Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Философия

В. Психоэнергетика  Просмотрен 8

 

 

I

 

Прежде всего, нам надо отчетливо установить самое понятие «жизнеразности». Дело в том, что Авенариус, создавший это понятие, придал ему формулировку, на наш взгляд, совершенно неудовлетворительную с биологической точки зрения. В его формулировке чувствуются остатки консервативного, статического понимания жизни, того, которое шаг за шагом устраняется в развитии эволюционного мышления. Эти остатки достаточно выяснить, чтобы отбросить.

В основе явлений жизни лежит подвижное равновесие энергии, двусторонний поток между жизненной системой и ее средою. Ассимиляция, усвоение энергии из внешней среды идет рядом с дезассимиляцией, потерей энергии, ее рассеянием в этой же среде. Полное равновесие обоих потоков во всех частях системы есть случай идеального консерватизма; такого консерватизма нельзя найти в действительности, но он — удобная абстракция, которая всего лучше может служить исходной точкой исследования. Всякий реальный процесс жизни представляет ряд непрерывных нарушений идеального консерватизма, то в одну, то в другую сторону.

Норма идеального консерватизма жизни сама есть величина непрерывно изменяющаяся . Каждый момент приносит какое-нибудь, хотя бы ничтожное, изменение во внутренних отношениях системы; в каждое последующее мгновение она уже не вполне та, что в предыдущее. Это вполне очевидно, если представить себе рядом целые обширные периоды жизненного цикла: равновесие жизни для ребенка не то же, что для старика, для юноши не то же, что для зрелого человека. А так как превращение совершается непрерывно, то и бесконечно малые изменения каждого момента хотя незаметны, но несомненны.

Пусть равновесие жизни в течение некоторого времени нарушается в пользу ассимиляции: она преобладает над затратами энергии. Затем в известный момент обе стороны жизненного процесса уравниваются. Идеальное равновесие восстанавливается, но это уже не то равновесие, какое было до нарушения. Та общая сумма энергии, которую представляет система, больше прежней: организм вырос, ребенок стал юношей. Если бы система вернулась к прежнему равновесию, это означало бы понижение жизни, деградацию. Поэтому идеальное (мыслимое) равновесие системы вовсе не есть идеал жизни; или, вернее, это идеал, но статический, застойный, а не динамический, прогрессивный. В анализе жизненных колебаний нельзя упускать различия между возрастанием и понижением энергии системы, нельзя рассматривать оба случая как принципиально однородные. Но именно это делает Авенариус.

Ему дело представляется таким образом. В течение, положим, сна в жизненной системе[29]накапливается вследствие перевеса «питания» над «работой» избыток «питания». С избытком «питания» человек вступает в активную жизнь бодрствования, и жизненная задача организма — установить равновесие путем увеличения «работы». Авенариус не употребляет термина «жизненная задача», но именно таково его понимание данного процесса, потому что он считает, что перевес «питания» непрерывно уменьшает «жизнесохранимость» системы («Vital-Erhaltungswert»), и только соответственным возрастанием «работы» это уменьшение «жизнесохранимости» может быть сведено до minimum'а. В этом смысле для него совершенно однородны оба случая — и перевес «питания» над «работой», и перевес «работы» над «питанием».

Прежде всего нам надо устранить из исследования грубо материалистический и неточный термин «питание» («Ernahrung»). Процесс питания есть только главный путь ассимиляции внешней энергии системою, но не единственный путь. Есть все основания думать, что энергия, например, мелких возбуждений, достигающих центрального аппарата по нервным проводникам, может ассимилироваться нервными клетками, повышая запас их потенциальной энергии. Термин «питание» без нужды затемняет дело, заставляя постоянно видеть в процессе жизненной ассимиляции — усвоение материальных частиц, тогда как дело идет о потоке энергии, для которого такие частицы являются лишь одною из обычных форм. Менее неудобен второй термин «работа»; но и он заставляет думать не о всех возможных типах дезассимиляции, а главным образом об одном — об иннервационном процессе; и уж во всяком случае с ним трудно связать, например, ту непрерывную затрату энергии клеток, которая выражается в рассеянии тепла; а игнорировать такие пути дезассимиляции нельзя и нельзя окончательно от них отвлечься, потому что жизненный процесс есть прежде всего процесс интегральный, динамическое целое.

Перевес «питания» над «работой» легко можно понимать в таком смысле, что жизненной системе доставляются извне запасы энергии, которые она не успевает ассимилировать, которые ее как бы загромождают, нарушая течение ее жизнедеятельности, вызывая усиленные растраты ее энергии. В этом истолковании «жизнеразность» с перевесом «питания» окажется, конечно, жизненно вредным фактом, и ее устранение необходимо, чтобы поддержать «жизнесохранимость». Но ясно, что самое понятие «жизнеразности» применено тогда неправильно. «Жизнеразность» есть разность двух жизненных величин; но эти величины должны быть строго однородны — только тогда формула вычитания имеет научное значение. Если же сделать уменьшаемым количество энергии извне доставленной системе, которую ей еще только предстоит ассимилировать, которая, следовательно, является пока еще чуждой, посторонней для ее жизненного процесса, а вычитаемым — количество энергии, которая затрачивается системою, энергии, которая уже принадлежит системе, есть ее собственная энергия, то в вычитании окажутся сопоставлены две жизненно разнородные величины, и формула «жизнеразности» не имеет научного значения. Надо сопоставить действительно происходящую ассимиляцию энергии системою с действительно происходящей дезассимиляцией — тогда только понятие «жизнеразности» пригодно для анализа. В своих определениях Авенариус, несомненно, склоняется к последнему, более научному понятию жизнеразности; но в своих выводах он постоянно переходит к первому, неточному понятию, и картина жизни системы С выступает в очень неверном освещении.

