Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Литература

НАРОДНАЯ ТРОПА 9 страница  Просмотрен 8

«Стансы» были призывом к социальному миру и братству – и притом не «тактическому», а искреннему и сердечному (нам сейчас трудно в это поверить: мы смотрим на ситуацию извне и с дальней дистанции, нам трудно представить состояние 27-летнего поэта, из бессрочной ссылки попавшего прямо в кабинет государя и услышавшего о его головокружительных проектах). В сущности, это и впрямь был призыв к несбыточному: в обществе, еще не оправившемся от потрясения, от первой за многие годы смертной казни, мысль о сердечном братстве вряд ли кому еще могла прийти в голову, мысли и чувства были совершенно другие. Того, к чему он хотел призвать, не было в сердцах людей, и он не мог этого не видеть. И поэтому он, поэт-пророк, призванный обращаться к сердцам людей, обратился к умам, к рассудку, выступил с прямой проповедью. «Стансы» призваны были (как позже стихотворение «Друзьям») объяснить словесно, что взаимное прощение, взаимная «милость» враждующих сторон, эти чисто человеческие добродетели, ныне суть прямая политическая необходимость, что без этого добрая жизнь нации невозможна. За двадцать лет до появления «Коммунистического манифеста» с его проповедью «классовой борьбы» Пушкин выступил с проповедью классового мира.

Но в искусстве прямая проповедь всегда сопряжена с рассудочным элементом, и «Стансы» его не избежали. Здесь и была причина недоверия к нему. Милости и взаимного прощения не было в искалеченных страхом сердцах – и к его словам отнеслись как к чему-то принужденному, как к тактическому и корыстному шагу. Его мерили по «проповедям» начала 20-х годов, по «Вольности», «Кинжалу». Никто не умел увидеть, что и тогда, и сейчас он прославлял и прославляет «просвещение» и «закон», но все видели, что тогда интонация была воинственная, а сейчас – примирительная; воинственность была понятна, призыв к взаимному прощению непонятен. Поэтому казалось, что он повернулся на 180 градусов – и не в смысле путей, а в смысле самих целей. Возникало возмущение, которое люди приписывали своему нравственному чувству (а в ощущении себя нравственными тогда была большая нужда), но не своей испуганности и глухоте. Тут уж ничего не поделаешь: таков удел прямой проповеди средствами поэзии, особенно когда семя бросается на каменистую почву.

Послание же «В Сибирь» – другое дело. «Я думал стихами», – сказал однажды Пушкин. Он и здесь не писал им стихи, не проповедовал ими друзьям, – он думал о них стихами – такими, какие были близки и привычны их общей молодости. И в этих стихах повеяло былой вешней порой «юности мятежной», с ее высокими стремленьями дум, одно дуновение которой рождает тот трепет и те слезы, что слышны в финале тогда же пишущейся шестой главы «Онегина»: «...О юность легкая моя!.. Дай оглянусь...» Этим сердечным трепетом и проникнуто послание. Он был уверен, что его поймут сердцем. Осведомленный о поведении декабристов на следствии, о раскаянии многих, об уповании Бестужева, Каховского и других на Николая как на царя-преобразователя, Пушкин, видимо, решил, что тут-то он обращается по адресу, что друзья и в ссылке не утеряли еще своих надежд на «славу и добро» для страны и что его стихотворное письмо эти надежды «оживит» и «разбудит». И поскольку он был уверен, что идеалы их общей молодости близки к воплощению и что друзья, уже пережившие самое страшное, освободили свои сердца для надежды и терпения, для примирения и прощения, – постольку и само послание свободно написалось языком этих идеалов – привычным языком молодости, «декабристским» языком. Только содержание он нес новое и – автор верил в это – внятное их сердцам.

