Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Литература

День сардины, Сид Чаплин: 16 страница  Просмотрен 19

Я вернулся в свой подвал, обшарил его, заткнул пожитки бродяги в угол и ушел. Трудно было поверить, что я провел всю ночь в этом хлеву, и я удивлялся, как другие бродяги выдерживают так много ночей подряд — не с кем проститься утром, некого ждать вечером, — а потом вдруг я понял, что теперь это и мне предстоит. От этой мысли стало так тошно, что меня чуть не вырвало. Солнце грело тепло и ласково, но меня оно не радовало, а тут еще оказалось, что моего велосипеда нет, и это был последний удар. Если бы меня кто увидел тогда, то, наверно, принял бы за сумасшедшего. Я метался по этому храму, как мышь в мышеловке, обежал шестьдесят комнат за десять минут, шарил даже в зарослях ежевики, поднимал каждый кусочек штукатурки, заглядывал под кучи досок и сорванные с петель двери. Потом убитый горем, встал как истукан, а когда пришел в себя, то первым делом увидел жалкие остатки роскоши — свой велосипедный фонарик. Я представил себе, что иду по холмам и долинам с этим фонарем в руке, горько рассмеялся и забросил его подальше, в темный коридор, который вел на кухню.

Но фонарь не разбился, я подобрал его, отнес на кухню и воткнул в дырку в стене. Там я долго стоял не двигаясь: сам Будда не мог бы со мной сравниться. Но внутри я весь кипел, проклиная этого бродягу, этого Иисуса Христа и его самопожертвование за то, что он подсунул мне кастрюльку для чая взамен двух быстрых колес. Когда я думал о том, что он сидит теперь в своих рваных штанах на моем блестящем кожаном седле, а его вонючие ноги нажимают на сверкающие стальные педали, чего только я ему не желал: корчей и болячек, язвы и парши, лихорадки и холеры; и чтоб черти его на том свете пичкали горячими угольями. Но какой толк! И лишь позже мне пришло в голову, что, может, этот велосипед был нужен ему позарез, так нужен, что он вынужден был его взять, а мне оставить все свое имущество: чай и жестянку. Мне хочется верить в это.

И вдруг я почувствовал, что, кроме солнца, есть еще ветер, а мысль, что придется продолжать путь без велосипеда, была холодней ветра. Идти дальше я был не в силах, но и возвращаться назад, прямо к ним в лапы, не хотел. А потом вдруг — может быть, тут примешалось воспоминание о женщине и девочке у пылающего камина — у меня мелькнула мысль пойти к Стелле. Я вспомнил ее кухню, полную всяких припасов, уютную столовую, широкую кровать с холодными крахмальными простынями и стеганое одеяло. Вспомнил, конечно, и саму Стеллу. Но первым делом мне вспомнился ее дом, который она сама обставила. Я не мог вернуться. И все же, не решив, куда именно идти, я пошел назад. Когда я вспоминаю обо всех глупостях, которые натворил в тот день, мне плакать хочется — ведь все это, как потом оказалось, было ни к чему. Я крался вдоль изгородей, далеко обходя разрушенные дома и коровники, делал многомильные крюки, чтобы миновать ферму, и бегом пересекал каждую тропинку. Мне мерещилось только одно — моя фотография в газетах. Каким-то нюхом я, наконец, нашел дорогу к реке и пошел по берегу. Я знал, что это наша река, потому что прежде работал вместе с одним малым, который жил неподалеку от тех развалин, и он рассказывал, что во время войны, когда мяса не хватало, он подстрелил здесь оленя и до самого дома тащил его на себе. Он мне казался чуть ли не сверхчеловеком. Мне нечего было тащить на себе, и все же я еле шел. То и дело я натыкался на загородки из колючей проволоки. И всюду, куда ни поверни, они преграждали дорогу. Они были совсем как живые и вцеплялись в меня, как волки, а местами берег был такой крутой, что приходилось выбирать, идти ли на виду, полем, вдоль дороги, или же вброд по воде. Я шел вброд.