Для Авенариуса представляется бесспорным, что перевес ассимиляции над дезассимиляцией — мы назовем это «положительной» жизнеразностью — и перевес дезассимиляции над ассимиляцией — жизнеразность отрицательная — имеют принципиально одинаковое значение, именно — приближают систему к гибели или дегенерации, словом, означают неприспособленность . С биологической точки зрения такой взгляд, хотя до сих пор еще очень распространенный между физиологами, представляется совершенно недопустимым; он противоречит и общей концепции прогресса жизни, и конкретным фактам развития.

Положительная жизнеразность, преобладание ассимиляции означает во всяком случае возрастание энергии системы, именно потенциальной энергии, которая может затем тратиться в жизненном процессе. Очевидно, что в борьбе за жизнь система должна, при прочих равных условиях, сохраняться тем дольше, побеждать тем вернее, чем больше энергии она способна затратить на эту борьбу, чем выше сумма потенциальных сил, которыми располагает система. Поэтому именно положительные жизнеразности представляют из себя количественную сторону биологического прогресса . Наоборот, жизнеразность отрицательная, перевес затрат энергии, ведет к понижению потенциальной энергии системы, к уменьшению ее сил в жизненной борьбе; это количественная деградация системы . Оба типа явлений взаимно противоположны по жизненному значению, и их нельзя ставить под одну скобку.

Всю первую половину жизненного цикла организма, от зарождения до полной зрелости, с полным основанием принято считать прогрессивной эволюцией, возрастанием жизнеспособности организма, силы его сопротивления в жизненной борьбе с внешней природою. Между тем вся эта половина эволюции в своей основе имеет положительные жизнеразности , перевес ассимиляции, то накопление энергии, которое обозначается как «процесс роста» организма. Когда же преобладание переходит на сторону отрицательных жизнеразностей, начинается вторая половина жизненного цикла: энергия системы шаг за шагом падает, система деградирует.

Чтобы устранить еще некоторые сомнения в вопросе о том, как следует истолковать эти основные жизненные факты, я позволю себе привести несколько строк, написанных мною несколько лет тому назад в другой работе[30].

«…Эпоха относительного равновесия — зрелый возраст есть вместе с тем эпоха наибольшей приспособленности системы.

Не следует ли вывести из этого, что равновесие системы и должно признаваться ее „идеальным состоянием“?

Чтобы убедиться в том, насколько такая мысль неправильна, достаточно вспомнить те случаи, когда жизненное равновесие достигается преждевременно. Если процесс роста задерживается в детском возрасте, не доходя до нормы, то равновесие системы выступает в соединении с весьма невысокой жизнесохранимостью; жизнесохранимость эта значительно меньше той, которая наблюдается при одинаковых прочих условиях, но при обычном перевесе „питания“ над „работою“.

Впрочем, вряд ли кто станет утверждать, что высокая приспособленность зрелого возраста зависит именно от того, что устранены нормальные жизнеразности детства и юности, перевес „питания“ над „работою“. Вероятно, всякий согласится, что здесь высокая приспособленность достигается в значительной мере именно благодаря этим жизнеразностям, благодаря тому возрастанию энергии системы, которое ими создано».

Все это представляется довольно элементарным и бесспорным. Но такова ли точка зрения Авенариуса? Вот что говорит он в своей «Kritik der reinen Erfahrung» (Bd. 1. S. 63–64):

 

«Aus dem Mutterschoss, diesem Sanktuarium der Erhaltung, wird das Kind vertrieben: ausgestossen in eine fast absolut andere, neue, ungewohnte, nur zum Teil noch erhaltungsfreunliche Umgebung. Nun ist es ausgesetzt den Anderangen, die ihm aus der Umgebung und deren Wandlungen erwachsen; und ausgeseszt wird es alsbald sein den Schicksalen, welche ihm die typischen Anderangen des eigenen Entwicklungsganges aufdrangen.

Und das heisst: das System С ist durch die Geburt aus einer annaherend idealen Umgebung in eine nichtideale Umgebung versetzt worden.

…Und unsere Aufgabe wird somit zunachst darauf gerichtet sein, bie Anderangen des Systems C zu analysieren: sofern sie als Verminderung des vitalen Erhaltungswertes des Systems С oder aber als Behauptungen, dieses Systems unter solchen Verminderungen zu denken sind».

 

(«Младенец насильственно удаляется из чрева матери, этого святилища сохранения жизни, он выбрасывается в новую, почти абсолютно иную среду, непривычную, только отчасти благоприятную для поддержания его жизни. Тут он подвергается изменениям, которые возникают для него из условий среды с происходящими в ней переменами; и затем ему предстоит переживать те судьбы, которые с необходимостью навязываются ему типической последовательностью изменений в его собственном цикле развития.

Другими словами: система С путем акта развития перемещается из среды, приблизительно соответствующей идеалу, в среду идеальную.

…Наша ближайшая задача заключается в том, чтобы анализировать изменения системы, а именно постольку, поскольку их приходится рассматривать либо как уменьшения жизнесохранимости системы С, либо как акты-поддержания этой системы при наличности (среди) таких уменьшений».)

Таким образом, для Авенариуса с самого рождения ребенка начинаются «уменьшения жизнесохранимости», которые идут вплоть до наступления смерти и, к счастью, ею заканчиваются. Куда же девается с этой точки зрения весь период прогрессивной эволюции человека?[31]Сущность дела заключается в абсолютном характере самого понятия жизнесохранимости у Авенариуса.

 

«Da, wie das ganze System С, so auch seine Bestandteile, bez. seine Formelemente, entstehend und vergehend gedacht werden, so muss — wenn fur irgend einen Zeitpunkt der verlangte denkbar grosste vitale Erhaltungswert des Systems С angenommen wird, mit demselben eine absolute Erhaltung aller centralen Partialsysteme, bez. Formelemente, angenommen werden; d. h. der denkbar grosste vitale Erhaltungswert des Systems С ist als die Summe der denkbar grossten Erhaltung aller seiner Bestandteile, bez. Formelemente, zu denken» («Kritik der reinen Erfahrung». Bd. 1. S. 66).