Он верил: они поймут, что он, когда-то причастный их делу, разделяющий с ними ответственность, а теперь освобожденный, обласканный царем-победителем, заключивший с ним «договор», – в то время как они в цепях, – он не отступился от них; не потому освобожден и обласкан, что стал иным, нет, – это эпоха вот-вот станет иной, просвещенной, отвечающей их общим идеалам, и его освобождение есть предвестие их свободы: «Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы. Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас» – и сразу после этого: «Оковы тяжкие падут...»: иначе и не могло быть, иначе «мой свободный глас» – издевательство над узниками, и вот почему строфа о «любви и дружестве» стоит здесь, на третьем месте, перед финалом. Освобождение придет к ним, как пришло к нему, – по «милости», – и придет не без помощи его «гласа», гласа «любви и дружества», призыва к примирению, обращенного к ним, к царю, ко всем, звучащего и в «Стансах», и в послании. «Декабристская» лексика – желанная пора, падающие оковы, рушащиеся темницы, свобода, – бывшая раньше паролем тайного замысла, – эти ликующие звуки призваны возвестить о том, что замысел не погиб, что труд не пропадет, что идеалы воплотятся, но только на других путях – не тайных, а открытых и всеобщих, не братоубийственных, а братских. Отказ «кровавой чаши причаститься» («В.Л. Давыдову», 1821) и «причастить» ею всю Россию – разве это отказ от желания дать России «счастьем насладиться» (там же)? Ведь думать иначе в виду близкого к осуществлению идеала – значит ревниво предпочесть идеалу – «идею» своего пути к нему, когда есть другой, лучший путь. Он был убежден, что его поймут; в противном случае послание и его отсылка были бы актом чудовищного легкомыслия.

Но случилось не то, чего он ждал.

Одни решили, будто он считает заговор не вполне разгромленным, питает какие-то связанные с этим надежды и чуть ли не обещает переворот; другие – что он лукавит.

Но виноваты в этом были не те и не другие. Виноват был он.

На какое-то время он вдруг лишился своего абсолютного слуха к жизни. «Я сам обманываться рад»... Он не учел простой вещи: слишком дорого были оплачены – виселицей и каторжными норами – привычные, «старые» значения декабристских «слов-сигналов» (термин Л.Я. Гинзбург), чтобы страдальцы могли в этих самых словах услышать что-то «новое». Им было не до таких тонкостей, не до лирики, не до воспоминаний молодости и мечтаний об общенациональном братстве, на них были кандалы. Он не учел, что имеет дело не просто с друзьями юности, но прежде всего с политическими борцами, переживающими трагедию поражения и краха, и что для них слово меч означает оружие, средство борьбы, и ничто иное, а слово братья может связываться в первую очередь с тайным «братством».

Что-то подобное произошло и с другими читателями – ведь за декабризм расплачивалось все общество, тем упорнее – сознательно или невольно – цепляясь за старые понятия и слова. «Дух времени» изменился быстро, а люди меняются изнутри медленно.

Он словно забыл обо всем этом. Почему это случилось, куда девался его слух?

 

* * *

 

Давно уже ясно, что литературное реформаторство Пушкина имеет не крутой, а глубинный характер. Его новаторство прежде всего внутреннее, и оно тем глубже и радикальнее, чем прочнее опирается на традицию. Новое выражалось у него в «старых» – на вид – формах. Оттого непонимание Пушкина современниками, и не только ими, редко носило характер резкого неприятия, а было в точном смысле слова глубоким, глубинным непониманием при внешнем «понимании». Это приложимо и к посланию «В Сибирь», где «новое» для читателей именно и выражается в «старых» формах, умеренное политическое содержание в традиционных «радикальных» терминах. Феномен его непонимания – с чисто литературной стороны – есть не странный казус, а характерная для пушкинского творчества и наследия закономерность. Просто в данном случае она проявилась особенно резко и наглядно.

Но дело тут менее всего «чисто литературное». Всемогущий в сфере идеала, на высоких уровнях духовной жизни и культуры, художественный метод Пушкина в реальном политическом «быту» себя «не оправдал». Пушкина не поняли прежде всего те, к кому он непосредственно обращался, – и все другие тоже. Фундаментальные особенности его метода – установка на диалогическую уравновешенность и беспристрастный «взгляд Шекспира» – все это в сфере жизненной тактики, «реальной политики» (менее всего причастной уравновешенности и беспристрастности) «не годилось». Поразительным образом он, человек «верховной трезвости ума» в творчестве (Гоголь), этого не почувствовал...