Потом я проследил свой путь по карте. С виду не так уж и много. Но все же я прошел почти пятнадцать миль — немалое расстояние, если ты не привык много ходить пешком, особенно когда все тело ломит после ночевки на каменном полу, а ботинки, носки и брюки, мокрые до колен, даже просохнуть не успевают. И за весь день ты ни разу не поел по-человечески и не смеешь выйти на дорогу, не говоря уж о том, чтоб зайти в магазин и купить плитку шоколада.

Уже смеркалось, когда я добрался до Тайна. Я сидел на станционной платформе и в полном отчаянье смотрел за пути, на холодную, стального цвета воду. Я знал, что до города далеко, и в голове у меня была только одна мысль — вернуться туда, к Стелле. Я уже не колебался; голод и усталость заставили меня забыть все глупости. Три раза мимо меня проносились дизельные поезда, и я никогда еще не видел столько жирных, самодовольных свиней, как в окнах вагонов. Потом прошел товарный поезд с углем. Я сидел, весь дрожа, глядя, как он с лязгом ползет мимо, и не решался прыгнуть на подножку. Поезд остановился перед семафором. У стенки платформы нетрудно было вырыть в мелком угле уютную теплую нору. Я лежал там, и все тело у меня болело, но я утешался мыслью, что доеду до самого города. И тогда оставался совсем пустяк — выбрать удобное место да спрыгнуть; ведь после таких передряг, после того, как опустишься на самое дно, приходит время, когда начинаешь смотреть на вещи просто.

 

 

Около половины десятого я был уже на окраине города и ошивался возле пустой телефонной будки. Я прошел уже три будки, которые были заняты, и еще две, потому что поблизости были люди. В этот вечер все почему-то бросились звонить знакомым. Мучительно было чувствовать в ботинках угольную крошку — она набилась туда, когда я добрую милю удирал по запасным путям от железнодорожного охранника. А в животе у меня был не уголь, там были маленькие мышки, которые грызли мне кишки. Следующая будка была ярко освещена, и я боялся войти в нее, словно в телевизионную студию, потом вбежал туда бегом и тут вдруг обнаружил, что забыл номер. Я вынул четыре пенса и стал листать телефонную книгу, разрывая в спешке страницы, а когда открыл ее на нужном месте, цифры плясали у меня перед глазами. Пришлось отметить номер карандашом — я боялся потерять его или снова забыть, если закрою книгу.

Потом я опустил монету в щель. Автомат никак не давал гудка, три раза он выбрасывал последний пенс. В четвертый раз я до половины засунул монету в щель и стукнул по ней кулаком; в аппарате что-то щелкнуло, и я набрал номер. У меня упало сердце.

Она ответила, назвала свою фамилию и номер телефона. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

— Алло! Стелла? Это Артур… Можно мне зайти к тебе? У меня неприятности.

Она опять назвала фамилию и номер. Я понял, что говорю впустую, потому что забыл нажать кнопку. И тут я от растерянности нажал не ту кнопку, аппарат выбросил назад мои деньги, а ее голос замолк. Я начал все сначала.

— Ах! — сказала она и сразу спросила: — Это ты звонил несколько минут назад?

— Да, я нажал не ту кнопку.

— Ты меня напугал — знаешь, страшно становится, когда тебе позвонят, а потом молчат, и ты будто с пустотой разговариваешь… У меня от этого мурашки по коже бегают.

— Прости, Стелла, — сказал я смиренно и повторил свой вопрос, на этот раз зная, что она меня слышит и рада моему звонку. Она молчала. — Я только хотел поговорить с тобой.

— Полли дома, — сказала она.

Теперь уже молчал я. Потом сказал:

— Мне бы на час, не больше. — Я в самом деле только этого и хотел: согреться хоть немного, а там будь что будет.

— Мне трудно отказать тебе, — сказала она. — Ни за что на свете я не могу тебя прогнать. Знаешь, какой сегодня день?