 

(«Как систему С в ее целом, так и ее составные части — соответственно этому, и ее форменные элементы (клетки. — А.Б.) — мы представляем в процессе возникновения и разрушения; поэтому если для какого-нибудь момента времени мы принимаем означенную наибольшую мыслимую величину жизнесохранения, то тем самым мы принимаем абсолютное сохранение всех частичных систем центрального аппарата и соответственно этому всех форменных элементов: другими словами, идеальная наибольшая жизнесохранимость системы С должна мыслиться как сумма идеально наибольшей жизнесохранимости всех ее составных частей, — всех ее форменных элементов».)

Оперируя с такими «абсолютными» величинами, нельзя, разумеется, дать верной картины прогрессивного развития жизни: всякое, даже самое целесообразное для жизненной борьбы изменение системы представится как нарушение, как «уменьшение» («Verminderung») абсолютного сохранения жизни, которого нигде не наблюдается в природе. В сущности, даже с логической стороны эта концепция очень сомнительна: где есть абсолютный консерватизм, там нет жизни, потому что жизнь немыслима без представления активности, борьбы с внешней средою: а где нет жизни, там неправильно и говорить о какой бы то ни было «величине сохранения жизни». Но даже оставляя это в стороне, концепция идеального консерватизма совершенно несостоятельна с биологической точки зрения.

С тех пор как эволюционные идеи проникли в область наук о жизни, статическое представление о неизменных, абсолютно установленных формах жизни делалось все более непригодным, и день ото дня вытеснялось из научного мышления. Дарвинизм, наконец, довершил гибель этого представления, показав, что условием действительного сохранения жизни является, вообще говоря, изменение ее форм. Только прогрессивное приспособление к среде с ее непрерывно изменяющимися влияниями гарантирует всякой данной форме жизни ее сохранение; и это сохранение означает, конечно, не абсолютный, а только относительный консерватизм. Но зато оно может означать и нечто большее, чем какой бы то ни было консерватизм, — именно возрастание, прогресс жизни. Задача биомеханики — понять этот прогресс, дать его верное и стройное изображение для познающего. Раз такая задача поставлена, формулы, построенные на идее абсолютного консерватизма, становятся познавательно бесполезны.

Сам Авенариус оказывается не в состоянии строго выдержать ту точку зрения, на которую он стал благодаря непригодной абстракции «абсолютного сохранения системы». Между тем как во всей почти своей работе он видит в ходе жизненных колебаний только «уменьшение жизнесохранимости» и «поддержание (Behauptungen) системы среди таких уменьшений», в главе о «конгрегальных системах» (коллективностях, как, например, семья, общество) у него выступает неожиданно «увеличение жизнесохранимости» («Kritik der reinen Erfahrung». Bd. 1. S. 165):

 

«…Je mehr sich die Teilsysteme im Sinne gegenseitiger Vermehrung des vitalen Erhaltungswertes behaupten, desto gunstiger sind die Bedingunden fur die Erhaltung des Gesamtsystems».

 

(«Чем более самосохранение частичных систем (например, отдельных личностей. — А.Б.) совершается в таком направлении, что они взаимно увеличивают свою сохранимость, тем благоприятнее условия для сохранения всей системы»[32]).

В оправдание своей мысли, что всякая жизнеразность означает непосредственную неприспособленность системы, Авенариус указывает на некоторые конкретные факты. Но факты эти частью неверно истолкованы, частью говорят против мнения Авенариуса.

Все те случаи, когда жизненной системе доставляется слишком много «питания» при сравнительно нормальной «работе» и когда она вследствие этого расстраивается, оказывается неприспособленной, — все эти случаи не имеют прямого отношения к вопросу. Мы уже указали, что доставка питания совсем не то, что его ассимиляция, и не может рассматриваться как одна из двух сторон жизненного равновесия; когда доставляемое извне питание не ассимилируется тканями, то оно остается в них как инородное тело, в виде, например, жировых отложений и, стесняя жизнедеятельность тканей, легко может вести к их атрофиям и перерождениям; но при этом дело будет идти именно о чрезмерной растрате энергии живыми тканями, благодаря хронически действующему вредному влиянию, а не о чрезмерной ассимиляции. А когда ассимиляция повышенного питания удается и не покрывается повышенными затратами, тогда наблюдаются только явления роста, в которых нельзя видеть неприспособленности.

Частный случай такого же рода представляет проводимый Авенариусом психиатрический пример — маниакальная экзальтация и мания. При них главное физиологическое явление — это гиперемия мозга, «also ein zuviel an Ernahrung» («стало быть, излишек в питании»), замечает Авенариус. Но в том-то и дело, что гиперемия означает лишь усиленную доставку питания, а не его повышенную ассимиляцию, и термин «питание», взятый в его вульгарном значении, явным образом спутывает мыслителя.

Происходит ли действительная ассимиляция той массы сырого материала, которая при мании доставляется мозгу кровеносной системой, или, напротив, нервными клетками приходится затрачивать массу энергии, чтобы только освободиться от загромождающего ткани и стесняющего их жизнедеятельность неусвоенного материала? В ответе на этот вопрос вряд ли возможны сомнения — всякая живая клетка может ассимилировать питание лишь в ограниченных размерах, а тем более нежная ганглиозная клетка головного мозга, да еще при таком неблагоприятном условии, как длительное увеличение внутричерепного давления.

