Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Политика

ЭТНИЧЕСКИЙ ПОДЪЕМ И ВЫЗОВНАЦИОНАЛЬНОЙ СОСТОЯТЕЛЬНОСТИ  Просмотрен 48

Одной из характерных черт современности является так называемый «этнический подъем», «возрождение этничности». Существо этих процессов состоит в том, что этническая солидарность становится вновь одним из решающих факторов, определяющих контуры властных отношений, устойчивость государств и структуру подпирающих их обществ. Этнический подъем имеет общемировой характер и прослеживается как в развитых странах (от США и Канады до Бельгии и Франции), так и в развивающихся (Бирма, Индонезия, многие африканские страны). Ясно, что конкретные наборы факторов, стоящих за тем или иным сюжетом, всегда и существенно различаются, и каждый сюжет имеет как общие, так и специфические обстоятельства.

Среди общих обстоятельств безусловно присутствует превращение мира в некую целостность, если и не «глобальную деревню», то наверняка — в глобальную аудиторию, в которой, скажем, президент (необязательно вашей) страны превращается в вашего назойливого соседа, а далекий (или близкий) террор становится частью вашей рутинной повседневности. Вы думаете о наполнении ванны и привычно разглядываете трупы на площади, подсчитываете очки в турнирной таблице и участвуете в дискуссии о судьбе народов.

Средства массовой информации и массовая культура сделали этнические различия и нюансы потребными, значимыми ответами на угрозу всемирной культурной унификации (превратив эту унификацию в ограниченный «модус бытия»). Культурная специфика благодаря масс-медиа стала вполне ходовым и развлекающим (в том числе — самих носителей этой специфики) товаром. А медиа-присутствие политических лиц, наций и государств, конгрессов и «саммитов» делает их родной стихией для всех локальных элит, стихией-полем, где очерчивается «национально-политическая состоятельность». Быть — значит быть представленным, значит говорить и быть услышанным хотя бы на «уровне экрана» (или «эфира»). Плоскость экрана заставляет локальные элиты совершать гималайские усилия, чтобы соответствовать кондициям известности (состоятельности).

Нужно, однако, признать, что все эти усилия элит становятся понимаемыми в этнической среде и потому во многом успешными, в связи с тем, что сама эта «среда», сам «народ» также повседневно «знакомятся» с неким вызовом национальной состоятельности. Как остаться, быть собой в этой медиа-повседневной и глобальной панораме событий? Какие номинации-субъекты живут в этой панораме? Прежде всего, субъекты политические: нации как государства, государства как нации, этнические меньшинства, имеющие «голос», имеющие «лицо», «упоминаемые» (пусть даже в ходе футбольного репортажа). В конце концов речь идет не о музейном-суверенитете чистого этнографического присутствия-в-мире, а о суверенитете, имеющем политическое (живое, властное) измерение.

Евроцентричный мир (мир «наций-государств») задает жесткую схему/иерархию этно-национальных общностей — состоявшихся в качестве (ядра) государственности и не состоявшихся в качестве таковых. Национальная государственность воспроизводится как критерий и фетиш состоятельности для «неогосударств-ленных» (не во власти находящихся) этнических элит, или находящихся во власти, но слишком назойливо или накладно опосредуемых и контролируемых властью «ино-этнического» государства.

Следствием этнического подъема в мире становится некоторое ослабление наличных национальных государств — этих институций, которые кажутся все более излишними посредниками между локальными элитами (этническими общностями) и всемирным теле-сообществом народов, миром как сценической и аудиторной целостностью. Во многих случаях там, где национальные государства ассоциируются с этнической историей/волей или «сконструированы» на выраженной этнической культуре (если даже такая связь чисто символическая) и где существует компактная ино-этническая периферия, на этой периферии возникает вопрос о легитимности такого опосредствованного (через «чужое государство») включения в мировой политический/культурный процесс.

Общемировые тенденции наложились на процессы, свойственные советскому строю, характерные для советской политической культуры. Основными моментами в советской национальной политике, в конце концов приведшими к разделению Союза, можно назвать вызревание этнических элит нерусской периферии, укрепление этничности как критерия политической стратификации.

Советская национальная политика вполне способствовала специфическому расцвету (суб)наций. Она форсировала их консолидацию, связывая этничность с властью и территорией. В условиях уже вызревших национальных элит единство страны обеспечивалось, во-первых, жесткой системой управления/подавления, когда ключевые звенья контролировались «представителями центра» (не обязательно этническими русскими),и, во-вторых, — сильной надэтнической идеологией. Кризис квазирелигиозной идеологии привел к разрушению всей клерикальной государственности и создаваемой ею советской надэтнической общности. И оказалось, что в основе этой общности лежала не столько гражданская приверженность отечеству (пусть читаемому как государство), сколько идеологическая приверженность советскому огосударствленному мифу.

2. ЭТНИЧЕСКИЙ ПОДЪЕМ
И ЕГО ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОТРАЖЕНИЯ

Этнический подъем актуализировал теории, пытающиеся объяснить, что есть этничность, как она возникает и развивается, как структурирует политическое пространство, как сама этничность организуется и упорядочивается властью, трансформируясь при этом в отношения собственно национальные и т.д. В России начался бум этнополитологии, уделяющей свое главное внимание двум основным темам — этнополитическим конфликтам и процессам российского нацие-строительства (как в государственно-правовом выражении, так и социально-гражданском). Стали популярными имена современных классиков этно(полито)-логии. Упомянем несколько подходов и имен.

В этнополитологии обычно выделяются два полярных подхода к пониманию этничности, называемые «примордиализмом» и «модернизмом». Первый из них трактует этничность как «извечную» (primordial) характеристику, как принадлежность группе, образованной извечно существующими связями. При этом персональная этническая идентичность оказывается вне сферы личностного выбора (она наследуется подобно некой биологической характеристике). Сама этническая группа, или нация, существует издревле как специфический «организм», со своим жизненным циклом, привычками и характером, душой и интересами. Развитие этнических общностей предстает в виде наслаивания исторических состояний одной и той же группы на предшествующие ее состояния. Нации всегда существовали в той или иной форме, и современные нации есть лишь одна из форм/состояний извечно существующих биосоциальных общностей.

Различные концепции, работающие в модернистском ключе, акцентируют процессы возникновения этнических и национальных общностей в Новое время, активную роль в этих процессах социальных субъектов, институций, структур. Среди модернистских классиков обычно выделяют Эрнста Геллнера, который показал, как нации создаются национализмом, то есть идеологической Доктриной государств, перешедших к индустриальной модернизации. Потребности последней выражаются в.императиве культурной однородности населения, стандартизации языка и упрощения этнической палитры внутри политических границ и национальных экономик. Другой классик — Бенедикт Андерсон — отразил, как «печатный капитализм» и распространение книги на национальных европейских языках становятся формами, в которых рождаются нации как воображаемые общности. Книга и «стандартный» язык оказываются инструментами и полями, в которых пробуждаются новые типы солидарностей — солидарностей, задающих вместо уходящей религиозной приверженности новый горизонт осмысленного существования. С именем Эрика Хобсба-ума связано широкое распространение метафоры «изобретение традиций». Традиции не существуют как данности, окаменевшие древние формы величия и культурной специфики, которые открываются, возрождаются и канонизируются в ходе национального возрождения. Напротив, традиции изобретаются национальными элитами с тем, чтобы такие новообразования, как нации и национальные государства были «освящены» как извечно существовавшие. Государство стремится к своей культурной и духовной «обоснованности» (легитимности). Изобретая традицию, оно добивается преданности своих граждан, через символы и значения национальной культуры оно пробуждает приверженность себе — обретает то, что называют легитимностью власти.

Если примордиализм делает акцент на неких предзаданных закономерностях, то модернизм в его крайних формах — на «свободе» этно-формирующих и нацие-формирующих проектов от каких-либо предзаданностей, будь то лингвистические границы, или историческая судьба, «менталитет народа», или его традиции. Такой модернизм именуется «конструктивистским», подчеркивая тем самым произвольный характер, каким элиты/государства изобретают («под себя») нации и этнические различия.