Я вспомнил, как из зеркала на меня глянуло грязное, вымазанное угольной пылью лицо, и теперь, соображая, какой же сегодня день, подумал, что могу спокойно сесть в автобус или в трамвай — меня примут за рабочего, возвращающегося с ночной смены.

— Сегодня пятница, Стелла, — сказал я.

— Страстная пятница.

— Ах, да, я позабыл — страстная пятница.

— В любой другой день… Я давно все выбросила из головы, но иногда поневоле вспомнишь. Ты еще мальчик, не понимаешь, да и ни одному мужчине не понять, что это значит для женщины. Я не хочу, чтобы эта пытка началась снова…

— Слушай, Стелла, у меня неприятности. Я просто хочу поговорить с тобой, вот и все.

— Дай слово, что придешь только поговорить.

— Я даже не притронусь к тебе.

Но я знал, что это пустые слова. Если я приду, она не удержится, разве только сначала примет меня холодно. Я знал, как к ней подкатиться, и был уверен, что разговором дело не кончится. Я твердил себе, что человек, который ночевал под открытым небом, заслужил теплую постель и женскую ласку. И еще я твердил себе, что полгода — долгий срок и сегодня настало время. Я жаждал утешения и знал, где его найти.

— Ну ладно, приходи, — сказала она. — Когда тебя ждать, Артур?

Голос ее дрогнул.

— Ровно через полчаса, — сказал я и повесил трубку.

Я не опоздал. Меньше чем через полчаса я позвонил у ее двери.

— Входи, — сказала она. — О господи… Что случилось?

— Я приехал к тебе на угольной платформе, — бодро сказал я.

— У тебя такой вид, как в тот день, когда я увидела тебя в первый раз.

Я отстранил ее, думая только об одном — о теплом камине.

— Я устал, мне тошно. Я ночевал под открытым небом, велосипед украли, прошел пешком много миль, тащился вброд по реке…

Ах, этот милый пылающий камин! Я не мог на него сесть и поэтому прильнул к нему и стал его гладить.

— Где ты ночевал? — спросила она быстро.

— В развалинах старого дома с каким-то бродягой, у которого самый здоровенный нос в округе.

— Ты убежал из дому?

Я сел на приступку у камина, прижавшись спиной к решетке, и разулся. Потом пересел на пуф и стал греть ноги, нисколько не стесняясь следов грязной речной воды и черной каймы под ногтями. Она пододвинула к огню кушетку.

— Вот, садись поудобнее.

И от ее участия все вдруг стало легко и просто; нянька всегда останется нянькой, мать — матерью, а женщина — женщиной.

— Какой ты грязный! Отчего же ты убежал?

— Неприятности были.

И я рассказал ей про драку, про убийство Милдред, но умолчал про свою проделку на стройплощадке — не знал, как она на это посмотрит.

Я все еще надеялся, что убийство мне только приснилось.

— Про это было в вечерних газетах, — сказала она. — Какой ужас, наверно, этот убийца сумасшедший. А ты с его братом… Какой кошмар!

Мы еще долго говорили об этом. В газетах ничего не было про драку с Миком, так что это дело вроде бы уладилось; конечно, может, он в больнице, сотрясение мозга схлопотал, но, к счастью, жив.

— Ты легко поддаешься дурному влиянию, Артур, — сказала Стелла. — Не надо было тебе идти с этим мальчишкой. А теперь лучше всего сходить в полицию и все рассказать. — Я не стал с ней спорить и кивнул. — Тебе ведь бояться нечего. Ну, а пока нужно принять ванну. Сейчас я напущу воды.

— Да, поскорей ванну и чего-нибудь поесть, я со вчерашнего вечера не ел по-человечески.

— Бедняжка! — сказала она. — Сейчас я чай подогрею.

Она пустила воду в ванной, побежала на кухню, поставила чайник и через минуту вернулась с подносом. Я знал, что чайник уже во второй раз кипел, но все равно чай был замечательный, крепкий, как я люблю, — она знала это, — две ложки сахару и густые сливки. Я взял чашку обеими руками, предвкушая тепло и аромат, которые сейчас вольются в меня, а когда она наклонилась, ставя передо мной чашку, я увидел ложбинку у нее на груди. Потом она опять убежала наверх.