Но этот пример при ближайшем анализе еще более очевидным образом говорит против Авенариуса. В начале развития маниакальной экзальтации, пока гиперемия еще не очень сильна и клеткам удается ассимилировать избыточное питание, организм проявляет временное повышение жизни, патологический характер которого обнаруживается лишь в дальнейшем; вначале дело сводится только к некоторому приятному возбуждению, которое сопровождается скорее повышением, чем понижением физического здоровья; жизненная упругость тканей возрастает, мускульная сила увеличивается, общий вид человека улучшается; все это, и особенно хорошее самочувствие, свидетельствует о том, что перед нами — некоторое возрастание непосредственной приспособленности , а не ее уменьшение. Между тем вопрос заключается именно в непосредственном , прямом значении данной жизнеразности; если же затем выступают яркие явления настоящей болезни — неприспособленности, то ведь и жизнеразность изменяет свой знак — из положительной переходит в отрицательную: нервная ткань уже не может справляться с массою материала, приносимого кровью, и он нарушает всю ее жизнедеятельность, да кроме того, громадное количество энергии тратится на бесчисленные импульсивные движения, в результате которых вся система еще отравляется возникающими в чрезвычайно увеличенных размерах продуктами жизненного распада функционирующих тканей. Словом, пока ассимиляция преобладает, жизнь непосредственно повышается, когда получает перевес дезассимиляция — жизнь падает. С точки зрения Авенариуса, совершенно нельзя объяснить состояния больного на первых стадиях маниакальной экзальтации.

Наибольшее значение Авенариус придает тому общему факту, что недостаток работы ведет к вырождению и гибели форменных элементов. Но здесь достаточно небольшого анализа, чтобы увидеть коренную ошибку. Ткани, которые недостаточно работают, как указывает сам Авенариус, атрофируются , т. е. во всяком случае теряют энергию, следовательно — «питаются» недостаточно, ассимилируют меньше, чем дезассимилируют (самое слово «атрофия» означает недостаток питания). И это вполне понятно: работа есть необходимый физиологический стимул питания, и вообще ассимиляции; ткань, которая очень мало работает, еще меньше питается, и оттого-то она не растет (как было бы при действительном перевесе «питания»), а уменьшается и становится дряблой. Отложения жира, которые при этом большей частью получаются, отнюдь не означают излишка ассимиляции: это инородное тело для ткани.

Несомненно, что бывают случаи, когда продолжительный перевес ассимиляции ведет к кризисам и даже гибели жизненной системы; но и эти факты при ближайшем исследовании не подтверждают взгляда Авенариуса. Дело в том, что до тех пор, пока ассимиляция действительно преобладает, организм благоденствует. Поворот в состоянии организма совпадает с поворотом жизнеразностей. После ряда лет привольной жизни наступает пресыщение или сплин. Является хроническое сжатие мелких сосудов — судорожное состояние вазомоторной системы: затрачивается масса нервной энергии на это повышение иннервации бесчисленных кольцевых мускульных волокон, окружающих мелкие сосуды, и в то же время уменьшается поверхность, через которую происходит питание тканей. Положительные жизнеразности сменяются отрицательными — «благо во зло обратилось». Но пока превращение не произошло, оно было все-таки «благом», а не «злом»[33].

Таким образом, мы должны строго различать жизнеразность положительную, которая имеет непосредственно прогрессивное значение для жизни, и «отрицательную», значение которой непосредственно регрессивно. Косвенное , а вместе с тем и конечное значение той или другой может быть и иное: повышение энергии системы может вести за собою нарушение стройности ее функций, а понижение энергии — восстановление этой стройности; но тогда это и выражается в случаях первого рода — последующим понижением энергии системы, в случаях второго рода — наоборот. Но и в таких колебаниях приспособленности непосредственное жизненное значение жизнеразностей остается все то же, положительное или отрицательное, соответственно их знаку — плюс или минус.

 

II

 

Вопрос о жизнеразностях положительных и отрицательных в настоящий момент интересует нас лишь постольку, поскольку возможно установить определенную и необходимую связь с «непосредственными переживаниями». При этом, само собой разумеется, дело может пока идти только о самых общих выражениях зависимости.

Всем без исключения переживаниям свойственно то, что психофизиологи называют обыкновенно «чувственным тоном» и что Авенариус обозначает термином «аффекционал» — окраска удовольствия и страдания[34]. Окраска эта имеет явно количественный характер: удовольствие, страдание, находимые в данном переживании, могут быть «больше» или «меньше», различие же между «удовольствием» и «страданием» есть различие алгебраического знака: как величины положительная и отрицательная, удовольствие и страдание, соединяясь в поле психического опыта, взаимно уменьшают или уничтожают друг друга.

Различается немало «качественных» оттенков удовольствия и страдания, но это не мешает тому, что как величины все «удовольствия» и все «страдания» взаимно сравнимы, соизмеримы[35], хотя, разумеется, такое сравнение труднее для наблюдателя, чем различные «качественные» оттенки. Наша же задача заключается, к счастью, не в таких сравнениях, а в выяснении самой общей зависимости между алгеброй аффекционала и алгеброй жизнеразностей.

Вопрос о биологическом значении чувственного тона не может вызывать особенных сомнений: так как удовольствие есть то, к чему организм стремится, а страдание — то, чего он избегает, то с эволюционной точки зрения удовольствие должно означать некоторое повышение жизни, а страдание — ее понижение; если бы дело обстояло иначе, то организм имел бы фальшивого руководителя в своих стремлениях и неминуемо скоро погибал бы. Конечно, и в действительности этот руководитель не идеально надежен — удовольствия бывают иногда вредны по результатам, страдания полезны; но в общем совпадение приятного с жизненно полезным и неприятного с жизненно вредным достигается, бесспорно, в достаточной мере.

