Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Философия

ОТДЕЛ IV 2 страница  Просмотрен 12

И это есть «Бог» всех философов. Бог бесконечный и безличный. Все это и гораздо больше, что мы не можем здесь цитировать из-за отсутствия места, приводит к несокрушимой уверенности, что, (а) так как все Науки и Философии находились в руках храмовых Иерофантов, то Платон, как Посвященный ими, должен был знать их, и (б) что уже одного только логического вывода отсюда вполне достаточно, чтобы признать правоту любого человека в том, что он рассматривает сочинения Платона как аллегории и «темные высказывания», завуалировавшие истины, которые он не имел права высказать.

Раз это установлено, то как получается, что один из лучших знатоков греческой литературы в Англии проф. Джовет, современный переводчик трудов Платона, старается доказать, что ни один из Диалогов – включая даже «Тимея» – не содержит в себе никаких элементов Восточного Мистицизма? Те, кто в состоянии различить истинный дух Платоновской Философии, едва ли будут убеждены теми аргументами, которые глава Бэлиол Колледжа выкладывает перед своими читателями. Для него, несомненно, «Тимей» может быть «неясным и отталкивающим», но также несомненно и то, что эта неясность не возникла, как профессор говорит своей публике, «в младенчестве физической науки», но скорее в дни ее сокровенности; не из «спутывания теологических, математических и физиологических понятий», или же «из желания охватить всю Природу, не обладая соответствующим знанием ее частей».[4] Ибо Математика и Геометрия были спинным хребтом оккультной космогонии и, следовательно, также «Теологии», и физиологические понятия древних Мудрецов каждый день подтверждаются Наукой нашего века, по меньшей мере для тех, кто знает, как читать и понимать древние Эзотерические сочинения. «Знание частей» помогает нам мало, если это знание ведет нас лишь к большому невежеству о Целом или о «природе и разуме Всеобщего», как Платон называет Божество, и заставляет нас совершать величайшие ошибки наиболее вопиющим образом вследствие применения наших расхваленных индуктивных методов. Платон мог быть 8] «неспособным на применение индуктивного метода или обобщения в современном смысле»;[5] он мог быть и неосведомленным о циркуляции крови, которая, как нам говорят, «была абсолютно неизвестна ему»,[6] но нет ничего, чем можно бы опровергнуть, что он знал, что такое кровь есть, и это больше, чем то, на что может претендовать любой современный физиолог или биолог.

Хотя проф. Джовет отводит «физическому философу» более щедрый удел знания, чем какой-либо другой современный комментатор и критик, тем не менее его критика значительно перевешивает его восхваления, – можно процитировать его собственные слова, чтобы ясно показать его пристрастность. Так, он говорит:

Поставить чувства под контроль разума; отыскать какой-то путь в лабиринте или хаосе видимостей, будь-то столбовая дорога математики или более отклоняющиеся пути, подсказываемые аналогией между человеком и миром, миром и человеком; понимать, что все имеет свою причину и все стремится к своему завершению – это дух древнего физического философа.[7] Но мы не воздаем высокой оценки условиям познавания, которым он был подчинен, также и идеи, за которые цеплялось его воображение, не имеют такого же влияния на нас. Ибо он витает между материей и разумом; он находится под властью абстракций; его впечатления берутся почти наугад из внешней природы; он видит свет, но не видит тех предметов, которые открываются светом; и он сближает вплотную вещи, которые нам кажутся так далеки друг от друга, как два полюса, так как между ними он ничего не находит.

Предпоследнее утверждение, очевидно, не по вкусу современному «физическому философу», который видит «предметы» перед собою, но не видит света Вселенского Разума, открывающего их, т. е. поступает диаметрально противоположным образом. Поэтому ученый профессор приходит к заключению, что древний философ, о котором он теперь судит по Платоновскому «Тимею», должно быть, поступал совсем не по-философски и даже действовал неразумно. Ибо:

Он внезапно переходит от лиц к идеям и числам, и от идей и чисел к лицам[8], он путает субъекта с объектом, первую и конечную причины и, 9] замечтавшись о геометрических фигурах,[9] теряется в приливе чувств. И теперь с нашей стороны требуется усилие ума для того, чтобы его двоякий язык понять, или постичь неясный характер знания и гений древних философов, который при таких условиях (?), кажется, божественною силою во многих случаях предвидел истину[10].