— Я подогрела тебе два полотенца, они на вешалке, — сказала она. — Старайся не очень брызгать… Что тебе приготовить на ужин?

— Яичницу с ветчиной, — сказал я и засмеялся. — Я мечтал о ней все время по дороге сюда, и мне не хотелось бы себя обманывать.

Я пошел к двери, как сытый тигр, свирепый тигр, который не боится ни слонов, ни ружей, ни ловушек и только что вернулся с удачной охоты.

— А почему ты пришел ко мне? — спросила она вдруг. — Почему не к той девушке?

Пропустив мимо ушей эти ее слова о Дороти, я сказал:

— Кроме тебя, у меня никого нет, Стелла.

Она улыбнулась, и я подумал: до чего ж она хороша в этом простом ситцевом платьице, в самый раз добыча для тигра! Я тоже улыбнулся и пошел наверх. Голубая ванна была полна, из нее шел пар. Вместо того чтобы сразу залезть в ванну, я разделся сперва до пояса, вымыл голову и плечи; голову окатывать не стал, а просто несколько раз окунул ее в ванну. Потом вытер волосы. Теперь можно было наслаждаться.

Я залез в ванну и постоял немного на коленях, вдыхая ароматный пар, а через минуту лег на спину и вытянулся во весь рост; потом встал и намылился. А уж потом, братцы, я так плюхнулся назад, что вода залила мне нос. Тело у меня стало гладкое, как мрамор, и мало-помалу наливалось силой. И вместе с грязью я смыл все глупости, все унижения, которые я претерпел, когда меня обманул Носарь и продал в рабство дядя Джордж; забыл я и про свое постыдное бегство и про то, что вместо велосипеда мне подсунули кулечек чая и жестянку; я смыл потные следы своего бегства от мира. Или, во всяком случае, так мне казалось.

Я ни о чем больше не думал, только о себе и о Стелле.

Потом я вытерся, натянул рубашку и брюки и спустился вниз. Яичница с ветчиной была уже готова. И я принялся за нее. Это было на первое. Стелла выпила со мной за компанию чашку чаю. Она говорила мало и избегала на меня смотреть. Наконец, когда я доедал второй бисквит, она сказала:

— Фрэнк получил место на берегу, в Ливерпуле.

— Значит, вы туда переедете?

— Я даже рада. Ненавижу этот город. Мне хочется уехать…

— Это все из-за меня.

— Ты не виноват. Я думала, что, когда всё кончится, мне полегчает, но вышло иначе. Это не проходит.

Она быстро встала и ушла на кухню. Я пошел за ней. Она пустила сразу горячую и холодную воду и плакала, склонившись над раковиной. Я провел рукой по ее волосам.

— Не надо, Стелла. Я сейчас уйду.

Бывает такое двойственное чувство-раскаиваешься в сделанном и вместе с тем непременно хочешь добиться своего, пока это еще возможно. Она смотрела, как я зашнуровываю ботинки.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Домой, пожалуй.

— Да ведь автобусы не ходят.

— Пешком потопаю.

— Ты, наверно, считаешь меня жестокой, потому что я выгоняю тебя поздней ночью. Но ведь нужно же тебе когда-нибудь вернуться домой, правда?

— Ты очень много для меня сделала, Стелла. Мне больше ничего не нужно. — Я выпрямился. — Не провожай меня — сам выйду.

И протянул ей руку.

— Я никогда тебя не забуду, Стелла. — Но руки ее я не выпускал. — Ты всегда была мне настоящим другом.

Ее рука двигалась в моей, как шарнир, и теперь эту женщину нужно было только охватить, обнять. Она закрыла глаза.

— Поцелуй меня и скорей уходи, пока я не передумала.

