуга вельмож Корнелий

Торгуют подлостью и с дерзостным челом

От знатных к богачам ползут из дома в дом!

Я сердцем римлянин; кипит в груди свобода;

Во мне не дремлет дух великого народа.

Лициний, поспешим далеко от забот,

Безумных мудрецов, обманчивых красот!

Завистливой судьбы в душе презрев удары,

В деревню пренесем отеческие лары!

(А. Пушкин.)

 

Когда Невы, окованной гранитом,

Алмазный блеск я вижу в час ночной

И весело по освещенным плитам

Толпа людей мелькает предо мной –

Тогда на ум невольно мне приходит

Минувший век, когда среди болот,

Бывало, здесь чухонец бедный бродит,

Дитя нужды, болезней и забот,

Тот век, когда один туман свинцовый

Здесь одевал леса и небеса

И так была печальна и сурова

Пустынных вод холодная краса.

И с гордостью я вспоминаю тайной

Ум творческий Великого царя,

Любуяся на город колоссальный –

Прекрасное создание Петра.

(И. Никитин.)

 

 

Медлительной чредой нисходит день осенний,

Медлительно крутится желтый лист,

И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист –

Душа не избежит невидимого тленья.

Так, каждый день старается она,

И каждый год, как желтый лист кружится,

Все кажется, и помнится, и мнится

Что осень прошлых лет была не так грустна. (А. Блок.)

 

Мухи, как черные мысли, весь день не дают мне покою:

Жалят, жужжат и кружатся над бедной моей головою!

Сгонишь одну со щеки, а на глаз уж уселась другая,

Некуда спрятаться, всюду царит ненавистная стая,

Валится книга из рук, разговор упадает, бледнея...

Эх, кабы вечер придвинулся! Эх, кабы ночь поскорее!

 

Черные мысли, как мухи, всю ночь не дают мне покою:

Жалят, язвят и кружатся над бедной моей головою!

Только прогонишь одну, а уж в сердце впилася другая,–

Вся вспоминается жизнь, так бесплодно в мечтах прожитая!

Хочешь забыть, разлюбить, а все любишь сильней и больнее...

Эх! кабы ночь настоящая, вечная ночь поскорее!

( А. Апухтин.)

 

Затих утомительный говор людей,

Потухла свеча у постели моей,

Уж близок рассвет; мне не спится давно...

Болит мое сердце, устало оно.

Но кто же приник к изголовью со мной?

Ты ль это, мой призрак, мой ангел земной?

О, верь мне, тебя я люблю глубоко...

Как девственной груди дыханье легко,

Как светит и греет твой ласковый взгляд,

Как кротко в тиши твои речи звучат!

Ты руку мне жмешь – она жарче огня...

Ты долго и нежно целуешь меня...

Ты тихо уходишь... О, Боже! Постой...

Останься, мой ангел, останься со мной!

Ведь этих лобзаний, навеянных сном,

Ведь этого счастья не будет потом!

Ведь завтра опять ты мне бросишь едва

Холодные взгляды, пустые слова,

Ведь сердце опять запылает тоской...

Останься, мой ангел, мне сладко с тобой! (А. Апухтин.)

 

Муза в уборе весны постучалась к поэту,

Сумраком ночи покрыта, шептала неясные речи;

Благоухали цветов лепестки, занесенные ветром

К ложу земного царя и посланницы неба;

С первой денницей взлетев, положила она, отлетая,

Желтую розу на темных кудрях человека:

Пусть разрушается тело – душа пролетит над пустыней.

Будешь навеки печален и юн, обрученный с богиней.

(А. Блок.)

 

 

Тучи идут разноцветной грядою по синему небу.

Воздух прозрачен и чист. От лучей заходящего солнца

Бора опушка горит за рекой золотыми огнями.

В зеркале вод отразилися небо и берег,

Гибкий, высокий тростник и ракит изумрудная зелень.

Здесь чуть заметная зыбь ослепительно блещет от солнца,

Там вон от тени крутых берегов вороненою сталью

Кажется влага. Вдали полосою широкой, что скатерть,

Тянется луг, поднимаются горы, мелькают в тумане

Села, деревни, леса, а за ними синеется небо.

Тихо кругом. Лишь шумит, не смолкая, вода у плотины;

Словно и просит простора и ропщет, что мельнику служит,

Да иногда пробежит ветерок по траве невидимкой,

Что–то шепнет ей и, вольный, умчится далеко.

Вот уж и солнце совсем закатилось, но пышет доселе

Алый румянец на небе. Река, берега и деревья

Залиты розовым светом, и свет этот гаснет, темнеет...

(И. Никитин.)

 

Предыдущая статья:Упражнение 6, Упражнение делается в следующей последовательности: а) каждая строка .. Следующая статья:Упражнение 8, Прочитайте текст: а) выполняя содержащиеся в нем советы и добиваясь п..
page speed (0.0265 sec, direct)