У меня возникают два объяснения, дополняющие друг друга. В связи с первым мне хочется предложить некоторые уточнения к тому образу Пушкина, который складывается сегодня в некоторых работах. Появилась тенденция слишком рационализировать как творческий процесс его, так и поведение, представлять чуть ли не каждый его шаг, будь то в писании или в жизни, как наперед просчитанный, обоснованный тактически, продиктованный определенной социальной «установкой»; не ограничиваться признанием в его вдохновениях «змеиной мудрости расчета» (Тютчев), но – само вдохновение практически сводить к расчету. В результате порой и жизнь его, и творчество предстают как блестяще разыгранная партия, образец искусства жизненной тактики, чуть ли не вовсе лишенный ошибок, поражений и падений.

Надо, однако, вспомнить, что он был всего лишь человек, а не бог, и тот ореол человеческого идеала, которым он несомненно окружен, не дает нам права делать из него кумира и взирать на него с колен: при всех идеальных чертах он был в основе своей обыкновенный человек. Распространенная теория «двух Пушкиных» – «в жизни» и «в творчестве» – опирается на повальную ошибку: отождествление личности художника с его даром, влекущее «обиду», – вполне, впрочем, понятную по-человечески, – когда между ними обнаруживается зазор. Пушкина-человека пытаются мерить его «божественными» (Ахматова) стихами и предъявлять ему претензии, ожидая от него – на каждом шагу его житейского существования – соответствия божественному дару; или наоборот – видят в нем чуть ли не сверхчеловека, которому «все позволено», с которого и спроса не может быть. И в том, и в другом случае мы забываем, что предъявлять претензии – не в нашей компетенции, ибо всегда ли мы соответствуем своим словам, всегда ли спрашиваем с себя соразмерно своим лучшим качествам и проявлениям; а с другой стороны: имеем ли право путать черное с белым?

В плоскости отношений личности Пушкина с его гением и лежат обе причины его ошибки.

Да, он обладал даром проницательного политика и мог быть вдохновенным стратегом – как художник (не зря он так ценил в произведении «план») и часто как деятель. Но он не был бы Пушкиным, русским поэтом, если бы в его действиях со «змеиной мудростью» не соседствовали высокий идеализм, размах и доверчивость, апелляция прежде всего к человеческому в человеке, отсутствие всякого хитроумия и задних мыслей (при изумительной художнической «хитрости» и многосмысленности), то есть – аристократизм духа. Мудрый и прозорливый в «большой культуре» и «большой политике», в области идеала и области истории, – в нижних слоях жизни он часто терпел неудачи. Шаг его был слишком крупен, стратег был в нем сильнее, чем тактик.

И это несло созидаемой им культуре завоевания, а ему самому неприятности и ошибки.

«Главное, – вспоминал Пущин о его юных годах, – ему недоставало того, что называется т а к т о м»[81], «капитала», необходимого во «вседневной жизни» и в ее тактике. «В общежитии, – писал И.

Якушкин, – Пушкин был чрезвычайно неловок», иной раз даже до «пошлости»[82]. Вяземский вспоминал, что часто «краска вспыхивала в лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был несомненно выражение... всякого потрясающего ощущения»[83]. Прощаясь с отъезжающей в Сибирь Александриной Муравьевой, автор послания «Во глубине сибирских руд» с таким чувством сжал ей руку, что бедная женщина не сразу могла продолжать начатое письмо. «Неловкости» и ошибки происходили оттого, что, когда он целиком отдавался настроению, ему как раз и не хватало «такта» и «тонкости»; вообще «тонкость, – говорил он, – редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным» (XI, 55–56).

И когда он писал свое послание декабристам (Соболевский утверждал, что это было в его доме, Ростопчина думает, что это был экспромт), то из-за «потрясающего ощущения», которое он наверняка должен был испытывать, зная, что послание вот-вот отправится по назначению, ему как раз, видно, и не хватило «того, что называется т а к т о м», его подвело «простодушие», помешавшее в этот необычайный и волнующий момент трезво сопоставить их положение со своим, трезво спросить себя: а могут ли они, должны ли, в силах ли они понять правильно те слова, которые он с восторгом пишет теперь и за которые они дорого заплатили?