Представляя собой непосредственную характеристику переживаний, удовольствие и страдание означают, очевидно, непосредственно полезное и вредное для системы, именно для центрального нервного аппарата, непосредственное повышение или понижение его жизни. Именно такое не непосредственное значение имеют в физиологической жизни положительные и отрицательные жизнеразности; поэтому как нельзя более естественно принять, что положительный чувственный тон, удовольствие, соответствует положительной жизнеразности — повышению энергии системы, а отрицательный чувственный тон, страдание, — отрицательной жизнеразности — понижению энергии. И этот вывод может быть подтвержден массою фактов.

Резюмируя эти факты в сжатой формуле, можно сказать: из собственного опыта всякому известно, что страдание истощает нервную систему, понижает энергию ее жизнедеятельности, тогда как удовольствие увеличивает силы, повышает энергию жизнедеятельности. Что же касается тех несравненно менее многочисленных случаев, когда наблюдается, по-видимому, противоположное отношение, то они вполне объясняются тем, что последующие результаты некоторых жизнеразностей не соответствуют их непосредственному , прямому значению: в зависимости от определенной суммы условий данное повышение энергии может повести к гораздо большему затем понижению, и наоборот. Но непосредственный смысл всякого аффекционала от этого не изменяется[36].

Так как наше представление об аффекционале вытекает из принятого нами взгляда на жизнеразности, то вполне естественно, что иное понимание жизнеразностей должно вести и к иной точке зрения на аффекционал. Для Авенариуса всякая жизнеразность означает непосредственную неприспособленность; поэтому у него удовольствие означает уменьшение или прекращение какой бы то ни было жизнеразности, а страдание — возникновение жизнеразности или ее возрастание. Это совершенно логичный вывод из неверной посылки, и, как таковой, он не может не стоять в противоречии с действительностью.

Некоторую биологическую несообразность этого вывода легко заметить уже с первого взгляда. Если в системе устанавливается определенная жизнеразность — положим, отрицательная, которая долгое время держится на одной высоте или очень мало колеблется в ту и другую сторону, — то аффекционал должен отсутствовать. Между тем ясно, что система при этом идет к разрушению и если жизнеразность велика, то очень быстро. Аффекционал не дает организму никаких указаний: между тем именно от него зависит направление дальнейших жизненных проявлений системы, он — стимул ее борьбы против неблагоприятных условий. Ясно, что он оказывается биологически несостоятелен — результат, во всяком случае, довольно мало вероятный.

Существует целый ряд случаев, когда окраска удовольствия соединяется с несомненным нарушением имевшегося налицо относительного равновесия системы: это все «приятные неожиданности». Человек находится в спокойном, безразличном настроении, и вдруг почта приносит ему известие, которого он вовсе не ожидал, но которое кажется ему очень хорошим, или вдруг случайная комбинация мелких обстоятельств наталкивает его на открытие, к которому он вовсе не стремился, но которое кажется ему ценным. Какие при этом устраняются жизнеразности? Совершенно наоборот, они возникают, но это — положительные жизнеразности. Да и вообще картина физиологических проявлений радости, по сравнению со спокойным состоянием организма, всего меньше говорит об устранении жизнеразностей, о приближении к идеальному равновесию. Расширение мелких и мельчайших сосудов мозга — основной симптом приятных эмоций — с очевидностью говорит об увеличении ассимиляции в центральном аппарате; и только как производное явление выступает затем возрастание также и затрат энергии, в виде повышения произвольной иннервации (движения, выражающие радость).

Со стороны внешних проявлений эмоцию радости очень напоминает состояние маниакальной экзальтации. Сам Авенариус, как мы видели, указывает на эту болезнь как на пример отрицательного значения той жизнеразности, которая заключается в перевесе «питания».

Странно, как Авенариус не заметил, что этот пример прямо подрывает принятую им теорию аффекционала. Ведь самочувствие больного, особенно в начале болезни, когда еще только возникает гиперемия мозга, а с ней и положительная жизнеразность, бывает приятное . По Авенариусу, оно должно было бы оказаться неприятным.

Особенно трудно понять с точки зрения разбираемой теории действие наркотических ядов на психическую систему. Начальные стадии этого действия характеризуются приятным возбуждением. Значит ли это, что, например, морфий или алкоголь, отравляя нервную систему, приближает ее к идеальному равновесию ассимиляции с дезассимиляцией? Но для этого надо принять, что такие яды имеют два противоположных физиологических действия: относительное увеличение ассимиляции при перевесе дезассимиляции и ее уменьшение, когда она преобладает над дезассимиляцией. Более чем натянутое истолкование фактов. Гораздо вероятнее, что дело сводится просто к временному повышению энергии системы (разумеется, только временному).

Не подлежит сомнению, что отрицательные эмоции в основе имеют отрицательную жизнеразность. Печаль, например, в своих физиологических проявлениях, бесспорно, указывает на недостаточную ассимиляцию: сжатие мелких артерий и капилляров, с усилением, следовательно, иннервационных затрат в вазомоторной системе и с уменьшением поверхности питания тканей, составляет основную черту эмоции. От этого и зависит истощающее действие печали на нервную систему. Предположим теперь, что эмоция печали выступает при наличности общего перевеса ассимиляции; в таком случае начало эмоции, пока она только устраняет это неравенство и приближает систему к равновесию, должно иметь приятную окраску. Действительность, однако, не дает нам такого психофизиологического абсурда.

Легко видеть, что все указанные нами трудности вовсе не существуют для той точки зрения, которая принята нами: факты целиком укладываются в ее рамки. Поэтому если Авенариус и считал свои воззрения на жизненное значение жизнеразностей, а стало быть, и на природу аффекционала «wissenschaftliches Gemeingut» — общенаучным достоянием, то он в этом ошибался; правильнее было бы характеризовать данное воззрение как весьма распространенный между физиологами предрассудок, каких всегда немало держится в науке[37]. Устраняя этот предрассудок, надо принять ту точку зрения, которая является наиболее простой и естественной, ту, которая ясно формулирована уже Спинозой в его «Этике» (конечно, в терминах «силы», а не энергии) и которая может быть в значительной мере связана с воззрениями Мейнерта. Эту точку зрения сжато можно выразить так:

аффекциональный знак переживаний совпадает с алгебраическим знаком жизнеразностей .