Подразумевается ли под «при таких условиях» наличие невежества и ментальной тупости в «гении древних философов», или что-то другое, – мы не знаем. Но для нас совершенно ясно значение подчеркнутых нами фраз. Верит или не верит Региус-профессор греческого языка в сокровенное значение геометрических фигур и в Эзотерический «жаргон», он тем не менее признает присутствие «двоякого языка» в писаниях этих философов. Отсюда следует, что он допускает существование сокровенного значения, которое должно было иметь свое истолкование. Почему же он тогда решительно сам себе противоречит на следующей странице? И почему он должен отказывать «Тимею» – этому преимущественно пифагорейскому (мистическому) Диалогу – в каком-либо оккультном значении, и так стараться убедить своих читателей, что

Влияние, которое «Тимей» оказал на последующие поколения, частично обязано недоразумению.

Нижеследующая цитата из его Введения находится в прямом противоречии с предшествующим абзацем, который был приведен выше:

В предполагаемых глубинах этого диалога неоплатоники находили сокровенные значения и связи с еврейскими и христианскими Священными Писаниями, и вывели оттуда доктрины, совсем расходящиеся с духом Платона. Полагая, что он был вдохновлен Святым Духом или же получил свою мудрость от Моисея[11], 10] они, кажется, обнаружили в его писаниях христианскую Троицу, Слово, Церковь ... и у неоплатоников был метод истолкования, которым они могли извлечь любое значение из каких угодно слов. В самом же деле, они не были способны отличить мнения одного философа от другого, или отличить серьезные мысли Платона от его мимолетных фантазий.[12] ... (Но) не существует опасности, что современные комментаторы «Тимея» повторят абсурдность неоплатоников.

Никакой опасности, разумеется, нет по той простой причине, что у современных комментаторов никогда не было ключа для оккультных исследований. Но прежде чем сказать иное слово в защиту Платона и неоплатоников, следует почтительно спросить ученого главу Бэлиол Колледжа, что он знает или может знать об Эзотерическом каноне истолкования? Под термином «канон» здесь подразумевается ключ, который передавался устно, «рот к уху», Учителем своему ученику или Иерофантом кандидату на посвящение; так делалось в течение веков с незапамятных времен, когда внутренние – не публичные – Мистерии были наиболее священным установлением в каждой стране. Без такого ключа никакое правильное истолкование ни «Диалогов» Платона, ни любого Священного Писания, начиная с «Вед» до Гомера и от «Зенд-Авесты» до Книг Моисея, невозможно.

Откуда же тогда достопочтенный доктор Джовет узнал, что истолкования различных священных книг народов, сделанные неоплатониками, представляют собою «абсурдности»? И опять – где же он получил возможность изучать эти «истолкования»? История нам говорит, что все такие труды были уничтожены отцами христианской Церкви и их фанатиками-новообращенными, где только они им попадались. Сказать, что такие люди, как Аммоний, гений и святой, чья ученость и святая жизнь принесла ему титул Теодидакта («Богом-обученного»), или Плотин, Порфирий и Прокл были «неспособны отличить мнения одного философа от другого или отличить серьезные мысли Платона от его фантазии», значит поставить себя, как ученого, в нелепое положение. Это равносильно утверждению, что а) десятки наиболее знаменитых философов, величайших ученых и Мудрецов Греции и Римской империи были тупоумными глупцами и б) что все другие комментаторы, любители греческой Философии, некоторые из них – проницательнейшие умы нашего века, которые не соглашаются с д-ром Джоветом, – также являются глупцами и ничуть не лучше тех, кем они восхищаются. Покровительственный тон вышеприведенного абзаца говорит о весьма наивном высокомерии, замечательном даже в нашем веке самопрославления и клик 11] взаимовосхищения. Мы должны сравнить взгляды этого профессора со взглядами некоторых других ученых.