Но это была только одна причина его ошибки, – можно сказать, этико-психологическая. Вторая куда серьезнее. С ним, вероятно, произошло то, от чего не гарантирован ни один человек, внутренне поднявшийся на какую-то вершину, – особенно художник, достигший высот творчества и признания. Началась эйфория. Он, предсказавший смерть Александра (так, по крайней мере, он считал: «Душа! я пророк, ей-богу пророк! Я Андрея Шенье велю напечатать церковными буквами во имя Отца и Сына...» (XIII, 249) – это написано по получении известия о кончине царя); он, написавший «Пророка», в котором открыл для себя свое предназначение, неслыханное до сих пор для поэтов; он, вслед за этим срочно вызванный из ссылки прямо в кабинет государя и беседовавший с ним один на один о судьбах России и о совместных трудах на ее благо; он, от которого, казалось, во многом непосредственно зависела теперь судьба сосланных «братьев»; он, которому литератор и журналист В. Измайлов писал: «Завидую Москве. Она короновала императора, теперь коронует поэта», – он, 27-летний, видно, почувствовал себя и впрямь на заоблачной высоте, все видящим, все понимающим и чуть ли не все могущим. Могущим своим словом воспитать императора, просветить всех разом, водворить мир и благоденствие в обществе и стране, всех наставить на ум и всем указать путь[84]; могущим, наконец, со своей высоты уверенно обещать несчастным узникам освобождение – и сделать это через голову всякой житейской и политической тактики, – ибо его «свободный глас» пророка способен, словно «сквозь мрачные затворы», «дойти» сквозь любые слова, любые условности выражения, – непосредственно к сердцам людей...

Тем более ужасно, оскорбительно и, по всей вероятности, ошарашивающе было для него то, что началось, когда появились «Стансы»: унизительные подозрения, прямые обвинения и двусмысленности посыпались как из рога изобилия, его называли лизоблюдом и льстецом, устраивающим в «Стансах» свои дела («О честолюбие и златолюбие!» – восклицал один из современников), а тишком подмигивающим узникам; с царских высот, на которые он вознесся и был вознесен, его сбросили в ту презираемую им трясину суеты, где хорошо знакомо – что значит подыгрывать и нашим и вашим. Как это было и как он это воспринял – тому есть прямое свидетельство в его стихах (в «прозе», в письмах, он, по-видимому, об этом говорить избегал), написанных в 1828 году (который он начал разъяснением своей позиции в стихотворении «Друзьям»). Когда он понял, что оправдаться и отмыться ему все же не удалось, – он написал стихи, единственные в своем роде у него, полные такой тяжелой и личной ярости, такого бешенства и неизбывного раздражения, что они вот уже полтора века не перестают поражать людей: что вдруг случилось с гармоничным, уравновешенным, исполненным гуманности пушкинским гением? Эти стихи, конечно, «Поэт и толпа»: «Подите прочь – какое дело Поэту мирному до вас!... Душе противны вы, как гробы. Для вашей глупости и злобы Имели вы до сей поры Бичи, темницы, топоры; Довольно с вас, рабов безумных!»[85] Вспоминается сходное свидетельство подобного раздражения – в 1823 году, в пору крушения революционных иллюзий: «Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. Зачем стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды – Ярмо с гремушками да бич». Тогда он говорил: «...Я вышел рано, до звезды; Рукою чистой и безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя; Но потерял я только время, Благие мысли и труды...». Сейчас он отворачивается совсем: «Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв – Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв» (ср.: «Рукою чистой и безвинной...»). Но тема бича остается и усиливается: ярость его вдесятеро сильнее. Она, ярость, всегда мешала глубочайшему философскому смыслу этих стихов доходить до сердец, – и виноват в этом тоже, в конечном счете, он сам; потому что степень ярости, обиды на «непосвященных» соизмерима только с той высотой, на которую он, «посвященный», недавно вознесся и с которой так унизительно совлечен: чем выше, тем больнее падать.