Я прижал ее к себе и поцеловал, не крепко, но нежно, а она провела рукой по моему лицу и коснулась шрама. Я поцеловал ее глаза и почувствовал соленый привкус на губах. Почувствовал, как она вздрогнула, и прижал ее к себе…

— Не надо, — сказала она и запрокинула голову… Я заглянул ей в глаза. И увидел, что это не глаза Стеллы. Это были глаза незнакомой женщины, которая по сравнению со мной прожила и выстрадала двести жизней, и теперь я был в ее власти. Мне стало страшно. Я вспомнил о Милдред. Но не остановился. Если я тигр, то теперь мой черед прыгать через обруч. Это было не наслаждение, а борьба, в которой я оказался побежденным; не просто прощание, а разлука навеки. А потом я удрал со всех ног.

Уже светало. Я чувствовал себя так, будто во второй раз кончил школу, но теперь я знал, что по крайней мере уношу с собой что-то незыблемое. Я коснулся огня, величайшего огня в мире, и всегда буду относиться к нему с уважением, какого он заслуживает.

 

 

XIII

 

 

Я мог бы поехать заводским автобусом, но решил пройтись, и главной причиной тут было то, что я боялся идти домой. А нечего было и беспокоиться. Не успел я повернуть ключ в замке, как дверь распахнулась, и на пороге меня встретил старина Гарри — весь взъерошенный, в пижамной куртке и брюках с болтающимися подтяжками.

— Входи, тебя здесь ждут, как манны небесной, — сказал он.

И посторонился, давая дорогу моей старухе, которая бежала по коридору, смеясь и плача, и влепила мне такую затрещину, что я тоже заплакал.

— Вот тебе, — сказала она. — Это за волнение и бессонные ночи!

Но я знал, что все хорошо, что она ударила меня, как говорится, любя.

— Когда ты ел в последний раз? — спросил Гарри.

Покривив душой, я сказал, что давно, наверно месяц или два назад, и уже через минуту почуял запах второй яичницы с ветчиной в эту ночь. Моя старуха потирала руку, которую ушибла об меня, и сыпала вопросами, а я то и дело прикусывал язык, чтоб не сболтнуть лишнего. Я коротко рассказал про драку и про то, как мы видели Краба у дома старьевщика.

— Его арестовали вчера на вокзале Уэверли в Эдинбурге, — сказал Гарри. — Идет следствие.

Мне стыдно признаться, но я вздохнул с облегчением, когда узнал, что все кончено. По дороге домой меня мучил страх, что, придя от Стеллы, я попаду в ловушку: у дома длинный ряд полицейских машин, антенны подняты, а моя старуха сидит на жестком стуле, и легаши допрашивают ее про то, как я живу и где провожу время.

— Бедняга, не повезло ему.

— Перестань молоть вздор, надень лучше пиджак, — сказала моя старуха. Потом спросила подозрительно: — Ты что-то слишком чистый, хоть и на земле спал.

— Умылся в уборной, — солгал я.

— Вот тебе ветчина, — сказал Гарри. Моя старуха бросила расспросы и пошла в кладовку. Он подмигнул. — Тебя они не потянут, малыш. Все уже кончено.

— А вы откуда знаете?

— Знаком тут кое с кем из полиции, — сказал он. — Револьвер был при нем. Старик только ранен — оправится, будет давать показания. Но в нее он не промахнулся.

— Зверь проклятый, — сказала моя старуха.

— Не суди, — сказал Гарри.

Я закатал рукава рубашки и посмотрел на него. Он стоял, высокий, прямой, спокойный, его проницательные, как рентгеновы лучи, глаза улыбались, и мне показалось, что какое-то большое сердце вгоняет в нас со старухой здравый смысл, как кровь. — Ты слишком мало знаешь, чтобы судить.

— Он не смел убивать.

— Правильно, но он натолкнулся на что-то такое, чего не мог преодолеть…

— Повесить его мало. Ей-богу, даже петля слишком хороша для него, — сказала она.

— Он только одного и хочет — поскорей умереть, — сказал Гарри.

— А ты почем знаешь?