Среди классиков этнополитологии могут быть названы и имена, которые не укладываются в одномерный ряд примордиализма-конструктивизма. В частности, Энтони Смит рассматривает этнические и национальные солидарности в их укорененности на уровне «коллективного бессознательного», как социальные формы, пробуждаемые и организованные различными факторами, в том числе и государствами, и культурными элитами, и экономическими процессами. Для него нации и национализм есть не только и не столько политические феномены, сколько феномены культуры. Идеология национализма и нацие-проекты не были бы способны к какому-либо конструированию, если бы сами нации не представляли собой специфическую культурную матрицу для взращивания национализма.

Можно сказать, что многочисленные теории этнополитологии определяются в пространстве, в целом-задаваемом двумя отмеченными выше подходами. Уместно даже говорить о различных стилях мышления. Э.Смит именует их соответственно «геологическим» и «кулинарным» (1): если первый открывает «природу нации» в специфическом напластовании ее исторических форм от изначального до нынешнего состояния, то второй пытается понять природу нации в качестве чистого конструкта, текста, организующего символа. Если «геологический подход» рассматривает нацию через открытие всех ее «исторических пластов», то «кулинарный» рассматривает, как нация создается наподобие салата из любых наличных продуктов (мифов, исторических сюжетов, этнических групп, языков и т.д.).

3. ПРИКЛАДНОЙ ХАРАКТЕР
РОССИЙСКОЙ ЭТНОПОЛИТОЛОГИИ

Обертоны этих различных стилей мышления звучат в речах политиков и статьях этнополитологов, оформляются в политические программы и «руководства к действию». Что самое существенное — эти подходы/стили очерчивают некоторое будущее. Обретая политических сторонников-деятелей, эти подходы начинают фигурировать как самоосуществляющиеся пророчества. (Этнополитология — одна из сфер, где становится очевидным: теория формирует мир через практику своих приверженцев, — особенно тех из них, кто принимает политические решения.)

Грубо говоря, примордиализм в его прикладных политических формах обещает нам, что судьба России как полиэтнического государства (а значит и нас, осетин, вместе с нею) некоторым образом ЗАДАНА. Причем контуры этой судьбы жестко определены неким набором атрибуций как самой России, так и ее «составляющих». В набор могут входить (выберите по вкусу): раса, цивилизация, этничность, язык, религия, уровень рождаемости, традиции, экономический уклад, менталитет, «комплементарность народов» и т.д. В зависимости, от набора и выстраиваются прогнозы и судьбы народов. С другой стороны, конструктивизм обещает нам, что все это вещи несущественны и вполне могут быть «надстроены» в едином нацие-формирующем проекте — было бы достаточно мастерства и «творческого символического действия» со стороны политического и культурного истеблишмента.

Примордиалистские вариации обыгрываются на российской почве в нескольких направлениях, каждое из которых в специфической форме «пригвождает» человека к его этничности, а этническую группу — к некой заданной судьбе. Хотя «классический примордиализм», утверждающий извечность этничности и национализма, может быть связан с социобиологией и спекуляциями по поводу генофонда, тем не менее его «пригвождающий императив» слышен и в формационных, фазовых и цивилизационных «расписаниях» для этнической судьбы:

а) в теории этногенеза Льва Николаевича Гумилева (2) этническая «судьба» задается экстрасоциальными факторами (игрой «солнечной активности», ландшафта и пассионарного потенциала, фиксированного в генофонде). Этнос рождается, поднимается и затухает наподобие приливной волны, вздымаемой, однако, не Луной, но Солнцем. Потенциалы пассионарности и фазы этногенеза задают такие характеристики межэтнических отношений, как комплементарность групп (их взаимодополнительность, близость, созвучие) и некомплементарность (конфликтность, борьба). (И, право, как не пасть жертвой этой теории, лицезрея «русско-осетинскую идиллию» в сравнении с «русско-чеченским извечным противостоянием»?);

б) хотя марксистская традиция скорее ближе к конструктивистской парадигме, но, тем не менее, некоторые ее этнологические версии вполне отчетливо трактуют этничность в примордиалистском ключе: заданность этногрупповой эволюции в цепочке от племени к народности и до нации. Этнос здесь — это социальный организм, проходящий фазы молодости, зрелости и старения. У каждого из этносов есть собственное «целостное культурное поле», свое особое «поведение, определяемое экономическим укладом» (3). Нация трактуется как «адекватное», «законченное» состояние этнической группы, а национальное (этническое) государство — как необходимый инструмент сохранения и поддержания жизнестойкости этнического организма. Изначаль-ность/заданность определяется здесь формационными характеристиками — «степенью продвинутости этнического сообщества из общинно-племенной демократии к феодализму» или, например, от «набеговой системы» к иным хозяйственным укладам;

в) можно выделить и некий «цивилизационный редукционизм», полагающий, что «поведение этноса» (его привычки, характер, этика) задаются его принадлежностью к определенной цивилизации. Цивилизационный разлом — наподобие геофизического, различия цивилизаций функционально выступают как почти расовые, социально непреодолимые. Есть, скажем, цивилизация православная (российская) и цивилизация исламская, и вместе им не сойтись никогда.

Наибольшей популярностью среди российских вчера-марксистов пользуется парадигматическое поле между номинациями (б) и (в). Здесь целая мешанина из формационных атрибуций для этносов до их цивилизационных пригвождений. Интерес же общий — куда пойдет Россия? В каком этническом составе и в какой национально-государственной форме? И наш интерес очень актуален — кто мы для России («излюбленный малый народец», всегда созвучный имперской военной трубе?), кто наши соседи для нас (инопланетяне или сограждане?) и т.д.

Ниже я попытаюсь выделить, как эти теоретические конструкции воспроизводятся в «прикладном» виде — в вопросе о характере и направлениях современного российского нациестроительства.

4. НАЦИИ И НАЦИОНАЛИЗМЫ
(НЕСКОЛЬКО ОБЩИХ МОДЕЛЕЙ)

Вся палитра акцентов и оттенков в использовании символа нации может быть упрощенно сведена к двум моделям/традициям.

Первая традиция полагает, что нация — это политическая общность, точнее, принцип (символ) гражданской, территориально-политической организации/упорядочения отношений между государством и обществом. Нации формируются на основе гражданской, надэтнической приверженности; они выражают качество связи государства и его субъектов, качество «политии». Нации (если употреблять это понятие в социально-онтологическом смысле) состоят из граждан государств. Более того, именно государства создают нации, упрощая/гомогенизируя полиэтническую палитру своего населения. (Как французское государство создало единую французскую нацию из набора этнических групп от бретонцев и нормандцев до провансальцев и, что не совсем удалось, корсиканцев.)

Другая модель нации, этнокультурная, полагает, что нации есть общности, возникающие «закономерно», как продолжение эволюции этнических групп, когда культурно-языковая близость/приверженность сопровождается появлением сформированного на их основе политического измерения, политической солидарности. Иначе говоря, нации —этнокультурные общности, заявленные как политические субъекты, претендующие на властный приоритет на данной территории и т.д.

Нация состоит из соплеменников, людей одного (или близкого) этнического происхождения. Поэтому случается так, что одна нация может быть разделена между двумя государствами (и быть устремлена к воссоединению), или нация может вольно или невольно оказаться в составе государства, образованного другой нацией, и стремиться к национально-государственному самоопределению, то есть созданию собственного государства. Подобно тому, как возникали многие восточноевропейские и постсоветские нации-государства от Чехии и Польши до Эстонии и Грузии. Они возникали в качестве оппозиций уже существующим государствам, в их «теле».

Таким образом, в политической практике реализуются обе модели (в действительности эти две — лишь наиболее общие, основные, упрощенные).

Понятие нации выступает как символ с оспариваемыми значениями, организующий принцип, который сам истолковывается различным образом различными группами. Два традиционных субъекта, активно задающие смысл того, что есть нация, — это

правящие элиты современных национальных государств и элиты этнических общностей, лишенных «своей государственности». Отсюда всегда существует поле борьбы за истолкование того, что есть нация, и какая группа может быть нацией, и в какой модели, и т.д. Использование символа/принципа нации в том или ином истолковании и политической деятельности и есть национализм.

