Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Литература

Такоцубо - Глава 5  Просмотрен 97

Когда Кенсу вышел из душа, в коридоре было темно. Тусклый свет виднелся лишь в конце лестничного пролета, там, внизу, еле видный. Он знал, если спустится, найдет там Чонина. Изъев себя мыслями, Кенсу чувствовал, как принятое решение мазутом обмазывает чернотой все нутро, а потому необычайно тянулся к единственному возможному источнику, который, несмотря на очевидную погибель, будит в нем ощущение жизни. Чонин метался, как маятник, расшатывая этим и Кенсу, заставляя его угадывать за двоих. И спускаясь вниз, он с каждой ступенькой слышал лишь собственный отчаянный визг в голове, беспомощный и преданный, не затыкающийся с той секунды, когда он заставил себя все принять и осознать, все разом, и решить, что будет дальше.

Он прошел темный коридор, игнорируя такую же темную пустую комнату, и ступил на скрипучий пол кухни, ожидаемо не найдя там Чонина. Кенсу знал, где он, чувствовал по запаху сигарет, а потому бессильно выдохнул и распахнул выдвижную дверь, открывая сумрачный вид на привычный сад и чуть ссутулившуюся спину в излюбленном углу веранды. Чонин не шелохнулся, наверняка, слышал его шаги и, быть может, ждал.

Это напоминало дежавю, когда парень решительно направился к нему, но вместо того, чтобы отчаянно поцеловать, как в прошлый, в этот раз он лишь присел на пол, чтобы робко обнять его со спины и прижаться лицом к пропахшему табаком затылку. И молча ждать. И когда это ожидание стало очевидным, он получил лишь легкое касание руки к предплечью и невесомое его поглаживание, на которые парень натурально напросился.

- И часто ты куришь? - чуть хриплым голосом спросил Кенсу, лишь сейчас осознав сдерживаемый ком в горле. - Это вредно.
- Редко. Я знаю, но иногда без них никак.

Кенсу хотел спросить, что же так сильно выбивает его из колеи, что он раз за разом хватается за сигарету, и почему бы им просто не обсудить это. Но не стал, потому что и сам такой же. Он готов задавать тысячу вопросов, кроме самых важных, говорить колкие или поражающие искренностью вещи, но не те, которые нужны.

- Чонин, - шепнул он, - почему?

Кенсу запнулся после вопроса и с силой зажмурился, запрещая себе разводить из этого цирк, запрещая себе показывать слезы или обвинять в жестокости. Но забыл, что доверчиво прижимаясь к чужой спине, буквально отдает в его руки свое сердцебиение, полностью обличая всю внутреннюю драму.

- Почему ты сначала притягиваешь меня так близко, а потом снова отступаешь и отталкиваешь?

Чонин вздыхает и ровным счетом не выдерживает, бросая измятую сигарету на землю, вместо лежащего рядом испорченного блюдца. Он почти резко тянет дрожащую руку, явственно чувствуя чужую печаль, которая выедает сквозные дыры в его застывшем сердце, и, встречая сопротивление, нежелание показывать лицо, лишь убедительно произносит: «Кенсу», и забирает его в свои объятия, усаживая почти на колени. И он бы успел задуматься о смущении, если бы не блеснувшие в тусклом свете слезы, которые потекут по щекам, стоит лишь разок моргнуть.

Он корит себя в вечном сомнении, изо дня в день натыкаясь на очевидные доводы против всего, что происходит. Что только-только начало происходить. Ругает себя за слабости, колеблется каждый раз после того, как позволяет себе вольности, больно выдергивая желание касаться каждую секунду из своей головы. И Чонин не представляет, как объяснить свои метания, к тому же, разве он может позволить себе нечто подобное, столь эгоистично заставив парня остаться?

- Дело в том, - начал он, когда Кенсу с губительной доверчивостью прижался, снова спрятав лицо в ткани его рубашки. - В том, что я напрочь забываю о преградах, когда ты вот так рядом.

Чонин ощущал себя на десяток лет моложе, вот так раскрывая свои мысли; он совсем не привык к этому, тем более за последние несколько лет нечто подобное - начиная с самих чувств и заканчивая их проявлением - стало для него в новинку, он будто заново учится базовым инстинктам. Вот только ощущение, словно это и вовсе впервые. Если быть честным, сможет ли он припомнить в своей жизни что-то столь же хаотичное и неконтролируемое? Нечто такое, что может выворачивать его мысли наизнанку и оголять чувства. Едва ли. И он разрывается между желанием поддаться любому порыву и трещащими по швам доводами рассудка.