 

III

 

Переживания — это величины в полном смысле слова. Они обладают не только «знаком» (аффекциональным — положительным или отрицательным), но и тем, что соответствует алгебраическому понятию абсолютной величины — именно интенсивностью . Правда, точное измерение их интенсивности представляет большие затруднения, но это не изменяет принципиального значения их измеримости. Жизнеразности — также величины, они измеримы энергетически . Принимая постоянную связь переживаний с жизнеразностями, мы приходим, следовательно, к задаче выяснить связь двух рядов величин — ряда интенсивностей для переживаний, ряда энергетических значений для жизнеразностей. Опыт, благодаря отсутствию точных способов измерения, дает лишь приблизительные и очень неопределенные зависимости; переходя к более точным формулировкам, надо заранее иметь в виду их неизбежно гипотетический характер, конечно, с большею или меньшею степенью вероятности и обоснованности.

Из данных психофизиологии несомненно следует, что интенсивности переживаний, вообще говоря, тем больше, чем больше величины жизнеразностей, и наоборот, но этим еще не дана точная формула их связи: остается неизвестным, возрастают ли одни величины пропорционально другим, или одни медленнее, чем другие, или в каком-нибудь изменяющемся отношении, словом, по какому именно закону происходит возрастание одних с возрастанием других. Первое и самое естественное предположение — это мысль о пропорциональности переживаний и жизнеразностей: так как между теми и другими мы не можем представить себе никаких посредствующих звеньев, то сама собой навязывается идея о наиболее непосредственной и прямой связи, о взаимно пропорциональном изменении тех и других величин.

Но принять такую точку зрения можно только в том случае, если в нашем опыте не оказывается фактов, которые прямо бы ей противоречили. Между тем психофизика, по-видимому , дает такие факты; в этом смысле легко, по-видимому, истолковать закон Вебера-Фехнера.

Психофизический закон Вебера-Фехнера говорит, что ощущение растет пропорционально логарифму раздражения , другими словами, что внешнее воздействие на периферические аппараты нервной системы обусловливает в психическом опыте переживание не пропорциональное самому этому воздействию, а пропорциональное только его логарифму (при некотором определенном основании). В более простой форме эта зависимость выражается так: когда раздражение увеличивается в геометрической прогрессии, ощущение растет в арифметической; например, если один ряд (раздражения) представляет величины 1, 2, 4, 8, 16, 32… то другой (ощущения) выразится в соответственных величинах 0, 1, 2, 3, 4, 5… Таково приблизительное выражение этого закона, имеющего также очень приблизительный характер.

Закон Вебера-Фехнера легко наводит на дуалистические представления об опыте и познании; он как будто указывает на то, что в психическом опыте закономерность принципиально иная, чем в опыте объективном, «физическом»: геометрические отношения одной области соответствуют арифметическим отношениям другой. Но такие заключения, в сущности, очень поспешны и поверхностны.

Раздражение не находится в ближайшей связи с ощущением; в такой связи с ощущением находится жизнеразность , вызываемая передачей раздражения при посредстве нервных проводников центральному аппарату. А есть ли достаточные основания думать, что жизнеразность пропорциональна порождающему ее раздражению? Основания для такой мысли, по меньшей мере, шатки.

Передача внешних воздействий в живом организме отнюдь не имеет грубо механического характера; это крайне сложный ряд физико-химических процессов, в результате которых могут получаться изменения центрального органа, ни качественно, ни количественно не состоящие в прямом и простом соотношении с изменениями периферических аппаратов. Напротив, с точки зрения биологической борьбы для жизненной устойчивости системы выгодно, чтобы более сильные воздействия среды передавались в более ослабленном виде — иначе бы они чересчур жестоко потрясали систему и слишком быстро ее разрушали; для организма, следовательно, является жизненно целесообразным такое устройство, при котором жизнеразности возрастают медленнее, чем их внешние стимулы, например хотя бы в логарифмическом отношении.

С другой стороны, логарифмическая функция чрезвычайно распространена в сфере физических и химических процессов. Она выступает на сцену во всех тех случаях, когда явление происходит так, что скорость изменения выражающей его величины пропорциональна этой самой величине; такова, например, та формула, которая применима при «физических» и «химических» реакциях растворения, где скорость реакции уменьшается с уменьшением количества того вещества, которое еще может быть растворено, или при охлаждении тела в среде с постоянной температурой, где скорость охлаждения уменьшается по мере уменьшения разности температур тела и его среды и т. п. Во всех подобных случаях промежуток времени между двумя определенными фазами процесса оказывается пропорционален логарифму величины, выражающей геометрическое отношение этих фаз[38]. И в занимающем нас вопросе важно выяснить, нет ли каких-нибудь указаний на то, что логарифмическое отношение выражает зависимость между различными физиологическими процессами, а не прямо между физиологическими и психическими.

Нетрудно убедиться, что для такой мысли есть серьезные основания. Прежде всего присмотримся к той сумме экспериментальных данных, которые резюмируются в законе Вебера-Фехнера.