Его «теоретические представления» (Щеголев) о политической реальности обнаруживали свое несоответствие с жизнью. Через несколько лет он напишет жене: «Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать, как им угодно... А виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, не смотря на опыты жизни»(XV, 156). Власть «переиграла» его. Будь он хитрее и ловчее, его положение было бы выгоднее: ни «Стансы», ни «В Сибирь» не появились бы на свет. Но тогда бы он не был Пушкиным, и весь путь его был бы иным.

Что касается судеб России, то он, будучи Пушкиным, не терял надежд.

Несмотря на усугубляющиеся противоречия между «теоретическими представлениями» и жизненной практикой, он не мог подчинить свой общественный идеал «низкой истине» и относился к нему активно, реально пытаясь влиять и на общество, и на правительство. В 1831 году он писал Бенкендорфу, то есть – царю: «С радостью взялся бы я за редакцию п о л и т и ч е с к о г о и л и т е р а т у р н о г о ж у р н а л а... Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению»(XIV, 256). Он верил, да ему не верили, – журнал не был разрешен.

И все же он упорно продолжает верить: в своем дневнике обсуждает действия царя и его политику – и притом часто в весьма конструктивном духе и благожелательном тоне, даже когда недоволен; порой записывает то, что сказал бы государю, если бы имел возможность его поучить (см., например, запись от 26 июля 1831 г.); размышляя о его действиях в связи с позорным поступком одного курляндского дворянина, высказывается даже так: «Конечно, со стороны государя есть что-то рыцарское...» – впрочем, тут же горько роняя: «но государь не рыцарь...» (29 ноября 1833 г.); а в самом конце дневника, в последней записи (февраль 1835 г.), браня яростно Уварова и цензуру, говорит удивительные в эту пору слова: «Царь любит, да псарь не любит». Он продолжал верить и надеяться; одно из свидетельств – последнее письмо к Чаадаеву (19 октября 1836 г.).

Удивляются и возмущаются: как можно всерьез думать, что он мог договариваться с этим ужасным Николаем, иметь дело с этим вешателем? Дамская логика. Забывают, что цари всегда карали мятежи казнями, что Пушкин был дворянин и по-дворянски относился к царю, что Николай был для него, человека государственного мышления, той реальностью, с которой нельзя было «не иметь дела»...

Он – имел дело. И вел его честно. Речь, кстати, и об «условии молчания», которое – гласно или негласно – было, как можно думать, принято Пушкиным при его «секретной аудиенции» в Кремле. Если бы он не соблюдал это условие безукоризненно, нам не пришлось бы гадать о содержании долгой беседы в кабинете царя. А ведь можно предположить, что, сделай Пушкин хоть в какой-то мере известным в обществе политическое содержание разговора, передай он декабристам – через ту же Муравьеву или Волконскую – хоть что-то об этой беседе, – его, быть может, поняли бы лучше (правда, кое-кто почел бы его слишком наивным); поняли бы и «Стансы», и даже «В Сибирь». В него не полетело бы столько комьев грязи, брошенных подчас друзьями и близкими знакомыми. Он был бы надежнее огражден от подозрений и клеветы, которые тяготели над ним не только при жизни, но и после смерти, – и даже до сего дня, когда «двойная» его жизнь изображается в стихах, фильмах, спектаклях, представая то виной его, то «бедой», а то и просто нормой поведения человека в трудных исторических обстоятельствах.

Однако он молчал – и когда вышел из кремлевского дворца, и когда надо было обороняться от несправедливых обвинений. Не молчал он в стихах («Стансы», «Друзьям», «В Сибирь») – но их никто не понял. Не молчал он с царем, внятно напоминая ему – в тех же стихах, в записке «О народном воспитании», в «Истории Пугачевского бунта», в «Замечаниях» к ней, при каждом удобном случае – то, о чем они говорили 8 сентября 1826 года. И «в надежде славы и добра», и в невзгодах он твердо следовал той «науке первой», о которой сказал в незаконченном переводе из Соути: «Чтить самого себя», – и потому предпочел скорее пожертвовать своей репутацией, чем поступиться своим словом и честью.

«В истории литературы немало случаев, когда субъективные намерения, которыми руководствовался писатель, поройне совпадают с объективной функцией тех или иных его произведений. Так произошло и со стихотворениями «Стансы» и «Друзьям»[86].