- Меня каждый раз, как водой окатывает, стоит вспомнить сколько тебе лет.
- Ты снова? - встрепенулся парень, тут же намереваясь сказать тысячу слов против. Но Чонин продолжил, одним коротким взглядом заставляя его снова притихнуть и выслушать.
- Ты ребенок, Кенсу, - С нажимом констатировал он, а после продолжил, распаляясь в неожиданно длинном и полном ответе, заставляя его всего сжаться и напряженно слушать, боясь упустить хоть слово. - Умный, зрелый, серьезный и очень красивый. Но, черт возьми, чей-то ребенок, которого ждут дома, которого я украл у взволнованной матери и заставил остаться рядом с настоящим стариком, - он тяжко выдохнул и добавил в полтона ниже, - который на десяток с лишним лет старше. Ты понимаешь? Я чувствую, будто разрушаю твою жизнь.
- Это все из-за звонка сегодня утром? - нарушив воцарившуюся тишину, спросил Кенсу, наконец, вынырнув из убежища чужих объятий, и, привстав, попытался заглянуть в чуть потухшие глаза. - Вот из-за чего ты за день и слова лишнего не проронил в мою сторону.

Догадка неприятно скрипнула в ушах, и Кенсу даже обозлился, мысленно возмутившись такому обесцениванию всех признаний и слов, которые разом перечеркнуло одно сказанное вслух слово «мама». Он нахмурил брови, окончательно забыв о собравшихся слезах, и с нажимом оперся на чужие плечи, глядя прямо в глаза.

- Я задам тебе всего три вопроса, - сказал он. - И если для честного ответа тебе снова понадобится официальная расписка от моих родителей, я клянусь, с первым пригородным поездом меня тут след простынет.

Чонин заметно напрягся, настороженно наблюдая за парнем и его крайне раздраженным выражением лица. Если бы не последняя фраза, он бы посчитал это довольно забавным - то, как он изо всех сил изображает строгость и гнев. Но не сейчас. Сейчас это работает безотказно, неясным холодком по спине и полным вакуумом в голове, в котором светится красным аварийная табличка про первый утренний поезд. И упрямый взгляд Кенсу. Он точно это сделает.

- Первый, - начал он, нарочно делая паузу, но на самом деле давая больше времени в первую очередь себе. Сердце подскакивает к горлу, на миг перекрывая дыхание, а после он продолжает, едва сохраняя прежний вид. - Ты попросил остаться, потому что что-то чувствуешь ко мне?

Самое очевидное, ясное, как день, но такое невысказанное, поданное лишь обрывками фраз, намеками и уклончивыми ответами.

- Разве это не очевидно? - ожидаемо спросил Чонин, вторя его мыслям, но одних домыслов чертовски мало.
- Скажи это, - попросил он, с немой мольбой полностью обращаясь в слух, лишь бы не пропустить ни слова.

Чонин вымученно выдохнул, видимо, собираясь с мыслями и думая об ответе. Он был застигнут врасплох, как обычно, вечно ни к чему не готовый, в то время как этот «ребенок», сейчас еле удерживающий душу в теле, уже в который раз оказывается в стократ сильнее него. Нечестно. Невообразимо нечестно заставлять его задавать вопросы в лицо. Те вопросы, на которые он должен был давно ответить, которые и задавать-то неправильно. Чонин сам сотворил все это, а сейчас, встретившись лицом к лицу с полным отчаяния результатом своей недосказанности, едва смеет смотреть ему в глаза. Действительно, почему он попросил его остаться?

- Чувствую, - решительно ответил он, наблюдая за моментальной сменой в чужом взгляде. - Я что-то к тебе чувствую, ты прав.
- Что-то такое, отчего ты хочешь быть рядом и касаться меня?
- Кенсу...
- Ответь, пожалуйста, потому что я не желаю твоей дружбы, мне весь ты нужен. У меня нет предрассудков насчет чисел обоих наших возрастов. Я совершеннолетний, а потому имею право хотеть от тебя всего, чего хочу.

- Кенсу выпалил это, сгорая от стыда, ибо такая прямолинейность для него граничит с безумием, если дело касается Чонина. Особенно, если дело касается Чонина. - Ты ничего обо мне не знаешь, поэтому считаешь меня просто ребенком. Тогда скажи прямо, зачем я тебе тут нужен?

Чонин издал ровно такой же вздох, как и парой минут ранее, а после притянул его к себе, заставив замолчать.

- Да, я ничего о тебе не знаю. И о себе тоже, - вблизи Кенсу он балансирует над пропастью, хотя всего-то сидит на деревянном полу веранды. Его сводит с ума юношеская решимость, душат собственные чувства. И эта цикличность их общей проблемы уже поперек горла. Вот только кто разорвет это круг - неясно. - Естественно, что-то чувствую. Я ведь живой, Кенсу. И я больше жизни хочу касаться тебя.
- Тогда забудь о том, что я «ребенок», - он сделал акцент на последнем слове, крепко обнимая в ответ чужие плечи. - Довожу до сведения, Чонин, я полтора года живу один. Мои родители в разводе, а у мамы новая семья, в которую я решил не влезать. Она звонила, потому что хотела привести мне кимчи. Потому что пытается заботиться обо мне, живущем в одиноком доме, где меня никто не ждет, - добавил он последнее, явно цитируя кого-то. - У меня есть подработка, если тебе интересно.