Профессор Александр Вильдер из Нью-Йорка, один из лучших платоноведов нашего времени, касаясь Аммония, основателя Школы Неоплатоников, говорит:

Его глубокая духовная интуиция, его обширная ученость, его знакомство с отцами христианской Церкви, Пантеном, Климентом и Афенагором, и с наиболее знающими философами того времени – все делало его наиболее пригодным для того труда, который он так тщательно выполнил.[13] Ему удалось привлечь к своим воззрениям величайших ученых и общественных деятелей Римской империи, которые мало были склонны тратить время на диалектические изощрения или суеверные обряды. Результаты его деятельности до сих пор ощутимы во всех странах христианского мира; каждая выдающаяся система доктрины теперь носит на себе отпечатки его ваяющей руки. Каждая древняя философия имела своих приверженцев среди наших современников; и даже Юдаизм... совершил в себе изменения, подсказанные ему «Богом-обученным» александрийцем... Он был человеком редко встречающейся учености и дарований, вел безупречную жизнь и был очень привлекателен. Его почти сверхчеловеческий кругозор и многие превосходства принесли ему титул Теодидакта, но он последовал скромному примеру Пифагора и принял только титул Фи-лалетеянина или любителя истины.[14]

Это было бы счастьем для истины и факта, если наши современные ученые так же скромно ступали бы по стопам своих великих предшественников. Но они – не филалетеяне!

Кроме того, мы знаем, что:

Подобно Орфею, Пифагору, Конфуцию, Сократу и самому Иисусу[15], Аммоний его не изложил письменно[16]. Вместо этого он... передавал свои наиболее 12] важные доктрины надлежащим образом, подготовленным и дисциплинированным лицам, возлагая на них обязательство соблюдения тайны, как это делалось до него Зороастром и Пифагором, а также в Мистериях. За исключением нескольких трактатов, написанных его учениками, мы имеем только заявления его противников, по которым можем удостовериться, чему он в самом деле учил[17].

По-видимому, именно по этим пристрастным изложениям таких «противников» ученый оксфордский переводчик Диалогов Платона пришел к заключению, что:

То, что было действительно великим и действительно характерным для него (Платона), его усилие понять и связать абстракции, совсем не было понято ими (неоплатониками) (?).

Он довольно презрительно выражается по поводу древних методов интеллектуального анализа, что:

В нынешнее время ... древнего философа следует истолковывать с собственной точки зрения и по современной истории мысли.[18]

Это равносильно высказыванию, что древнегреческий канон пропорций (если его когда-либо найдут) и Афина Промахус работы Фидия в нынешнее время должны рассматриваться с точки зрения современной истории архитектуры и скульптуры, по Альберт Холлу и Мемориальному Монументу, и безобразным мадоннам в кринолинах, разбросанным по прекрасной Италии. Проф. Джовет замечает, что «мистика не критика». Нет: но также критика не всегда представляет собою беспристрастное и здравое суждение.

La critique est aisée, mais l'art est difficile.

И такого «искусства» нашему критику неоплатоников, несмотря на его греческую ученость, не хватает от а до я. Также он, весьма очевидно, не обладает ключом к истинному духу Мистицизма Пифагора и Платона, так как он даже в «Тимее» отрицает элемент восточного Мистицизма и стремится доказать, что греческая философия воздействовала на Восток, забывая, что истина как раз заключалась в обратном, т. е. что «более глубокий и более пропитывающий дух Ориентализма» – через Пифагора и его собственное посвящение в Мистерии – проник в самую глубину души Платона.

Но д-р Джовет этого не видит. Также он не подготовлен, чтобы допустить, что что-нибудь хорошее и разумное – в соответствии с «современной историей мысли» – могло когда-либо появиться из этого Назарета Языческих Мистерий; также он не допускает, что в «Тимее» или в каком-либо другом Диалоге имеется что-либо сокровенное, что следовало бы истолковывать. Для него:

Так называемый мистицизм Платона чисто греческий, возникший из его несовершенного 13] знания[19] и высоких устремлений, и есть порождение века, в котором философия еще не освободилась целиком от поэзии и мифологии[20].

Среди некоторых других подобно ошибочных утверждений особое место занимают заявления, а) что Платон в своих писаниях совершенно свободен от каких-либо элементов Восточной Философии и б) что каждый современный ученый, не будучи сам ни мистиком, ни каббалистом, может претендовать на право выносить суждения о древнем Эзотеризме, – против чего мы будем бороться. Чтобы это делать, нам надо предъявить более авторитетные утверждения, чем наши, и привести свидетельства других ученых, таких же великих как д-р Джовет, если не более великих специалистов по своим предметам, чтобы они уничтожили аргументы Оксфордского Региус-профессора греческого языка.