К этим двум стихотворениям можно теперь присоединить послание «В Сибирь». Внутренние, духовные обстоятельства, в которых автор этого послания писал его, породили парадоксальную ситуацию: более века судьбу стихотворения определяли не те конечные «намерения, которыми руководствовался писатель», а политическая борьба последующих времен; нужды этой борьбы отодвинули на задний план «намерения», сам текст и его художественную логику и приписали стихам противоположный смысл. Не совпадая с этим смыслом, сопротивляясь ему, стихи выглядели малопонятными, а главное – двусмысленными, чего не бывало у Пушкина. «И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» (Достоевский).

 

 

* * *

 

P.S (1986). Работа эта, как я уже говорил, вызвала полемику; я не буду к ней возвращаться, отсылая интересующихся к этим откликам – которые говорят сами за себя – и к своему ответу[87].

Всерьез взволновала меня не эта печатная полемика. Взволновали те вопросы и возражения, которые прозвучали в некоторых письмах и разговорах по поводу журнального варианта работы. Мне говорили – или намекали, – что, мол, все бы интересно, да только я слишком идеализирую Пушкина; мне напоминали, что в жизни все сложнее; мне возражали: что же он, не такой, как все?

Одним словом, выражали недоверие – и даже словно бы неудовольствие – по поводу утверждения насчет честности и непротиворечивости последекабрьской позиции Пушкина.

Это уж даже страшновато. Добро бы я доказывал что-нибудь сверхъестественное, ведь нет! Я просто старался показать, что Пушкин не говорил царю одно, а декабристам – другое, что он не был оборотнем и двурушником, что он был порядочный человек, – вот и все... Выходит, думать так – значит «идеализировать»?

Что же происходит? Значит ли это, что рассуждающие так знают за Пушкиным какие-то низкие и неприглядные поступки, которыми он себя скомпрометировал в их глазах, или какие-то уроки подлости, двоедушия и нечистоплотности, которые он им преподал, дав тем основания отказывать ему в обыкновенной порядочности? Вряд ли. Но тогда что же: доказывать порядочность человека – означает «идеализировать» его, поскольку порядочность – это недостижимый в жизни идеал? Но неужто в жизни все настолько уже сложно, что отделять в ней черное от белого совсем не представляется возможным, а предпочесть белое – и вовсе героизм?[88]

В дореволюционном Энциклопедическом словаре известного просветителя Ф. Павленкова есть такая статья: «НРАВСТВЕННОЕ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО – психическая болезнь, при кот. моральные представления теряют свою силу и перестают быть мотивом поведения. При н.п. (нр.

слепота, нр. дальтонизм) человек становится безразличным к добру и злу, не утрачивая, однако, способности теоретич. формального между ними различения. В обособл. виде н.п. развивается на почве наследственного психического вырождения и неизлечимо. Чаще является признаком других психич. расстройств, напр., прогрессивного паралича».

Похоже на то, что факт клинический ныне приобрел для многих сознаний статус нормы. Об этом, мне кажется, и говорится в одной недавней работе, главный предмет которой – тот нравственный уровень, с которого мы смотрим порой на классику:

«Как бы претендуя на мужественное предпочтение «тьмы низких истин» «возвышающему обману», сторонники такого трезвого выбора в конце концов охотно склоняются к защите недостоверных утверждений, только бы они выглядели разоблачительными, а не возвышенными, и наоборот – исполняются недоверия к вполне вероятной правде, видя в ней моралистическое посягательство на свободу мнений, если правда эта благообразна»[89].

Приходит мысль, что большая литература, и прежде всего классическая, тем еще велика, и прекрасна, и жизненно необходима, что та путаница и то безразличие в отношении к черному и белому, которые раньше назывались «нравственным помешательством», на фоне такой литературы неизбежно, хоть и невольно, выдают себя и получают свою цену. Тут дело просто в том, что литература есть не только сфера великих идей и образов, философской глубины и эстетического совершенства, всевозможных откровений и прозрений; ничего этого не могло бы в ней быть без естественного, как воздух, обстоятельства: литература – это еще и область безусловной порядочности. В ином случае она не более чем занятие, дающее заработок, и это невозможно скрыть.