Опыты исследователей были поставлены так. На определенную чувствительную поверхность прилагалось определенной величины раздражение, например данный ограниченный участок кожи подвергался давлению пластинки, нагруженной гирями данного веса. При этом лицо, над которым производится опыт, получает, конечно, некоторое определенное ощущение. Затем увеличивают силу раздражения, в нашем примере величину груза, до таких размеров, чтобы перемена в величине действующей силы, именно внешнего давления, была только едва ощутима, но уже ощутима для субъекта опытов. Таких экспериментов выполняют очень большое количество, с различной величины раздражениями, по отношению к различным органам внешних чувств. При раздражениях более или менее обычных — средней силы — всюду оказывается, что минимальная доступная сознанию разница в ощущении получается тогда, когда раздражение увеличивается на определенную часть своей величины, для каждого данного органа приблизительно одинаковую. Например, для осязания, чувства температуры, а также слуха минимальная заметная разница ощущения получается тогда, когда раздражение увеличено на 1/3, для мускульного чувства — на 1/17, для зрения — на 1/100 (все это приблизительно, так как опыты, очевидно, не могут быть особенно точны). Если считать тот minimum ощущения, который уже отмечается сознанием, за единицу ощущения и алгебраически выразить найденную связь ряда раздражений и ряда ощущений, то получится именно закон Вебера-Фехнера.

Так обстоит дело, как мы сказали, для более или менее обычных раздражений — средней силы. Для самых слабых и самых сильных раздражений формула закона оказывается совершенно неточною: знаменатель прогрессии с каждым шагом меняется, именно увеличивается в ту и другую сторону, так что для получения минимальной разницы в ощущении раздражение должно возрасти сильнее, чем по формуле.

Наконец, ниже известной границы раздражение уже совсем не вызывает ощущения, выше другой границы, ощущение, достигшее maximum, перестает возрастать заметно для сознания.

Вся эта картина всего меньше способна внушить мысль о различных типах закономерности для физического и психического мира, потому что никакое определенное соотношение в ней не выдерживается с достаточной полнотой и строгостью. Скорее она наводит на представление о том, что центральный аппарат обладает лишь ограниченной чувствительностью к передаваемым нервами раздражениям: для самых слабых раздражений он слишком груб, чтобы на них реагировать, для самых сильных обладает только одной предельной реакцией, очевидно, исчерпывающей запас его специфической энергии данного рода, для остальных же в нем имеются достаточные внутренние сопротивления, чтобы задерживать или рассеивать энергию раздражения тем в большей мере, чем значительнее величина этой энергии. Тогда исчезает и всякая необходимость принимать непрямую и неуклюже колеблющуюся связь между «психикой» и «физиологией».

С точки зрения современной физиологии и гистологии нервного аппарата можно дать такую, чисто энергетическую, картину зависимости между внешними раздражениями и жизнеразностями центрального органа, в которой найдет себе место не только закон Вебера-Фехнера, но и все отклонения от него, главные и второстепенные. Заранее оговариваемся, что в рамках статьи, ради простоты и ясности, нам придется сильно схематизировать сложные гистологические и физиологические отношения; но сведущий читатель легко пополнит недостающее.

Как известно, энергия внешнего раздражения, преобразованная в концевом аппарате нерва в недостаточно еще изученную, но чуждую всякого мистицизма «телеграфную» форму нервного тока, достигает прежде всего нейронов, расположенных в так называемых «низших» центрах — ганглиозных, спинномозговых, субкортикальных. Эти нейроны связаны, во-первых, со смежными нейронами при посредстве соприкасающихся веточек своих дендритов (разветвленных протоплазматических отростков), во-вторых, с нейронами высших, кортикальных центров при помощи опять-таки «телеграфных» волокон проекционных систем (Мейнерта), причем связь эта в иных случаях прямая, в иных — косвенная, при посредстве еще других центров. Сами же нейроны в своей основной части — нервной клетке — представляют, по современным воззрениям, своеобразные аккумуляторы накопленной нервной энергии, которую извне притекающая по проводникам энергия может разряжать, освобождать, как искра разряжает химическую энергию пороха. Теперь сделаем одно минимальное и уже a priori наиболее вероятное предположение — примем, что жизнеразность в клетке высших центров («центров сознания») вызывается именно передачей разряженной собственной энергии клетки спинномозговой или субкортикальной, а к передаче энергии разряжающей, энергии внешнего раздражения проекционные проводники между низшими и высшими центрами не приспособлены, так что эта последняя передается только смежным нейронам, — и у нас будет почти все, что требуется для объяснения таинственного закона.

В самом деле, хотя мы не знаем той специфической формы, в которой передается энергия внешнего раздражения от нейрона к нейрону по смежности, но несомненно, что это — энергия кинетического характера и что в проводниках-дендритах должно происходить ее рассеяние и поглощение, вообще — ее растрата. Закон рассеяния и поглощения естественно принять такой, который существует для наиболее типичных форм кинетической энергии: потеря пропорциональна времени и относительному напряжению энергии: так обстоит дело, например, для теплоты при ее рассеянии (при не слишком большой разнице температур тела и его среды), для света при его поглощении не вполне прозрачною средою, и т. п.[39]Тогда окажется, что число затронутых возбуждением нейронов приблизительно соответствует логарифму силы раздражения . Это легко видеть на произвольно выбранных числовых примерах.

Чтобы вызвать разряжение собственной потенциальной энергии нейрона, необходима некоторая сумма переданной с периферии энергии, которая соответствует определенной величины раздражению; примем величину этого раздражения за 1. Затем пусть при передаче по каждому дендриту теряется 1/2 передаваемой энергии. Тогда для возбуждения одного нейрона с периферии достаточно раздражения 1, но для возбуждения двух требуется уже раздражение не 2, а 3; на разряжение первого нейрона потрачена 1 единица энергии, а из оставшихся 2 единиц до второго смежного нейрона дойдет только 1 единица (остальная растратится по пути), и эта дошедшая единица энергии вызовет возбуждение второго нейрона, но до третьего смежного нейрона уже ничего или почти ничего не дойдет. Для возбуждения трех нейронов нужно раздражение 7 (в первом на освобождение его потенциальной энергии тратится 1, до второго из оставшихся 6 доходит 3, из них опять на разряжение нейрона тратится 1, и дальше дело не идет). Четыре нейрона могут быть затронуты лишь при раздражении 15, пять при раздражении 31 и т. д. Получаются два ряда.