Что Платон бесспорно был горячим обожателем и последователем Пифагора, этого никто не станет отрицать. Также в равной степени неоспоримо, как об этом сказал Маттэр, что Платон, с одной стороны, унаследовал его доктрины, а с другой, извлекал свою мудрость из тех же источников, что и Самосский Философ[21]. А доктрины Пифагора – восточные до мозга костей и даже браминические, ибо этот великий философ всегда указывал на далекий Восток, как на источник, откуда он получил свою информацию и свою Философию; и Кольбрук показывает, что Платон делает то же самое признание в своих Письмах и говорит, что он взял свои учения «из древних и священных доктрин».[22] Более того, как идеи Пифагора, так и Платона слишком хорошо совпадают с системами Индии и Зороастризмом, чтобы допустить какое-либо сомнение по поводу их происхождения у кого-либо, обладающего некоторым знакомством с этими системами.

И опять:

Пантен, Афенагор и Климент были тщательно обучены Платоновской философии и понимали ее существенное единство с восточными системами.[23]

История Пантена и его современников может дать ключ к Платоническим и в то же время восточным элементам, которые так поразительно преобладают в Евангелиях над еврейскими Священными Писаниями.

 

 

14]

ЧАСТЬ I

СКРЫТНОСТЬ ПОСВЯЩЕННЫХ

 

ОТДЕЛ I

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ОБЗОР

Посвященных, которые приобрели силы и трансцендентальные знания, можно проследить с нашего века назад до Четвертой Коренной Расы. Так как множественность предметов, которые придется обсудить, не позволяет вводить сюда такую историческую главу, которая, как бы ни была исторически правдивой, будет отвергнута а priori, как кощунство и выдумки и Церковью и Наукой, – мы только коснемся этого предмета. Наука вычеркивает, как ей вздумается и как подсказывает ей фантазия, дюжинами имена древних героев просто потому, что в их биографиях слишком много мифического элемента; Церковь же настаивает, чтобы библейские патриархи рассматривались, как исторические личности, и называет свои семь «Ангелов Звезд» «историческими каналами и посредниками Творца». Обе стороны правы, так как у каждой имеется сильная партия, которая ее поддерживает. Человечество в лучшем случае представляет собою жалкое Панургово стадо овец, слепо идущее за водителем, попавшемся ему в данный момент. Человечество – во всяком случае большинство его – не хочет само думать. Оно рассматривает как оскорбление самое смиренное приглашение шагнуть на мгновение за пределы старых избитых дорог и, судя самостоятельно, вступить на новую дорогу в новом направлении. Дайте ему для решения незнакомую задачу и если его математикам не понравится, как она выглядит, и они откажутся взяться за ее решение, то незнакомая с математикой толпа будет глазеть на неизвестную величину и, безнадежно запутавшись в различных иксах и игреках, обернется, стремясь разорвать на куски незваных нарушителей ее интеллектуальной Нирваны. Этим, наверное, можно объяснить легкость и чрезвычайную успешность, с какой Римская Церковь обращает в свою веру номинальных протестантов и свободомыслящих, имя которым легион, но которые никогда не давали себе труда самим думать об этих наиболее важных и потрясающих проблемах внутреннего естества человека.