— Знаю, женщина. — И она не стала больше спорить. — Тебя не потянут и его брата тоже. Он им без надобности. Так что и думать забудь про полицию, суды и всю остальную дребедень.

Эх, и дурака я свалял! Поверите ли, я даже был разочарован — мне прямо досадно стало.

— Ты только одну ошибку сделал, — сказал он, переворачивая ветчину, — когда удрал. Тебе надо было вздуть хорошенько этого твоего приятеля и позвать на помощь.

— Если бы этот бедный старик умер… — сказала моя старуха, и я понял, о чем она.

— От смерти не уйдешь, — сказал Гарри. — От нее одной человеку простительно хотеть уйти, но только хотеть.

— Не думай ты о нем, — сказала мне моя старуха. — И чего тебе с ним путаться?

— Он мой друг, — сказал я. — Хорошо говорить — брось думать про смерть. А друга как бросить?

— Ну вот, распустил сопли, — сказал Гарри с добродушной улыбкой. — Дело ведь не просто в том, что он тебе приятель, правильно? Этот мальчишка головорез, он из тебя веревки вил.

— Я должен с ним увидеться, — сказал я.

— Правильно. Но если он станет дурить, вздуй его хорошенько. И еще от меня добавь. Хоть для разнообразия послушайся меня разок.

— У него неприятности.

— Не кричи, — сказал Гарри. Я сказал, что и не думал кричать, а он засмеялся, посмотрел на мою старуху и снова засмеялся. — Кем ты, черт возьми, себя воображаешь, если думаешь, что можешь помочь ему? А? Хочешь его спасти? Переделать? Наставить на путь истины? Как бы не так — каждый идет в ад своей дорожкой, а когда, наконец, сподобишься помочь падшей душе, глядишь, она давно уж на небесах.

— Ладно, пускай я не чудотворец, — сказал я. — Но все-таки он мой товарищ, и я должен ему помочь.

— Ну, гляди сам, — сказал Гарри. — Ты, конечно, так и сделаешь, если хоть немного похож на свою старуху. Но берегись сюрпризов. Этот парень никого на свете не любит, говорю тебе — никого.

— А что с Миком Келли?

— С Миком Келли? Это у тебя надо спросить. Пошевели мозгами. Он понимает, что лучше держать язык за зубами. И его папаша тоже. Так что бояться нечего. Если он когда и придет в полицию, так только с браслетами на руках, и браслеты будут никак не из платины.

— Вы, я гляжу, все разузнали, — сказал я.

— Не робей, малыш, — сказал он. — Человек рождается для неприятностей. Это уж закон природы.

— Только имей в виду, в другой раз ты так легко не отделаешься, — сказала моя старуха. — Пускай это послужит тебе уроком…

— Мне не нужны уроки, мама, — сказал я. — Может, я ничего не знаю, но уж это я знаю точно, и для начала хватит. Кстати, не могу поручиться, что больше совсем не будет неприятностей.

— Ну, что там еще? — вскинулась моя старуха.

— Оставь его, — сказал Жилец, выкладывая яичницу на тарелку. — Ешь, тогда у тебя рот будет занят.

— Ты что, в бога не веришь? — сказала она.

— Он ведь побывал в пустыне, правда? — сказал старина Гарри. — Одиночество, раздумье, искушение. От этого всегда были неприятности с тех пор, как стоит мир.

— Правда, — сказал я. — Сущая правда.

— Все придет в свое время, — сказал Жилец. — Только одному тебе нужно научиться сейчас же — любить мать. А нагрянет беда — не рыпайся. Плыви по течению, особенно если тебя ничего хорошего не ждет, и пусть все идет своим чередом… — Он указал вилкой на мою старуху. — Она хотела заявить о тебе в полицию, но я ее удержал. Готов был последний шиллинг прозакладать, что рано или поздно ты вернешься. Так ей и сказал. И вот ты здесь! — Он снова рассмеялся, прихлебывая чай. — Но если б она только знала, на какой риск я шел, ей бы дурно сделалось.

Это был колоссальный завтрак. Наевшись, я лег спать.