Ясно, что и национализм имеет множество своих модификаций, в зависимости от того, как он истолковывает нацию, ее атрибуты, состав, границы и т.д. Модернистский «евронационализм предполагает светское государство, основанное на универсалистских принципах гражданства; этнонационализм же ставит во главу угла культурную специфику... Евронационализм признает правовую и политическую юрисдикцию по принципу территориальности, в соответствии с которым суверенитет политической общности совпадает с ее географическими границами. В противоположность этому, даже при наличии суверенной территории и государства, этнонационализм склонен требовать лояльности от представителей общности независимо от места их пребывания...» (4).

Обе формы соответствуют известному геллнеровскому определению, что «национализм — это прежде всего политический принцип, требующий совпадения национальной общности и государства». Только «евронационализм» полагает под этой общностью все население государства и идеологически обосновывает политику этого государства в направлении культурной гомогенизации «своего» населения. (Обычно «культурное упрощение» становится целью политики ассимиляции, сведения к одному языку и культуре — атрибутам, ассоциируемым с «ведущей» в государстве этнической— группой.) Этнонационализм, напротив, понимает под национальной общностью этнокультурную группу, этнических «соплеменников» и стремится реконструировать государства и их границы в соответствии с границами этнических ареалов. Нет нужды добавлять, что историческая изменчивость этих ареалов и практически полное отсутствие сегодня «моноэтнических» ареалов превращают поиски исконных территорий и свидетельств исконности в одну из традиционных этнонациона-листических профессий.

5. ИЗВЕСТНЫЙ СОВЕТСКИЙ СЮЖЕТ

Один из вариантов в «игре национализмов» развивается следующим образом: выраженное национальное государство (скажем, Россия как русское государство) включает компактно проживающие на своих (можно — исконных) территориях этнические меньшинства. Культурно-административное развитие меньшинств (осуществленное уже в рамках советского национально-государственного строительства) создает их властную элиту/бюрократию ядро нацие-формирования. С развитием властных претензий этой элиты этнические группы «зреют» как прото-нации на этнической основе, а, точнее говоря, сами группы все больше становятся полем, где начинает работать в определенном ключе организующий символ нации, «язык достоинства и состоятельности», где возникает новый горизонт политического суверенитета и присутствия-в-мире.

Советское государство способствовало институциализации этничности как политической категории, фиксируя этничность в паспортах и фиксируя территории как домены этнических элит. Этническая элита, со своей стороны, стремится обрести новые политические горизонты, становясь государственной бюрократией, создавая новое почти-государство как свою собственность, и нация здесь предстает этнополитической общностью, имеющей и реализующей право на собственную государственность (тем более что некая государственность могла «быть» в истории)...

Наконец, 1991 год. Группе этнических элит и ведомых ими прото-наций удается закрепиться в международно-правовом пространстве в качестве новых национальных государств. Речь идет о той части элит и наций, которая именно благодаря еще своей присоветской биографии оказалась в номинации «союзных республик», хотя в этой номинации присутствуют и изобретенные в СССР «нации» (молдавская, например), и «исторические нации», культурные элиты которых начали свое нацие-конструирование еще в царской России (эстонская, грузинская). Что касается прото-нации некоторых из бывших автономий, их можно назвать «вторым эшелоном» грядущего самоопределения вне контура России.

Новые национальные государства в пределах бывшего СССР возникли именно ДЛЯ этнических наций, усилиями их элит и политических движений, и национальная политика таких государств «эксклюзивная», гражданство их зависит от этнического происхождения жителей, оказавшихся прописанными здесь на День независимости (5). Нацией для этих государств выступает этническая общность, реализовавшая свое национально-государственное право. Но идет время, и целый перечень факторов заставляет элиты новых государств переходить к иной модели нации, менять свою рабочую версию национализма: закрепив свое государство как этнический домен, обезопасив его этническое лицо, элиты позволяют себе перейти к более цивильной (в буквальном смысле) модели. Теперь уже все население, в том числе и иноэтнические меньшинства, может фигурировать в качестве частей новых наций (если хотят, конечно, и обозначают свою лояльность тем или иным образом). Нация теперь может трактоваться как гражданская, политическая общность, и права человека уже могут быть, наконец, рассмотрены и иногда соблюдены.

Проблемы возникают как противоречия в истолкованиях и политической активности приверженцев различных интерпретаций — что есть нация: если грузинская этническая «нация» имеет право быть (государством на своих территориях), почему этого права лишена осетинская «нация»?

Это противоречия борющихся элит и массовых настроений, но выступают они как противоречия между уже-нациями (национальными государствами) и прото-нациями (этно-нациями), вызревающими «в теле» «чужих» национальных государств и устремленными к созданию «своего» государства (грузинская или эстонская нации вызревали еще «в теле» СССР с тем, чтобы самим впоследствии стать всеми уважаемыми ядрами новых гражданских наций. Ядрами, которые, создав свое государство и обеспечив себе «мировое удостоверение/достоинство», втягивают в орбиту своего культурно-исторического развития оказавшиеся на «его» территории этнические меньшинства). Острота проблемы состоит в том, что новые национальные государства, создаваемые ДЛЯ определенной (государствообразующей) этнической группы, своими границами охватывают территории других этнических ареалов. Традиционен сюжет, когда часть территории новых государств имеет население, изрядно приверженное другому национальному проекту, другой уже-нации или прото-нации. Легитимность нового государства для этих групп вещь весьма проблематичная и она есть фактор кризиса этих государств, испытание их состоятельности. Есть разная тактика реагирования: Грузия уносит Южную Осетию, громко декларируя гостевой характер присутствия осетин и подтверждая/закрепляя их отчуждение от новой нации-государства (радикальная национальная политика Гамсахурдиа), или придерживается идеи культурной автономии, пытаясь сделать из южных осетин грузинских граждан — часть грузинской гражданской нации (либеральный вариант национальной политики).

Но всегда, помимо институтов и символов, используемых новым государством и его элитами с тем, чтобы обосновать «правомерность» своей власти для иноэтнических групп (и обосновать их статус — «гости», «граждане»), существует и комплекс обстоятельств самих этих групп (6), модели и проекты их собственных элит. Именно этот комплекс обстоятельств (от исторической судьбы до языка и способов встроенности элит в «чужое» государство и его экономику) и позволяет в целом прогнозировать, насколько успешной будет интеграционистская тактика нового государства или она заведомо обречена на неудачу, и тогда «лучше сразу заявить о том, кто же в доме хозяин».

Грубо говоря, конструируя свою нацию (используя этот символ в том или ином значении, действуя в соответствии с этим истолкованием), этнические элиты СООТНОСЯТ свои проекции, прослеживают траектории своих «контрагентов», вслушиваются в наборы акцентируемых партнерами обстоятельств и взвешивают шансы на успех той или иной тактики. Формирование нации, пробуждение солидарности вокруг этого символа, доминирование неких его истолкований в одной группе всегда носят коррелятивный, соотносящийся характер. Это формирование себя в соотнесении с другими происходит в нескольких полях.

Заключая этот пункт изложения, добавим: две фазы нацие-строительства — этнонациональная и политико-гражданская — и подпирающие их идеологические истолкования символа нации задают определенный спрос на рынке этнологических парадигм. Кажущаяся естественность и неизбежность, с которыми этническая элита рождает свое национальное государство, усиливает спрос на примордиалистские мифы о «законах этнической эволюции», «циклах развития», об этнической общности как некоем организме, развивающемся по этим законам и в силу их нуждающемся в своем этническом же государстве, экономике и т.д. «Этнонационализм ищет свои корни во временах незапамятных, приписывая себе черты изначальной сущности» (7). Но вот создано новое государство, и усиливается спрос на конструктивизм — теоретический подход, акцентирующий активный характер различных субъектов в делании наций и, соответственно, утверждающий широкие возможности уже существующих государств в деле надэтнического нацие-строительства.