Тем не менее, если на свидетельство фактов, записей, сохранившихся в истории, и непрерывных анафем Церкви против «Черной Магии» и Магов проклятого Каинова рода, не обратить внимание, то наши усилия действительно окажутся очень слабыми. Когда почти в течение двух тысячелетий 15] какая-то группа людей никогда не переставала возвышать свой голос против Черной Магии, то отсюда неоспоримо вытекает вывод, что если Черная Магия существует как реальный факт, то где то должно существовать ее противоположение – Белая Магия. Фальшивые серебряные монеты не могли бы существовать, если бы не было настоящих серебряных монет. Природа двойственна, что бы она ни предпринимала, и одно это преследование со стороны церкви должно было давно открыть глаза публике. Сколько бы не старались путешественники исказить каждый факт, касающийся аномальных сил, которыми одарены некоторые люди в «языческих» странах; как бы они не стремились создавать фальшивые настройки на таких фактах и – по старой поговорке – «называть белого лебедя черным гусем» и убить его, все же свидетельства хотя бы римско-католических миссионеров следовало бы принять во внимание, раз они в полном составе клятвенно подтверждают определенные факты. Также не следует пренебрегать их свидетельскими показаниями относительно существования таких сил лишь потому, что они предпочитают видеть в проявлениях определенного рода руку Сатаны. Ибо, что они говорят о Китае? Те миссионеры, которые прожили в этой стране долгие годы и серьезно изучали каждый факт и верование, которое могло оказаться препятствием в их успехах по обращению, и кто ознакомился со всеми экзотерическими обрядами как официальной религии, так и сектантских верований, все клянутся, что существует некоторое объединение людей, до которых никто не имеет доступа, кроме императора и отобранных высших сановников. Несколько лет тому назад, перед войной в Тонкине, архиепископ Пекина, по донесениям нескольких сотен миссионеров – христиан, писал в Рим, передавая идентичное повествование, какое было послано двадцать пять лет назад и было широко распространено в церковных газетах. Они раскрыли, было сказано, тайну известных официальных депутаций, которые во время опасности посылались императором и правящими властями к своим Шеу и Киуай, как их называют в народе. Эти Шеу и Киуай, они пояснили, были Духи гор, наделенные самыми чудодейственными силами. «Невежественными» массами народа они рассматривались как покровители Китая, а добрыми и «учеными» миссионерами – как воплощение сатанинской силы.

Шеу и Киуай суть люди, относящиеся к другому состоянию бытия, чем состояние обычного человека, или состояние, которым они пользовались, пока были покрыты телесной оболочкой. Они – развоплощенные духи, призраки и ларвы, но тем не менее они пребывают на земле в своих объективных формах и живут в горной глуши, недоступные для всех, кроме тех, кому они разрешают посещать их.[24]

16] В Тибете неких аскетов также называют Лха, Духами, называют те, с которыми они не хотят сообщаться. Шеу и Киуай, которые пользуются глубочайшим почитанием со стороны императора, философов и конфуцианцев, которые не верят ни в каких «духов» – это просто Лоханы, Адепты, которые живут в величайшей уединенности в своих неизвестных другим убежищах.

Но кажется, тут китайская обособленность и Природа обе ополчились против европейского любопытства и – как искренне считают в Тибете – осквернения. Марко Поло, знаменитый путешественник, пожалуй, был тем европейцем, кто проникнул дальше всех во внутрь этих стран. Можно повторить то, что было сказано о нем в 1876 г.

Область Гобийской пустыни и фактически все пространство Независимой Татарии и Тибета тщательно охраняются от вторжения иностранцев. Те, кому разрешается пересечь эти пространства, находятся под особым наблюдением и водительством определенных представителей высших властей и им вменяется в обязанность не передавать внешнему миру никаких сведений о местностях и личностях. Если бы не этот запрет, многие могли бы изложить на этих страницах отчеты об исследованиях, приключениях и открытиях, которые читались бы с интересом. Раньше или позже настанет время, когда страшные пески пустыни выдадут свои давным-давно захороненные секреты и тогда там действительно будут обнаружены унижения нашему современному тщеславию.

«Люди Пашай»[25], говорит Марко Поло, отважный путешественник тринадцатого века, «великие адепты в колдовствах и в сатанинских искусствах».

И его ученый издатель добавляет: «Этот Пашай или Удиана был родной страной Падма Самбхавы, одного из главных апостолов Ламаизма, т. е. тибетского Буддизма, и великого кудесника чарований Доктрины Шакья в таком виде, в каком они преобладали в Удиане в старину, вероятно, носили на себе сильную окраску шиваитской магии, и тибетцы до сих пор все еще рассматривают эту местность, как классическую страну колдовства и чар».