— А ночевал где ты? — спросила моя старуха.

— Ты пылесос грохнула бы об пол, если б знала, — сказал я. — Во дворце.

— Это теперь так сточную канаву называют, да? — спросила она. Потом сказала нерешительно: — И вот еще что… За кольцо спасибо. — Она вытянула руку. Кольцо было на том пальце, где обычно носят обручальные кольца.

— В самый раз пришлось, — заметил я.

— А знаешь, что сказал этот дурачок? Что ты непременно вернешься, раз оставил кольцо. Когда я начинала с ума сходить, он все твердил мне… Ну ладно уж, я его возьму, но только с одним условием.

— С каким же, мама?

— Когда придет время, ты подаришь его своей девушке, этой Дороти.

Ну что тут поделаешь? Приходится выдерживать роль до конца.

 

 

Спать днем вредно для желудка, и меня чуть не стошнило, когда я проснулся и увидел, что старик Гарри жарит печенку с луком.

— Нет, мама, спасибо, — сказал я. — Налей мне только побольше чаю, чтоб силы подкрепить.

— А для чего? — спросил Гарри.

— Если для Келли, то это лишнее. Я видел сегодня его старика. С его стороны никаких неприятностей не предвидится — если он и собирался что предпринять, то уже передумал.

— Спасибо, Гарри, — сказал я с искренней благодарностью. — Но я не про это. Тут другое — я безработный.

— Выгнали? — сказала моя старуха. — Что ж ты там натворил?

— Ничего, просто стукнул одного гада молотком по ноге.

И я рассказал им все.

— Ох, Артур! — воскликнула она. — По тебе веревка плачет!

— Я и сам так думал, — признался я.

— Гарри ходил туда сегодня утром, мы думали, они знают что-нибудь. Но они ничего. И дядя Джордж ни слова не сказал…

— Зато вид у него был усталый, — сказал Гарри. — Сколько дряни ты навалил на эту трубу?

— Тонн пять или шесть, — сказал я. Потом подумал. — А может, и двадцать.

— Поглядеть на него, так он все шестьдесят перекидал, — заметил Гарри.

— О господи, — сказала моя старуха. — Ты же мог их убить. Они теперь, конечно, потянут тебя в суд… И газеты раззвонят это на весь город…

— Ну уж нет, — сказал Гарри. — Они и не пикнут… даже там, на участке, и то их засмеют — заживо похороненные! Я человек равнодушный, но хотелось бы мне поглядеть на это… Когда они, наконец, откопались…

— Каждый скинул фунтов по четырнадцать, — сказала моя старуха.

— А на руках мозоли и спины в ссадинах, — сказал Жилец.

— Теперь мы в расчете, — сказал я.

И мы засмеялись так, как не смеялись со времен улиток, но на этот раз все смеялись вместе… А это и есть семья.

 

 

И вот благодаря старине Гарри, который расхвалил меня управляющему, сказал, что я специалист по машинам, аварийный монтер и механик, каких поискать, я очутился на сардинной фабрике на месте моего приятеля Носаря, который вдруг ушел оттуда. Работенка незавидная, но все-таки лучше, чем стоять весь день на месте да нюхать запах рыбы и прованского масла. А впрочем, неизвестно еще, что лучше. Носишься сломя голову, и все равно от этого запаха не убежишь, едва выйдешь за ворота, как от тебя вонь идет во все стороны. Нет ничего вкусней бутерброда с маслом и хорошей сардинкой, но если ее кладут не на хлеб, а на человека, то все нутро переворачивается, и я понял почему Гарри любил ходить домой пешком, не спеша.

Как детишки из книжек, которые мы читали в воскресной школе у моей бабушки, я зажил по-новому, Я стал даже читать книги, настоящие серьезные книги вместо научной фантастики или детективов. Но, честно говоря, не очень-то преуспел в этом. У меня не было основы.