Теперь уже новые государственные границы, навязываемые меньшинствам, новые гражданские идентичности начинают утверждаться как новые фетиши, не менее «обязывающие» и «извечные», чем кровь или почва, чем «этнический цикл» или «формационная стадия». В этом новом навязывании меньшинствам хотят сказать, что их прошлое — миф, их традиции — сегодняшнее изобретение, их чувства — целиком спровоцированы, а их судьба — игрушка в руках элит. И если одни говорят нам, что мы уже существуем единой осетинской нацией, потому что эта «нация была всегда», то другие уверяют нас, что мы можем быть частью русской или грузинской нации. И говорят они это так, что это возможное гражданское состояние возникает во вполне узнаваемом стиле примордиальной предзаданности: то есть — можем быть, так как ДОЛЖНЫ быть, хотим мы того или нет (такова «историческая реальность» и специфика современной политической карты).

6. НАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО
И ЭТНИЧЕСКИЕ МЕНЬШИНСТВА

В этнополитологии выделяется несколько типов связи государства (в разной степени определяющегося как нация-государство) и меньшинства (также в различной степени оформленного —от этно-культурной группы до прото-нации, стремящейся к независимости) (8).

Модель, в которой государство определяется как выраженное национальное — в его развитии/функционировании активную роль играет какая-либо выраженная этническая культура (ядро нации, или сама государство-образующая нация, дающая имя государству). Меньшинства здесь признаются в их этно-культурной специфике, но считаются частью нации, в перспективе растворяющей в доминирующей национальной культуре свои этнические особенности (язык и т.д.). То есть можно быть одновременно бретонцем (этничность) и французом (принадлежность нации), южно-тирольцем и итальянцем, лужичанином и немцем.

В зависимости от политической культуры правящей группы и ряда других факторов, национально-интегрирующая политика государства может варьироваться от признания культурной автономии (как института плавного затухания этнической культуры меньшинства) до ее запрещения и преследования, когда такого затухания не происходит и когда культурная автономия оказывается институтом, консервирующим этничность, готовящим ее выход в сферу национально-политических устремлений вовне государства. И всегда государство балансирует/колеблется в выборе политической тактики: допустить ли культурную автономию (получишь прото-нацию с сепаратистскими претензиями через 20 лет) или не допустить ее (есть риск получить этот сюжет уже через год).

Следующая модель — когда государство также является национальным (содержит этническую составную: например, язык одной из этнических групп закреплен как государственный; этноним зафиксирован в названии государства и т.д.). При этом данное государство является общенациональным для всех своих граждан, даже тех, кто этим языком не владеет. Более того, для этнических меньшинств здесь государство сохраняет номинацию и соответствующие институты и статус суб-наций (часть территории, выделенной с учетом этнических границ, включение языка меньшинств в государственные программы и функции и т.д.). Это пример квебекуа в Канаде, шотландцев и валлийцев в Британии, каталонцев и басков в Испании. В этой модели существование сильной этно-национальной идентичности/приверженности у меньшинств сопровождается, с разной степенью успеха, общенациональной (государственно-гражданской) идентичностью.

Очевидно, что здесь общенациональная «гомогенность» еще ниже, чем в первой модели. Кроме того, наличествуют институты, фиксирующие это многообразие на политическом (властном) административно-территориальном уровне. Риск отделения и национального отчуждения здесь еще выше, и тем изощреннее становятся государственные институты, производящие и поддерживающие общенациональную идентичность. Здесь и история формирования государства становится таким же сподручным институтом, изобретаются общенациональные или интегрирующие традиции, исторические сюжеты единения и т.д. Решающим в процессах интеграции/отчуждения является качество встроенности элит субнаций в общенациональный процесс, в государство.

Третья модель предполагает национальное государство, признающее в той или иной форме наличие этнического меньшинства как меньшинства инонационального (суб-нации, или, скажем, как out-nation, части другой нации), но и не стремится интегрировать его в состав своей нации. Здесь государство жестко ассоциируется с доминирующей этнической группой, и меньшинства рассматриваются как граждане государства, но не часть государствообразующей нации. То есть государство создается для определенной этно-нации, ее элитой, а этнические меньшинства существуют как бы в теле чужого государства.

Эта модель возобладала во многих постсоветских республиках — от Грузии и Молдавии до Эстонии и Латвии. Национальная политика этих государств опиралась на признание меньшинств (их этно-культурных особенностей) и утверждение их как находящихся вне рамок новых «наций». Данная модель всегда делает комплекс «гость-хозяин» очень выраженным — «вы живете в государстве (на земле) чужой нации». 8 ситуациях становления такой модели она бывает очень болезненной, особенно для компактно проживающих меньшинств, территории которых оказались в составе данного государства в результате исторического стечения обстоятельств.

Данная модель складывается часто потому, что государства и доминирующие в них национальные элиты считают безнадежным или излишним формирование общенациональной приверженности у меньшинств. Часто эти меньшинства «являются» частью другой нации, ассоциируют себя с нею, если не по гражданству, то по этно-культурным признакам; поэтому для этих меньшинств ниша национальной приверженности УЖЕ ЗАНЯТА, и государство их проживания не имеет здесь никаких шансов на пробуждение национально-гражданской приверженности себе. Они уже рассматривают это государство как чужое, как явно создаваемое ДЛЯ этнического большинства, как ИХ (не наше) государство. Это судьба южных осетин в Грузии.

Наконец, четвертая модель. Здесь государство носит специфический идеологический, даже клерикальный характер. Оно продуцирует как свое общее идентификационное основание не национальную или гражданскую приверженность, а приверженность ИДЕОЛОГИЧЕСКУЮ (социализму, например). Приверженность государству носит здесь не только надэтнический, но и наднациональный характер —supra-national. В то же время государство не просто признает этничность как личностный статус/ номинацию, как культурную специфику, но и способствует кристаллизации этнических групп как суб-наций. Это пример Советского Союза, история которого есть история доведения многих этнических групп до параметров почти-наций, с этническими элитами у власти, фиксированными территориями — «национальными доменами» и т.д. Лишь в конце 1980-х годов советская национальная политика подходит к пониманию, что целостность государства, имеющего множество субнаций, будет зависеть от наличия выраженной общегосударственной приверженности, и тогда появляется рабочий (то есть открытый для противоречивого осуществления) миф о СОВЕТСКОМ НАРОДЕ. Однако эта общая идентификационная номинация оказалась очень уязвимой, она была чересчур идеологизирована (слишком сильно государство и страна ассоциировались с идеологией и режимом). Но все же «советскость» отчасти состоялась как общенациональная (а не идеологическая) идентичность, и сегодня сознание себя «советскими людьми» подстегивает ностальгию не по строю-режиму, а именно по стране-отечеству.

7. КОРРЕЛЯТИВНЫЙ ХАРАКТЕР «ДЕЛАНИЯ НАЦИЙ».
РОССИЙСКОЕ НАЦИЕ-СТРОИТЕЛЬСТВО
КАК КОНТЕКСТ ДЛЯ ОСЕТИНСКОЙ СУДЬБЫ

Обращаясь к осетинской теме, можно выделить несколько взаимодействующих политических полей, в которых происходит современное «конструирование» Осетии. Этнополитическое развитие Осетии происходит как процесс ее формирования в нескольких полях, и этот процесс определяется теми институциями/элитами, которые «играют» в этих полях. Можно выделить следующие политические поля: а) Осетия в ее соотнесенности с Российским нацие- и государство-строительством; б) Осетия в ее соотнесенности с «внутренними» неосетинскими меньшинствами; в) Осетия в соотнесенности ее субэтнических групп; г) Осетия в ее соотнесенности с региональными сообществами, прежде всего с «горским Кавказом».

Первое поле определяется ответами на вопросы: что есть Осетия в России (этническая группа, прото-нация, федеральная территориальная единица), что есть Россия для Осетии (государство-донор, гражданская нация, империя, русское национальное государство)? Интерпретации российского поля и направлений его развития не просто «даются», они задают контекст собственного осетинского самоопределения в этом поле, оправдывают российские перемены как «соответствующие» или «угрожающие» нашему собственному национальному проекту. Таким образом, в российском поле очерчиваются легитимные, с «нашей колокольни», сдвиги и их симптомы или, напротив, сдвиги, которые нам рекомендуют считать неоправданными, не заслуживающими нашей поддержки.

Изложив выше четыре модели, определяющие конкретные измерения в поле «государство — меньшинства», можно поставить вопрос, к какой модели склоняется развитие России.