«Старина» эта точно такая же, как «наше время»; ничто не изменилось в том, что касается практических применений магии, за исключением того, что они стали еще более эзотерическими и окутанными в тайну, и что осторожность адептов увеличилась пропорционально любопытству путешественников. Хиоуэн Тсанг говорит об обитателях: «Эти люди расположены к учебе, но предаются ей без особого пыла. Наука магических формул стала для них регулярным профессиональным делом»[26]. Мы не хотим возражать уважаемому китайскому паломнику по этому пункту и охотно допускаем, что в седьмом веке некоторые люди делали из магии «профессиональное дело»; то же самое делают некоторые люди теперь, но конечно, только не истинные адепты. Кроме того, в том веке Буддизм только что проник в Тибет и его племена были погрязшими в колдовствах Бон – доламаитской религии. Не Хиоуэн Тсанг, этот благочестивый и мужественный человек, который сотни раз рисковал жизнью ради блаженства увидеть тень Будды в пещере Пешавара, является тем человеком, кто обвинил бы добрых лам и монашеских тавматургов в «создании профессионального дела» из демонстрации ее путешественникам. 17] Должно быть, Хиоуэн Тсанг всегда помнил приказ Готамы, содержащийся в его ответе царю Прасенаджиту, своему покровителю, который приглашал его ради совершения чудес. «Великий царь», сказал ему Готама, «я не учу своих учеников закону, говоря им «идите вы, святые, и совершайте посредством ваших сверхъестественных сил перед браминами и главами семейств чудеса большие, чем кто-либо другой может совершить». Я говорю им, когда учу закону «идите вы, святые, скрывая ваши добрые дела и обнажая ваши грехи».

Будучи поражен отчетами о магических проявлениях, засвидетельствованных и записанных во всех веках путешественниками, посетившими Татарию и Тибет, полковник Юл приходит к заключению, что туземцы, должно быть, имеют «в своем распоряжении всю энциклопедию современных спиритуалистов». Дьюхолд в числе их волшебств упоминает умение воспроизводить посредством заклинаний фигуры Лаоцзу[27] и своих божеств в воздухе, и заставить карандаш писать ответы на задаваемые вопросы, причем никто не прикасается к этому карандашу»[28]

Первые вызывания относятся к религиозным мистериям их святилищ, если же они совершаются по-другому или ради выгоды, то они считаются колдовством, некромантией и строго запрещены. Второе искусство, т. е. умение заставить карандаш писать без прикосновения руки, было известно и практиковалось в Китае и в других странах еще до христианской эры. Это считается азбукой магии в тех странах.

Когда Хиоуэн Тсанг пожелал поклониться тени Будды, то он не прибегал к помощи «профессиональных магов», но к силе вызывательной мощи своей собственной души, к силе молитвы, веры и созерцания. Все было темно и мрачно вблизи пещеры, в которой, по молве, иногда совершалось это чудо. Хиоуэн Тсанг вошел и начал свои молитвы. Он совершил сотню поклонов, но ничего не услышал и не увидел. Затем, считая себя слишком грешным, он горько заплакал от отчаяния. Но когда он уже был близок к тому, чтобы потерять всякую надежду, он заметил на восточной стене слабый свет, но тот исчез. Он возобновил свои молитвы, на этот раз полный надежд, и опять увидел свет, который вспыхнул и опять погас. После этого он совершил торжественный обет, что он не уйдет из пещеры до тех пор, пока наконец не приобщится восторгу увидеть тень «Почитаемого Эпохи». Ему пришлось после этого ждать еще больше, только после двухсот молитв темная пещера вдруг «залилась светом и тень Будды, сияющего белого цвета, величественно поднялась на стене, точно внезапно разошедшиеся тучи сразу раскрыли чудесное изображение «Горы Света». Ослепительный свет осветил черты божественного лика. Хиоуэн Тсанг забылся в созерцании и диве и не был в состоянии отвести свои глаза от величественного и несравненного зрелища».

В своем дневнике «Си-ю-ки» Хиоуэн Тсанг добавляет, что только когда человек молится с искренней верой, и если он получил свыше сокровенное воздействие, он видит эту тень отчетливо, но не может насладиться этим зрелищем длительно. (Макс Мюллер «Buddhist Pilgrims».)

С одного конца и до другого эта страна полна мистиками, религиозными философами, буддийскими святыми и магами. Вера в духовный мир, полный незримых существ, которые в определенных случаях объективно показываются смертным, – общераспространенна. «Согласно 18] верованиям народов Центральной Азии», говорит И. Дж. Шмит, «земля, ее внутренность, а также окружающая атмосфера, наполнены духовными существами, которые оказывают влияние, частью благотворное, частью вредное, на всю органическую и неорганическую природу... В особенности пустыни и другие глухие и ненаселенные места, и области, в которых влияния природы проявляются в гигантских и устрашающих масштабах, рассматриваются как главные обиталища или места встреч злых духов. И вот поэтому Туранские степи и в особенности великая песчаная пустыня Гоби со дней седой древности считались обиталищами вредоносных существ».