Энергия раздражения … 1, 3, 7, 15, 31, 63, 127, 255…

Число затронутых по смежности нейронов … 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8…

Как видим, связь обоих рядов лишь минимально отличается от той, какая соответствует «логарифмическому» отношению ряда 2, 4, 8, 16, 32… и ряда 1, 2, 3, 4, 5… Каждый из низших нейронов, передавая по проекционному волокну свою освобождающуюся энергию кортикальному нейрону, вызывает в высших центрах особую жизнеразность, с особым начальным пунктом — этим самым кортикальным нейроном. Тогда оказывается, что каждой такой частной жизнеразности соответствует минимальное ощущение: обнаруживается прямой и полный параллелизм жизнеразностей и переживаний. Загадочный характер психофизического закона, а вместе с тем и дуалистическое его истолкование исчезают.

В нашем примере взят совершенно произвольный коэффициент потери энергии при ее передаче между смежными нейронами. Но легко вычислить и действительную его величину, раз из опыта известен знаменатель прогрессии раздражений — число, показывающее, во сколько раз надо увеличить данное раздражение, чтобы получить заметную разницу в ощущении. Этот знаменатель, как мы упоминали, для различных «внешних чувств» различен — для осязания, чувства температуры и для слуха около 1 1/3, для мускульного чувства (иннервация глазных мускулов) около 1 1/17, для световых ощущений около 1 11/100. Коэффициент потери при каждой передаче окажется тогда для первой группы ощущений 1/4, для второй 1/18, для третьей около 1/100-1/101. Такое разнообразие коэффициентов должно, по-видимому, зависеть от различного строения отдельных психических центров, их нейронов и проводников[40].

Если теперь, принимая по-прежнему минимальное ощутимое раздражение за 1, мы составим параллельные ряды величины раздражения и ощущения, то для осязания, например, получится:

A. Сила раздражения 1 — 2,33 — 4,11 — 6,48 — 9,64 — 13,85 — 19,45 — 26,9 — 36,8 — 50…

B. Число захваченных низших нейронов 1 — 2 — 3 — 4 — 5 — 6 — 7 — 8 — 9 — 10…

(В цифрах первого ряда мелкие дроби откинуты для краткости.) Теперь посмотрим, насколько отношения этих рядов соответствуют действительным отношениям «раздражений» и «ощущений».

Соответствие нарушается для самых верхних частей ряда — для самых сильных раздражений. Там ощущение растет медленнее, чем следует по формуле ряда, и за известным пределом совсем перестает заметно возрастать. Но это расхождение чистой формулы с опытом можно было бы предвидеть уже a priori на основании наших предпосылок. Отдельные нервные центры обладают ограниченными размерами, и число нейронов, которые доступны данному виду раздражения, не беспредельно; а кроме того, некоторые нейроны лежат в стороне от обычных путей раздражения, и оно достигает их с большим, чем для других, сопротивлением. При максимальных раздражениях сначала, вслед за другими, вводятся в общую цепь реакции эти труднее реагирующие нейроны — тогда реакция возрастает медленнее, чем для средних раздражений. Но затем, если раздражение возрастает еще более, в специальном центре не хватает свободных нейронов — и ощущение заметно не изменяется.

Средние члены ряда в опыте также представляют уклонения от формулы, но незначительные и неопределенные — то в ту, то в другую сторону. Они, естественно, объясняются, во-первых, нетожественным строением отдельных нейронов — различием в длине и проводимости путей между ними, во-вторых, просто погрешностями эксперимента, который в данной области еще не отличается большой точностью.

Наконец, нижние члены ряда: первые два, а может быть и три, надо признать довольно сильно уклоняющимися от данных опыта. В ряду вычисленных раздражений первое, минимальное, надо увеличить более чем вдвое, чтобы получить заметную разницу ощущения; в действительности же для этого достаточно увеличить раза в 1/2 или немного более. Как объяснить это? Вопрос представляется очень простым, если принять, что концевые воспринимающие аппараты нервных волокон, как для некоторых случаев установлено с полной несомненностью, обладают некоторым постоянным напряжением энергии, которое может противодействовать внешнему раздражению. Так, например, по отношению к сетчатке глаза вполне выяснено, что она обладает слабым «собственным светом». Известная часть энергии раздражения может тратиться на то, чтобы нейтрализовать напряжение концевого аппарата. Величину этой излишне затрачиваемой энергии надо прибавить ко всем членам нашего первого ряда, чтобы получить действительную энергию раздражения для минимального возрастания ощущений. Пусть эта периферическая потеря энергии равна 1. Тогда отношение рядов представится в таком виде:

А. 2 — 3,33 — 5,11 — 7,48 — 10,65…

В. 1 — 2 — 3 — 4 — 5…

и это уже вполне достаточно согласуется с данными опыта[41].

Хотя, как было указано, в интересах изложения нам пришлось сильно схематизировать физиологические и гистологические отношения нервной системы, но знакомый с делом читатель, сделавши все надлежащие дополнения, легко увидит, что они нисколько не изменяют вывода. А сущность этого вывода такова: исходя из данных психофизики, с наибольшими основаниями можно принять, что ощущения пропорциональны тем жизнеразностям, с которыми непосредственно связаны .

Раз это принято, исчезают всякие основания для того, чтобы принимать сложную дуалистическую связь вообще между жизнеразностями и соответственными переживаниями: между теми и другими надо признать, в пределах количественной оценки, самую простую зависимость прямой пропорциональности [42].

 

Предыдущая статья:Жизнь и психика Следующая статья:С. Монистическая концепция жизни
page speed (0.0158 sec, direct)