Какие модели нацие-строительства опробируются в России сегодня (и как, в конце концов, будет встраиваться Осетия в это вероятное развитие).

Можно сказать, что российские кондиции богаче каждой из моделей и содержат одновременно противоречивые тенденции, свойственные каждой из них. Россия («одновременно») есть национальное русское государство, воспринимаемое частью населения и элит как таковое, и воспроизводится соответственно в символическом и реально-политическом пространстве; но и не является таковым, не воспринимается как таковое, определяясь как политическая форма специфической (надэтнической) цивилизации или (надстраивающейся над русской этничностью) русской культуры. Россия есть в определенных атрибутах и истолкованиях и русская империя, и «собирательница народов», и нация-государство, и цивилизация.

Меньшинства в России существуют как ассимилируемые диаспоры нерусских этнических общностей, так и в качестве прото-наций со своими политическими институциями и территориями. В отношении меньшинств осуществляется и ассимилиционистская, и нацие-формирующая государственная политика. В существенных измерениях социально-политической реальности меньшинства де-факто существуют и как части «российского общества», с выраженной российской идентичностью (русскоговорящий мордвин на Кавказе есть русский), и фигурируют как нерусские. Все дело в месте, времени, контексте, составе субъектов соотнесения и их смысловых горизонтов. Собственно потому и дискуссии о Российском пути содержат столь разные проекции, что они содержатся в самой политической, культурной практике как истолкования ее ситуативных, региональных, элитных и прочих кондиций. Особенность нынешней ситуации в том, что различия этих проекций начинают рефлексироваться и каждая из них претендует на некую идеологически-тотальную интерпретацию всего спектра возможностей. Это есть поле идентификации самих политических и культурных элит/сил как различных, имеющих специфические интересы и предпочтительное мировидение («россие-видение»). Данное поле имеет следующие контуры:

а) акцентируется связь «этнического организма» и государства. Варианты:

а.1. Русская республика, самоопределяющаяся без иноэтни-ческой нагрузки в виде «автономий», но включающая части их территорий с преобладающим русским населением (иногда речь идет и о части территорий бывших союзных республик). Русские — этно-нация (с предпочтительной этно-эксклюзивной политикой своего государства). Государственное устройство — унитарное. Территориальные изменения: выделение республик и включение русских территорий.

Союзники: эта проекция специфически гармонирует с программами полной национально-государственной независимости нерусских народов и стратегией некоторых (частей) этнических элит на полное отделение от России. «Империя» здесь — ругательное слово.

а.2. Русское государство, единое и неделимое (потому что русская нация «втягивает» в орбиту своего культурного влияния меньшинства, проживающие на ее территории). Русские — нация с выраженным этническим ядром и культурой (с предпочтительной ассимилирующей или интегрирующей в отношении меньшинств политикой своего государства). Государственное устройство —унитарное. Территориальные изменения: включение русских территорий из бывших союзных республик. Империя — положительный образ (9).

Союзники: глубоко ассимилированные части этнических диаспор в России, а также частично элиты разделенных народов (вспомним здесь отряд РНЕ в 1991 году в Цхинвали);

б) акцентируется связь культурного пространства/цивилизации и государства. Тезисы:

Россия есть специфическая цивилизация, которая шире и нетождественна русскому этническому ареалу или государству. Русская нация —это культурная, и в значительной мере ставшая полиэтнической, общность. Вариации-следствия:

б.1. Российское государство — инструмент цивилизации, есть ее политическое выражение и должно отвечать образу «собирателя народов». Государство должно учитывать полиэтничный и «евразийский» характер цивилизации. Государственное.устройство — желательно унитарное или земельно-федеральное (земельное или губернское деление, культурные автономии для меньшинств). Территориальные —изменения: включение русских территорий из других республик и включение тех республик/народов, которые принадлежат русской цивилизации (Белоруссия, Украина без ее униатского запада) или цивилизации евразийской (Казахстан, Киргизия) (10). Империя —благо.

б.2. Россия охватывает несколько цивилизаций, отсюда ее проблемы. Она должна «реконструироваться» в естественных рамках «своей» цивилизации, включая только народы, принадлежащие этой же цивилизации. Государственное устройство —унитарное, но может быть и национально-федеративным или земельно-федеративным. Территориальные изменения: отделение России от отягощающей ее южной этнической периферии (Северный Кавказ). Империя — плохо.

В целом цивилизационная атрибуция России зависит от пристрастий авторов — «западнических» или «евразийских». Одни хотят видеть Россию в семье продвинутых «северо-западных» (городских, техногенных) цивилизаций. Другие, не чураясь «восточного начала» в России, готовы видеть ее в специфическом евразийском или славяно-тюркском составе. В обоих случаях общероссийская идентичность может быть развита именно на цивилизационной основе, и, в силу этого, эта возможность открыта не для всех народов. Иногда эта основа звучит так: «Решающее значение при реконструкции постсоветского пространства будет иметь ...взаимная совместимость народов, различающихся по своим этнокультурным корням и традициям» (11). Автор передает читателю академического журнала свою встревоженность тем, что происходит «этническая экспансия» (с Юга), «массированный натиск (южан) на Север», «необратимая эрозия» России. Происходит «столкновение качественно различных укладов жизни и плохо совмещающихся типов экономического поведения в едином жизненном пространстве»..., а «кавказский предприниматель стал одним из ферментов перерождения российского общества в криминально-клановое» (12).

Такие констатации были бы наукой, если бы прослеживался генезис феномена «кавказской криминальной предприимчивости» в качестве специфического КОНСТРУКТА советской системы и постсоветского экономического развития, показывалась бы производная от системы атрибутика южных региональных элит и экономик (процесс конструирования т.н. «Южного пояса» в СССР). Если же этого анализа нет и наш встревоженный этнополитолог опирается на роль «извечных атрибуций» (типа «русские умеют создавать, но не умеют торговать», с намеком на: «кавказцы умеют торговать, значит...»), если социальные феномены не исследуются как конструкции, то в качестве «научного» продукта мы получаем лишь очередную идеологему/миф, идеологическую спекуляцию по поводу значения этих (да, тревожных) атрибуций. В прикладном виде данные атрибуции могут означать простую вещь. Например, то, что «глубокие социокультурные различия между народами, находящимися на различных стадиях демографической модернизации, крайне затрудняют, а часто даже делают невозможным их сосуществование в рамках единых государств с единым законодательством...» (13);

в) акцентируется связь гражданства и государства. Варианты:

в.1. Россия — федеративное государство, чье административно-территориальное устройство в той или иной мере отражает полиэтнический состав ее населения. Это государство должно придерживаться стратегии сохранения своей целостности (пробуждать приверженность государству) и следовать принципу «ассиметрии» (сохранять подход к этническим меньшинствам как прото-нациям или суб-нациям со «своими» территориями и политическими институтами). Русские есть становящаяся гражданская нация, которая в государстве Россия ассоциирует и другие «суверенные» нации. Государственное устройство — федерация (как федерация собственно России — «центра» и суверенных национальных республик). Территориальных изменений нет.

в.2. Россия — государство, которое должно реконструировать свое население как единую российскую гражданскую нацию. Этничность — есть частное дело граждан, она должна быть деполитизирована. Русские — есть одновременно этническая общность и «надстраивающаяся над ней» гражданская нация. Государственное устройство — федерация территорий, а не России и национальных республик (при этом республики —это федеральные земли, а не «домены» прото-наций). Территориальных изменений нет.

Сторонники данного проекта полагают, что все-таки возможно «взять курс на постепенное разгосударствление этничности и межнациональных отношений, на ослабление значимости признака взаимоисключающей национальной принадлежности в пользу множественной и многоуровневой этнической идентичности (14). Такая многоуровневость этнической идентичности открывает перспективу, когда «национальный» становится синонимом «государственный» (15), а нация соответственно очерчивается как надэтническое согражданство.