Сокровища, откопанные д-ром Шлиманном в Микенах, разбудили всеобщую жадность и глаза алчных спекулянтов обращаются к местностям, где по предположениям, захоронены богатства народов древности, будь то крипты или пещеры, пески или аллювиальные отложения. Ни про одну страну, ни даже про Перу, не сложено столько легендарных повествований, как про пустыню Гоби. В независимой Татарии эти воющие ветром просторы зыбучих песков когда-то, если слухи правдивы, представляли собою местонахождение одной из самых богатых империй, какие когда-либо видел мир. Говорят, что там под поверхностью земли лежат такие богатства в золоте, драгоценных камнях, скульптурах, оружии, сосудах и всем том, что указывает на цивилизацию, роскошь и художества, какие ныне ни одна столица христианского мира показать не может. Гобийские пески регулярно движутся с востока на запад, гонимые ужасающими ветрами, которые дуют постоянно. Время от времени кое-что из этих скрытых сокровищ обнажается, но ни один местный житель не осмеливается к ним прикасаться, так как вся эта область находится под властью могучих чар. Смерть была бы наказанием. Бахти – отвратительные, но верные гномы – охраняют скрытые богатства этого доисторического народа, дожидаясь того дня, когда оборот циклических периодов снова приведет в известность их историю в назидание человечеству[29].

Мы умышленно приводим вышеприведенную цитату из «Разоблаченной Изиды», чтобы освежить память читателя. Один из циклических периодов только что закончился и нам не придется дожидаться конца Маха Кальпы, чтобы узнать что-либо из истории таинственной пустыни назло всем бахти и даже ракшасам Индии, не менее «отвратительным». Никакие сказки или выдумки не были помещены в наших предыдущих томах, несмотря на их хаотическое состояние, в каковом хаосе автор, совершенно свободный от тщеславия, публично признается со многими извинениями.

Теперь общепризнанно, что с незапамятных времен дальний Восток, в особенности Индия, был страной познаний и всякого рода учености. Несмотря на это, нет другой страны, которой настолько отказывали в происхождении всех ее Искусств и Наук, как стране первых арийцев. По решению востоковедов, всякая Наука, достойная этого названия, начиная с Архитектуры и кончая Зодиаком, была принесена греками, таинственными яванами! Поэтому это только логично, что Индии отказывают даже в знании Оккультной 19] Науки, так как о ее применении в этой стране известно меньше, чем в отношении какого-либо другого древнего народа. Это просто потому, что:

У индусов она была и есть более эзотерична, если это вообще возможно, чем даже у египетских жрецов. Настолько она считалась священной, что само существование ее только наполовину признавалось и она применялась только в случаях крайней необходимости общественности. Это было что-то большее, нежели дело религии, ибо это считалось (и еще считается) божественным. Египетских иерофантов, несмотря на их суровую нравственность, нельзя ни на миг сравнивать с аскетами – гимнософами ни по святости жизни, ни по чудодейственным силам, развитым в них путем сверхъестественного отречения от всего земного. Те, кто их хорошо знали, почитали их еще больше, чем халдейских магов. «Отказывая себе в простейших удобствах жизни, они обитали в лесах и вели жизнь наиболее уединенных отшельников»[30], тогда как их египетские братья, по меньшей мере, собирались вместе. Несмотря на темное пятно, наброшенное на всех, кто занимались магией и гаданием, история провозгласила их как обладателей величайших секретов в медицине и как непревзойденных их применителей на практике. Существуют многочисленные тома, сохранившиеся в индусских матхамах, в которых записаны доказательства их учености. Попытка сказать, были ли эти гимнософы действительными основоположниками магии в Индии, или же они только унаследовали то, что перешло к ним, как наследство, от самых ранних Риши[31] – Семерых Первичных Мудрецов, – будет рассматриваться точной наукой как голая спекуляция[32].

Предыдущая статья:ОТДЕЛ IV 1 страница Следующая статья:ОТДЕЛ IV 3 страница
page speed (0.0156 sec, direct)