Забывая об этом, рассматривая искусство – вольно или невольно – «применительно к подлости», мы никогда не поймем по-настоящему ни одного сколько-нибудь значительного художественного произведения, всегда будем ошибаться; ошибки эти тоже рано или поздно обнаруживаются.

 

10. Кошка, которая смотрела на короля

 

Фотограф щелкает, –

но вот что интересно:

на фоне Пушкина!

И птичка вылетает.

Б. Окуджава

 

– Ты велик ли зверь-то, Пушкин?

«Пинежский Пушкин»

 

Поэтическое слово родилось как слово звучащее. На бумаге стихи только записываются. Перевод – трудная проблема не только в силу языковых барьеров: нередко переводчик невольно деформирует интонации, голос, тембр автора, а значит, и личность – ведь поэтический голос связан с ней, как физический голос с чертами лица.

Эта проблема встает не только при переводе на другой язык: любая интерпретация есть своего рода перевод – в том числе театральная или чтецкая.

Конечно, это всегда «индивидуально». Но индивидуальность, которая не делает из другой личности объект, а стремит ся к ней как к цели, превращается в личностность: «субъективное восприятие» становится личным постижением.

Сущность индивидуальности – причинно-следственная, замкнутая на природу («так устроен человек»). Личность на природу не замкнута, не обращена на себя, не любуется собой; ее сущность – телеологическая, целевая. Индивидуальность обусловлена природными причинами, личность устремлена к идеалу.

Существует понятие: творческая свобода. Толкуют эту вещь по-разному. Мне, например, кажется, что настоящая свобода – в том числе творческая – не в органическом функционировании индивидуальности, а в устремленности к идеалу. Такая свобода не присвоена в готовом виде как прислужница хотения, а творится тобою самим, твоею устремленностью к тому, что выше и больше тебя.

Русский язык хорошо знает об этом. Ведь слово воля обозначает не только простор и свободу, но и целеустремленное воление, требующее порой преодоления себя.

В чисто творческом смысле цель и идеал артиста, исполняющего произведение великого художника, есть слово и идеал этого художника в их самой заповедной глубине (если, конечно, у исполнителя нет намерения «поправить» автора). На эту цель личность артиста и расточает себя, во имя этого идеала и «преодолевает» себя. Весь секрет – в самоотречении во имя гения; здесь поистине последние могут стать первыми: только путем самоотречения художник может подняться до высокой позиции самобытного творца ценностей, в лице которого народ не только присваивает себе заново свое культурное достояние, но и приумножает его.

Слово такого артиста вовлекает нас в живой и личный диалог. Диалог этот высвобождает спрессованную в слове энергию многочисленных и подчас непредвиденных смыслов – и однако все они объединяются личностью и идеалом автора: мы видим и слышим – но каждый по-своему! – одно и то же лицо, один и тот же голос; и это тоже не «субъективное восприятие», а личное постижение.

К сожалению, часто слово артиста – талантливого и вполне профессионального – никоим образом не может представительствовать от лица автора. Происходит подмена автора интерпретатором, слова автора опустошаются, превращаются в мертвые звуковые оболочки и наполняются совсем другим содержанием. Это бывает тогда, когда личность подавляется субъективностью, идеалы уступают место «природе». В таких случаях даже талантливый артист (как и исследователь) обнаруживает самые слабые свои стороны и становится страшно уязвим.

Тут очень важно – своим или не своим делом занимается в данном случае художник. Целевая природа личности сказывается и в правильном ощущении ею себя, в личном и творческом такте, который помогает ей давать себе трезвую оценку. Тот, кто хорошо тачает сапоги, может быть никудышным пирожником, и наоборот; точно так же дело обстоит и в искусстве; как и везде, тут необходим порядок и сохраняет силу остроумная формулировка: мусор – это вещи, лежащие не на своих местах.

 

* * *

Предыдущая статья:НАРОДНАЯ ТРОПА 8 страница Следующая статья:НАРОДНАЯ ТРОПА 10 страница
page speed (0.0201 sec, direct)