Различные влиятельные группы и деятели способны обозначаться такими приоритетами-лозунгами, которые могут тематизироваться и «этническим», и «цивилизационным», и «гражданским» звучанием. Что касается официальной (президентской) политической линии, то она колеблется в спектре между 6.1, в.1 и в.2. Если же осмеливаться говорить о «суммарном векторе» в данном поле, он может быть обозначен как формирование в России именно нации-государства, основывающейся и основывающей русскую нацию в ее различных конкурирующих истолкованиях (от гражданских акцентов до культурно-цивилизационных, заканчивая наиболее узкими этническими рамками). Этот общий сдвиг задает специфические контуры идентификационного напряжения для северокавказских этнических групп.

8. МЫ В РОССИЙСКОМ ПОЛЕ

Очевидно, что различные идеологии нацие-строительства имеют различный потенциальный успех-неуспех в зависимости от того, какие именно этнические группы следует сопроводить надэтнической русско-гражданской приверженностью, какая связка <русские — N-группa> явно или неявно имеется в виду в качестве модели осуществления надэтнического гражданского строительства. Скажем, идеология евразийства неактуальна для русско-кавказской связки и имеет своей моделью прежде всего русско-тюркское поле; идеология России — собирательницы земель —акцентируется на русско-тюркских, русско-финно-угорских и общеславянских связях. Что касается Северного Кавказа, то он неорганичен в этих проекциях, он есть здесь некий идеологический пробел.

Образ Северного Кавказа, модель <русские-кавказцы> отчетливо доминирует только в одной идеологии русского нацие-строительства — русском национализме (как в его этнической версии, так и версии державно-государственной). Самое существенное, что в рамках данной идеологии и ее средствами русское большинство в значительной мере воспроизводит себя психологически как русское меньшинство в северокавказских республиках, стремится к самосохранению, защите, отгораживанию от давящего псевдобольшинства, избавлению от этой дискомфортной психологической связки — быть великим народом и быть неспособным защитить свои интересы, интересы своих сограждан, гонимых и выдавливаемых с нерусской кавказской периферии.

Данная «кавказо-сфокусированная» идеология русского нацие-строительства в значительной мере существует как интерпретация судьбы русских меньшинств на Кавказе. Другими словами, эта идеология есть попытка объяснить русско-кавказскую этническую асимметрию (16) и стремление найти механизм преодоления, сдерживания этой асимметрии, ее слома. Идеология русского национализма питается встревоженностью — процессами «упрощения» этнической карты нерусской периферии, ослабления этно-социальной базы русской государственности. (В ситуации кризиса государственности, его идентификационного каркаса русская этничность и культура все более очевидно определяются как первичная социальная база государственности России. В связи с этим проблема демографического паритета, этнического русского присутствия или исхода явственно начинает осознаваться как проблема социальной устойчивости российской государственности в Северо-Кавказском регионе. Недаром при рассмотрении вопроса об основательности «суверенитета республик» этнический состав в этих республиках является излюбленным и естественным сюжетом.)

В целом можно сказать, что кавказские группы в контексте общероссийского нацие-формирования «повисают» — они отчетливо остаются «в составе Русского государства», и столь же отчетливо оказываются «вне состава Русской нации», в каком бы смысле последняя категория не истолковывалась.

Но все эти проекции нас интересуют не сами по себе, а как поле внешних напряжений-вызовов для Осетии, как контекст ее идентификации/самоопределения. Ясно, что эти проекции оформляются в практиках, символах, ситуациях и т.д. и т.п. Вовлеченность Осетии и осетин в различные российские практики, знакомство с современными символами, столкновение с ситуациями — все это в известном смысле структурирует собственное политическое и культурное пространство Осетии, организует «рынок» для внутренней культурной и символической продукции. Когда говорят, что «Россия — это судьба Осетии», вероятно, имеют в виду то, что судьба есть череда заданных ситуаций, в которых, однако, мы сами выбираем себя, манеру говорить/молчать, соглашаться/возмущаться, строить/имитировать строительство, изобретать мифы/разрушать их. Тактики национальных меньшинств, их идеологии и национальные идеи воспроизводятся как истолкования внешних моделей, как ответы на задаваемые ими напряжения, ответы, данные в категориях-символах (своих наций и нацие-проектов), обслуживающих их институциях и ритуалах.

9. «К РОССИИ ИЗДАЛЕКА — ЛЮБОВЬ»

Состоявшимся фактом присоветской политической культуры является трактовка (и институциализация) этнических групп как наций. В силу этого и осетины устойчиво определяются как нация (или прото-нация, почти-нация).

Этническая идентичность читается как чувство принадлежности нации — принадлежности не просто культуре и языку, а политически оформленному сообществу, которое имеет свою почти-государственность. (Кстати, иногда политическая приверженность способна «замещать» приверженность культуре и языку.) Территория Осетии воспринимается преимущественно как домен осетинской нации, пространство приоритета коллективных интересов ее участников. Осетинская государственность есть инструмент защиты данных интересов, а «государственный суверенитет» — это мера самостоятельности в выборе способов их защиты. Такой проект задает преобладающее истолкование и России как «внешнего поля». Акценты в этом истолковании распределены следующим образом:

Россия не есть символ/поле национальной приверженности (мы — не русские), но — приверженности государственной. Приверженность к России для осетин носила всегда преимущественно наднациональный характер: от подданического (во времена империи) до идеологического (в советские времена). Наднациональный советизм был очень удобной формой для этой приверженности: он позволял сочетать осетинский этнический национализм (для которого Осетия — это домен осетинской нации) и советско-русский государственный национализм (для которого Русская Держава, но не нация — высшая ценность). Что заменит эту наднациональную приверженность сегодня? На чем ее современные суррогаты могут основываться? Мне кажется, эту «государственную приверженность» питают региональные конфликты и изоляционизм Осетии на Кавказе; отсюда «легитимной» для осетин кондицией самой России будет оставаться ее форма как государства-патрона, где приверженность российской нации не более как рабочий миф (открытый, правда, для «руссо-осетин» как их подлинное состояние). Внутрирусское состояние осетина — это его отношения с государством, а не с русскоговорящим сообществом. Горизонт его статусных надежд задается его позицией в отношении государства (мы ведь в составе России...), а не надэтнической приверженностью российскому/русскому обществу. Хотя русская этническая среда всегда была достаточно комфортной для осетина, а осетинская диаспора в России —вполне интегрированная часть русской нации, тем не менее комфортным контуром их будущего остается выраженная нетождественность русской нации и русского государства.

Зреющая в России кавказофобия вызывает у осетин сильное раздражение как угроза положению, когда мы привержены скорее русскому государству, чем русской нации. Неприверженность последней и бытие визуальным меньшинством начинает создавать проблемы для нашего государственного статуса. Но для осетин из Осетии чем менее выраженнонациональной является Россия, тем легче привязанность к ней — империи совмещается с привязанностью к своему этнонациональному мифу. Весь этот комплекс провоцирует двойственность —одновременное осознание своей национальной неготовности-несостоятельности без России-донора, стремление каждый раз декларировать свою верность ей и обязательства России отвечать на эту верность и, одновременно, восприятие России как чужого национального государства, зависимость от которого является наименьшим злом (нашим вольным прагматическим выбором). Этот комплекс можно назвать «зонтичным синдромом».-Русская мода на кавказофобию подчеркивает одновременное отчуждение Осетии как от России-нации, так и от ее собственного кавказского окружения.

Прагматическая версия «России-патрона» — это обоснование роли внешнего гаранта нашего внутрикавказского шаткого положения. Истоки этой шаткости/ненадежности могут трактоваться как угодно — от демографии (у нас 1% прироста населения в год, а в среднем по «горскому региону» — 2,5%) и до религии (мы — христиане, «они все» — мусульмане). И чем больше мы неуверены в себе, тем больше мы ищем/заискиваем перед патроном, тем сильнее изобретательская активность нашей элиты обосновывает извечность «особых» осетино-русских связей.

Но в то же самое время, когда в этом внешнем геополитическом поле мы «удивительно прорусские», завзятые русские государственники, в своем домашнем обращении мы — удивительно «кавказские» и изрядно поэтому этно-национально озабочены.