Я пробовал читать, положив рядом карманный словарь, и отыскивал в нем незнакомые слова, но часто не понимал даже объяснений или же быстро уставал, потому что больно уж часто надо было туда заглядывать. Раз мне пришлось отыскивать шесть слов подряд в одной-единственной фразе, и все равно я ничего не понял. Черт знает что, нигде нет ясности, и меньше всего ее в словах. Я долго не мог взять этого в толк.

И это была не единственная трудность. Я слишком много видел и пережил; не успел, так сказать, переварить свой опыт. Снаружи у меня никогда болячек не было, но внутри вскочили здоровенные нарывы, которые прорывались и извергались как вулканы. Меня нес ураган, как тонущего моряка, который ухватился за жалкий обломок судна и не уверен даже, стоит ли за него держаться.

В эти времена в моей жизни появилась только одна полезная вещь — ванная. Мы всегда бегали в уборную, ну ладно, в туалет, если так вам больше нравится, и умывались там над раковиной… а мылись раз в неделю в цинковой ванночке, сперва до пояса, потом ниже. Я вспомнил, как чудесно было лечь в ванну у Стеллы, и предложил устроить у нас ванную. Моя старуха и Гарри согласились; мы купили бракованную ванну, подержанную колонку, трубы и от начала до конца все сделали своими руками — колонку поставили за субботу и воскресенье, а потом, на досуге, установили и саму ванну. Старима Гарри был просто клад — когда я глядел на него, мне становилось стыдно.

— Не торопись, — говорил он, когда я, увлекшись, хотел все разом сделать, надеясь на авось, и мог испортить работу. Он все умел, у него были золотые руки. Если моя старуха плыла по течению, то он был хозяином своего времени, у него все так и кипело, так и спорилось. Время ему покорялось, и он стал в моих глазах настоящим героем.

Он был похож на матросов из «Шкипера» или «Скитальца»[10], которые за пять, а то и десять лет ничуть не старятся, но только он не старился в работе. К ходу времени он оставался равнодушным, старости не боялся и надеялся умереть легко и быстро. А я вот считал и до сих пор считаю каждую уходящую минуту. У меня есть часы, но они мне ни к чему, потому что я, не глядя, всегда знаю, который час. Время сочится, как вода сквозь щелку, или каплет будто по ночам из крана; я всегда его ощущаю, и это приводит меня в отчаянье.

А жизнь моя шла своим чередом. Вышло так, что первый, кого я увидел на фабрике, был Мик Келли. Он встретил меня дружелюбно, как ни в чем не бывало, и сразу объяснил почему:

— Если б не ты, гореть бы мне мильон лет в аду, — сказал он. Точь-в-точь таким же тоном, как говорят: «Если бы не ты, опоздать бы мне на автобус».

— Как это?

— Я убил бы гада.

— Брось.

— Нет, серьезно, — сказал он коротко. — Я знал, что он собирается меня избить, он всем про это трепался, а когда увидал его, случилась смешная штука… — Я ждал, а он сморщил свою козлиную морду. — Мы с ним местами поменялись, — сказал он. — Я тогда не хотел драку затевать, боялся, что наш священник рассердится, а потом — вот чудеса — я очутился в его шкуре. — Теперь уж я поморщился. — Ей-богу, — сказал он. — Я был уже не я, а он, и он же меня дубасил.

— Выходит, по-твоему, ты дубасил сам себя!

— Это бред, конечно, но именно так и было, — сказал он.

— Говоришь, вы местами поменялись?

— Вроде того, и все же я при этом оставался собой. Понимаешь? — Я ничего не мог понять. Он взмахнул кулаком. — Всякий раз, как я его бил по чем попало, не только кулаку больно было, но и то место болело, по которому я его бил. И мне это было приятно: ведь бил-то он, значит мне не о чем было беспокоиться. С ума сойти можно, но тут, благодарение мадонне, подоспел ты и прекратил это. Дьявол вселился в меня, и я убил бы его, верь моему слову.

Предыдущая статья:День сардины, Сид Чаплин: 15 страница Следующая статья:День сардины, Сид Чаплин: 17 страница
page speed (0.0111 sec, direct)