Таким образом, практикуются две установки —быть этно-нацией здесь (дома), этно-нацией, которая «суверенна» и самоопределяет меру своей зависимости от государства-патрона, и быть приверженными государству-гражданству российскому «там» . Поэтому здесь мы претендуем на приоритет, а «там» — на равноправие. Здесь этничность определяется как вещь, которую государство должно само собой учитывать/принимать к сведению, а «там», где-нибудь в Москве или Ростове, этничность есть мое частное дело. В итоге, Осетия существует в России одновременно как прото-нация «здесь» и часть российских граждан «там». Между этими двумя состояниями существует и напряжение: скажем, проявляющееся в том, что в самой Осетии гораздо большее число осетин желало бы паспортной фиксации своей национальности — как своего рода аттестации полноценного республиканского гражданства, в то время как большинство осетин из диаспоры — напротив.

Двойственность этого положения институциализируется, с одной стороны, в процессах символической суверенизации, названии Алания, изобретении национальных (этно-культурных) праздников как почти-государственных, в соответствующей атрибутике и т.д. С другой стороны, назначение «Великого праздника 220-летия присоединения Осетии к России» есть освящение и легитимация нынешнего внутрироссийского положения Осетии. В ее вхождении в империю явно преувеличивется роль САМО-изъявления, и оказывается, что Осетия стала частью Российской империи в основном благодаря мудрости и геополитическим расчетам осетинских старшин; оттеняются карательные акции (почти недоразумение в идиллической картине русской колонизации).

Назначение этих обстоятельств — закрепление за осетинской этнокультурной общностью ее нацие-формирующего проекта, прав на самостоятельную государственность и, одновременно, обоснование/оправдание резонности нынешнего внутрироссийского

{пропущено место по вине издательства}

бытия русских меньшинств в республиках). Успешным (пока) институтом являются и национально-культурные общества. «Хорошо» работает и идеологема о «народах Осетии», которая звучит там, где многоэтнический характер населения нужно показать «более рельефно» (17). Кстати, обычным сопровождением функционирования таких институтов и идеологем является постепенная эмиграция меньшинств, сначала их элит, затем молодежи. И вот русский председатель парламента уже есть экзотическое политическое явление. Меньшинства исходят в чистую этнографию, в музей казачьих древностей.

Но за порогом XXI-го вновь грядет русский капитал.

11. СУБЭТНИЧЕСКОЕ ПОЛЕ

Оно распадается для Осетии на два выраженных эпизода: первый — проблема дигорского языка и «статус» дигорской субэтнической группы, и второй —проблема национальной интеграции Севера и Юга.

Одно из «канонических» употреблений символа нации (как организующего начала в политической жизни) можно обозначить связкой «одна нация — один язык — одно государство». Данная связка задает и направление социально-политической активности национальной элиты (иногда как просто культурной элиты, или —закрепившейся во власти в качестве бюрократии). В этом поле иделогической и политической активности встречаются и конкурируют всегда несколько «проектов» — национальные идеи нескольких элит, имеющих свои интересы и «мировидение» в регионе. Данная каноническая форма дискутируется и внутри самой национальной элиты.

Для нацие-формирующих элит всегда было проблемой, как сделать «одну нацию» из нескольких этнических групп, иногда с весьма различными языками. (Или наоборот — как наделить нацию своим отдельным языком, если этим же языком оперирует другая нация. Последний пример ярко демонстрирует современная Хорватия в ее поиске отдельного — от сербского — языка.) В разной степени и в зависимости от многих факторов, но эта проблема решаема. Успех/неуспех ее решения зависит от целого букета обстоятельств.

(Отвлекаясь на мгновение от нашей ситуации, вспомним об абстракциях этнополитических парадигм: конструктивизм убеждает, что солидарности формируются, делаются, создаются; что границы, позволяющие сказать «это разные языки, значит разные народы», эти границы есть политическая (а не лингвистическая) констатация. То есть диалекты одного национального языка могут быть в лингвистическом смысле гораздо более далекими друг от друга, чем языки двух сознающих себя разными «нациями» групп. Конечно, существует определенная мера собственно лингвистической дистанции (позволяющая «конвергировать» диалекты или просто их использовать как «диалекты одного языка»), но, тем не менее, именно в политическом пространстве происходит определение языка как атрибута нации, определение границ языка как отдельного в отношении языков других «наций», квалификация языка как «отдельного», или как «диалекта», «говора» и т.д. Это проблема не лингвистических поисков, а проблема выбора, осуществляемого культурными и политическими элитами, выбора, зависящего от многих обстоятельств. Пример: языки адыгейцев, черкесов и кабардинцев имеют вполне достаточные лингвистические различия, чтобы конституироваться в политическом поле как разные языки. Но отнюдь не это различие является здесь ведущим, а политико-административное разделение этих групп по различным автономиям. И именно от политических актеров, от выбора и активности этнических элит зависит, будут ли это «разные языки» или «один язык», будут ли это «разные нации» или одна. В этом смысле такие вопросы, как — есть ли «вайнахская нация» или «адыгская нация» носят открытый характер, открытый для совершенно различных перспектив.)

Хотя история и не имеет сослагательного наклонения, но можно с известной долей вероятности утверждать, что если бы Дигория осталась «зафиксированной» в качестве отдельного от Осетии «народа» и административной единицы (как это было сделано в течение нескольких месяцев 1922 года), рассматриваемая проблема звучала бы сегодня иначе. Интеграция Дигории и Иронской части Осетии была результатом выбора их элит, выбором, который совпал по своей направленности с приоритетами советской национально-административной политики того периода. Другое дело, что этот выбор был в значительной мере предопределен, но отнюдь не только одной языковой и культурной близостью иронцев и дигорцев.

Бессмысленно искать лингвистические основания для конкурирующих трактовок статуса дигорского языка (язык или диалект). Употребление этих номинаций (язык или диалект) и их политических производных («отдельный народ», имеющий право на самоопределение, или «часть осетин», не желающая такого права) зависит от качества интеграции дигорской субэтнической группы в осетинском обществе, от качества интеграции дигорской элиты в общереспубликанскую осетинскую элиту. То или иное употребление этих номинаций целиком производно и лишь выражает сознание своего положения, вектор его предпочтительных сдвигов в социально-политической структуре общества. В этом смысле приверженцы дигорского «сепаратизма» маргинальны в

{пропущено место по вине издательства}

ровать Южную Осетию без каких-либо международно-правовых гарантий для ее политического статуса с тем, чтобы уже через несколько лет сама идея осетинского воссоединения/отделения была невозможной, а кударцы предпочитали считать себя грузинскими гражданами, иногда вспоминая и свое осетинское происхождение без какой-либо сопутствующей этому чувству политической экзальтации. Различие в обоснованности того или иного прочтения связано с различным набором политических институтов, финансово-экономических рычагов и международно-правовых обстоятельств, находящихся в распоряжении двух элит. Проблема статуса Южной Осетии связана с проблемой «статуса кударцев» в Осетии Северной. Сама номинация «кударцы» тоже есть политическая категория, имеющая свое хождение в Северной Осетии и объединяющая под этой рубрикой всех выходцев с Юга (от собственно кудар до урс-туал и чсан). Склонность северной элиты придерживаться интеграционистской стратегии (один народ — одно государство) ограничивается несколькими факторами. Обратим внимание на один из них. Вполне обычная ситуация, когда мигранты (даже своей национальности) раздражают местных (в Краснодаре русоволосого и русскоязычного вчерашнего тбилисца или бакинца могут назвать «черным» за один лишь его акцент). Субэтнические различия накладываются на границы социально-экономических групп и благодаря последним начинают гипертрофироваться: появляются мифы о «различиях в культуре и менталитете северян и южан». Если миф о «единой» со времен Ос-Багатара (или по меньшей мере со времен Зураба Магкаева) осетинской нации выражает один нацие-формирующий проект, то миф о «разном менталитете» и разной культуре — проект другой, замешанный на опасении, что интеграция Юга и Севера состоится, но — в рамках Северной Осетии, и будет сопровождаться необходимостью для североосетинской элиты потесниться во власти и экономике. Эта нервозность в отношении «кударского засилья» равно распределена среди всего населения Северной Осетии — и осетин, и местных неосетин. Власти республики и средства массовой информации вольно или невольно способствуют трактовке обычных для мигрантов и беженцев «девиаций» как этнических («кударских»), и здесь просматриваются три тактики: а) следования за событиями, б) активного возвращения беженцев в Грузию и в) их социально-экономической и гражданской абсорбции на Севере. Первая тактика не предполагает каких-либо политических умений, за второй стоит лицемерие плюс решимость прибегнуть к насилию, и лишь третья предполагает серьезное политическое искусство и умение эффективно тратить деньги. Последняя тактика предполагает способность общества и его элиты преодолевать и изменять в мигрантах пресловутый «не наш менталитет» (если он не совсем укладывается в «канонические формы») —для этого придумана система образования и существует культура. Иное дело, что образование может существовать как имитационное, а культура может быть профанирована. Но кударцы ли виноваты?

У южан вырабатывается некий «защитный синдром»: их неукорененность во Владикавказе, на которую им часто пеняют, нейтрализуется их стремлением трактовать Осетию как осетинский домен, где быть осетином (все равно откуда — из Гизели или Карели) значит быть здесь ДОМА в качестве хозяина. Это значит иметь здесь законный или как-то иначе обоснованный приоритет в правах в сравнении с местным неосетинским населением. В подсознании — желание видеть Владикавказ более осетинским, чем он есть на самом деле: кажется, что он станет от этого более своим. И, может быть, тот же парень, который в 90-м устанавливал на южном выезде из Цхинвали символический пограничный знак «РСФСР», говорит сегодня где-нибудь на Буронской таможне: «Ну какая здесь Россия?»

12. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

То, что называют «этно-национальной идеей», наполняется соперничающими истолкованиями культурной специфики и территориальных границ этнической группы, ее судьбы и прав, ее интересов и вызовов ей. Функция национальной идеи состоит, вероятно, в том, чтобы отвечать на вопрос — как возможна «национальная состоятельность». Поэтому эта «идея» всегда подвижна и изменчива. Она изменчива в зависимости от того, что именно считается достойным («борьба с империей» или «верность» ей, этническая стратификация или гражданская солидарность, метафизическая самобытность или свое государство), как именно, с помощью каких практически-политических шагов или символов эта состоятельность обретается. В конечном счете это спектр инструментальных идей, обосновывающих «уникальность», если не «избранность» этнической общности и объясняющих, как и почему эта уникальность должна быть политически защищена (чаще всего обычно — «своим государством»). «Уникальность» утверждается, ищется в различных полях — культурном, территориальном, политическом, религиозном, «метафизическом», наконец (19).

Утверждается — всегда в отношении кого-то, каких-либо доминирующих в этих полях субъектов. Я попытался говорить здесь о самоопределении политическом, уделяя больше внимания одному из внешних полей.

Тенденции в развитии осетинской «национальной идеи» определяются диалогом нескольких ориентации, нескольких версий того, какой «должна быть Осетия», как она должна быть рекон-

{пропущено место по вине издательства}

тура становятся (или долго были) сферой privacy, святым или заброшенным этнографическим эпизодом в их личной судьбе как русских граждан. Этот сдвиг оставляет этничность по ту сторону политико-правовой реальности и именуется ассимиляцией. Роль этой ориентации состоит в том, что она отчасти удерживает национальное развитие в орбите российских, можно полагать, модернизационных процессов и гражданских перемен.

Оппозиция отмеченных ориентации, явная или скрытая, приводит «национальную идею» к старому «критерию воронки»: о способности этнической группы или ее элиты быть ядром надэтнической, территориально-гражданской солидарности, быть инструментом ее пробуждения. И тогда уже не столь важно — будет ли эта солидарность выражением «национальной идентичности» (вне рамок русской нации) или «выраженного регионального самосознания на основе специфической культуры и автономных политических институтов» (в рамках России).

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. См. в настоящем издании реферированный перевод — Smith, Anthony. Geology or gastronomy? How nationalism makes nations //Nations and Nationalism, v.1. 1995. Cambridge Press.

2. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли. П., 1989.

3. См., например, Перепелкин П., Шкаратан О. Экономический суверенитет республик и пути развития народов //Советская этнография. 1989. №4. Из более свежих продуктов в рамках данного подхода можно назвать: Андреев А. Этническая революция и реконструкция постсоветского пространства //Общественные науки и современность (ОНС), 1996. №1.

4. Комарофф Дж. Национальность, этничность, современность: политика самосознания в конце XX века //Этничность и власть в полиэтнических государствах. М.: Наука, 1994.

5. Здесь можно различить прото-нации, устремленные к сецессии, и «нации», получившие независимость после Беловежского соглашения. Последние не придерживались эксклюзивной политики за ненадобностью, так как эти государства возникли и без сильного этнонационального движения.

6. Среди обстоятельств, затрудняющих легитимацию новой нации-государства для иноэтнических групп, можно назвать: уже фиксированную в политических институтах этничность (наличие своей национально-территориальной автономии); наличие этнического ядра или своего национального государства по ту сторону новой границы; конфликты в истории между титульным большинством и иноэтническим меньшинством: продолжительность и компактность проживания на данной территории, тип ее освоения; характер этнической элиты. И самое существенное — характер нацие-строительства в новом государстве проживания.

7. Комарофф Дж. С.59.

8. Очерк существа этих четырех моделей является в значительной степени реферированным изложением части следующего источника: Rogers

Brubaker. Nationhood and the National Question in the Soviet Union and Post-Soviet Eurasia: An Institutional Account //Theory and Society 23: 47–78, 1994.

9. Эта «проекция» имеет своим видным представителем А.И.Солженицына («Как нам обустроить Россию?»). Можно еще упомянуть — Печенев В. Существует ли в Российской Федерации национальная и региональная политика? //Наш современник. №№ 11, 12. 1994.

10. См. критерии «естественной обоснованности таких изменений» — Ситнянский Г. Естественные границы: какой быть новой России? //ОНС: Общественные науки и современность. № 6. 1994.

11. Андреев А. Этническая революция и реконструкция постсоветского пространства //ОНС. №1. 1996.

12. Там же.

13. Вишневский А.Г. Демографические изменения и национализм // Социологический журнал. 1994. №1.

14. Тишков В.А. Этничность, национализм и государство //Вопросы социологии. 1993. №1/2. С.19.

15. Там же.

16. Данная асимметрия воспроизводится как специфическая нормальность. На Кавказе русские рефлексируют «нормальность» своего положения совершенно иначе, чем, скажем, в Прибалтике: на фоне маячащего «позади» обыденных, рутинных и личностных связей анонимно-символического и реально-практического давления, сами эти связи в их «нормальности» воспринимаются как сверхценность, как нечто особенное, и русский должен постоянно осваивать эту асимметричную нормальность как свое благо и чужое благодеяние, как свое достояние и как достоинство титульных соседей. Это гораздо более требовательная нормальность, она требует специфической и регулярной взаимности со стороны русского — его солидарности и причастности к коллективным устремлениям коренного большинства, и он их демонстрирует, часто не зная сам, искренне ли, или просто потому, чтобы его оставили, наконец, в покое. (Кстати, эта декларированная лояльность русских меньшинств, тождественная их молчанию, часто используется режимами как интернациональный камуфляж.)

17. В силу того, что ингуши выпадают из обиходного использования этой идеологемы (выпадают из «народов Осетии»), то данная идеологема читается как «народы, солидарные с Осетией», то есть согласные с определенным распределением политических ролей.

18. Как-то Вилен Уарзиати сказал, что осетинская культура будет развиваться в направлении, когда каждый ее носитель овладеет богатством обоих осетинских [языков] в равной мере.

19. См., напр. Царикаев А. Осетинский путь. Опыт национальной метафизики //Дарьял. №1. 1996.

20. Здесь можно упомянуть, в частности, издание книги М. Блиева и В.Дегоева «Кавказская война» и ту вполне идеологическую дискуссию («русско-имперской» и «кавказофильской» партий), которая развертывается вокруг нее. В соседних республиках эта книга представляется в качестве традиционной для осетин апологии русской колонизации.

Предыдущая статья:Самая лучшая отметка в школе Следующая статья:СОБЛАЗН МОДЕРНИЗАЦИИ
page speed (0.0138 sec, direct)