Чонин по-доброму усмехнулся этим уговорам и подумал, что следовало спросить об этом намного раньше. И хоть разница в возрасте не испарилась, стало немного легче мириться с тем, что этот мальчишка мог выбрать кого угодно, а выбрал его.

- Второй?
- Что - второй?
- Второй вопрос?

Кенсу помедлил, будто уже успел позабыть об этом, и, уткнувшись в сгиб чужой шеи, тихо произнес:
- Ты точно так же, как и я, не знаешь, как нам быть дальше? - Произнеся это, он замер на пару секунд, позволив себе маленькую беспочвенную надежду, а потом снова выпрямился так, чтобы видеть лицо Чонина. - Ты можешь не отвечать. Давай просто наслаждаться тем, что есть? - А после припал к едва дрогнувшим губам, не позволив ответить и подарить ложные ожидания. Он предпочел забыться, мягко целуя такие полюбившиеся губы, так медленно и нежно, что Чонин и сам забылся, лишь уместив ладони на талии, наслаждаясь сладкой ношей в своих руках. Они ходят по кругу, заводят бесконечные разговоры и завершают их горько-сладкими поцелуями, оставаясь без жизненно необходимого ответа. Снова и снова. И каждый надеется на какой-то знак, на сорвавшееся слово. И Кенсу еще тверже решает, что возьмет их исход в свои руки.

Но пока это неважно, все второстепенно, пока месяц не перевернул последнюю календарную страницу, пока можно обойтись излюбленной легкой рубашкой, пока теплый вечерний воздух разносит по округе цветочный аромат, который здесь и сейчас смешался с едким табачным дымом. И единственное, что волнует Кенсу больше, чем неозвученный третий вопрос, вырвалось нарушу почти слезливой просьбой с прожженной горчинкой на чужих губах. Он щекочет дыханием, в половине едва ощутимого миллиметра.

- Пожалуйста, не губи себя сигаретами.

И прижимается снова, намертво запечатывая мольбу в сознании Чонина, который не воспротивился, даже если бы хотел.

***

Это утро началось не с раздражающих солнечных лучей, выжигающих кожу, не с невыносимой духоты и даже не со звона будильника.

Кенсу проснулся от контрастной температуры, и лишь секунд пять спустя, понял, в чем дело.

В окно бился мелкий дождь, а серое небо посылало холод, промораживая тонкие стены, отчего по привычке раскрытые плечи и руки Кенсу совсем замерзли, вот только особенно заметно это стало, когда их коснулись горячие ладони, заботливо укутывая в теплое одеяло, по пути не забыв ласково чмокнуть в приоткрытые губы. И парень готов поклясться, что согласен жить в этом моменте вечно, в эту самую секунду, когда Чонин легонько отстраняется, а Кенсу не позволяет и тянется, приподнимаясь на локтях, чтобы оставить звонкий финальный чмок, и лишь потом откинуться обратно и со счастливой улыбкой сказать: «Доброе утро». Как в своих смелых мечтах, которыми наслаждается в долг.

Особо бережно укладывая лепестки в заварочный чайник, вспоминая день, когда делал впервые, Кенсу старался запечатлеть в памяти каждую каплю, каждую минуту с того момента, когда сумел полюбить цветы, весь трепет и восторг, с которыми он одаривал цветочное царство своего лучшего на свете садовода. И с подобными мыслями этим обычным дождливым утром в этом обычном уютном доме они пили обычный розовый чай с лепешками, ощущая особенное волшебство, у которого не было определенного источника.

Весь день прошел в какой-то легкой дреме, заволоченный дымкой мимолетных радостей. Мыть вместе посуду, рассматривать старые фото на полках под тихий рассказ предыстории,
обсуждать вместе любимые книги и складывать вещи тоже вместе. Наверное, Кенсу поэтому был так неописуемо счастлив, потому что дождь оградил от мира, от других людей, от одной их тени, делая два скромных этажа целой крепостью, где им никто не мешает наслаждаться совместным временем. Легкими случайными касаниями пальцев, непринужденными смешками и шутливыми тычками в бока. Кенсу позволял трепать свою макушку в обмен на короткие совсем домашние поцелуи, а Чонин получал все и сразу. Безусловно.

- Эта кофта очень-очень пахнет тобой, - признался Кенсу и по уши зарылся в мягкую ткань, сидя в чужих объятиях, тепло облокотившись всем бочком, позволяя зарыться носом в свою макушку. - Или это ты слишком сильно пахнешь собой. Я запутался, если честно.

Чонин лишь растянул губы в улыбке и прикрыл глаза, чуть ближе прижимая рукой за хрупкое плечо.

- А твои волосы пахнут моим шампунем.
- Это плохо?
- Двоякое чувство, я еще не решил. Но мне определенно нравится.
- Мы как дикие зверьки, - хихикнул Кенсу, представляя, как со стороны выглядит их привычка так по-дурацки обнюхивать друг друга.
- Не отвлекайся, - сказал Чонин, взъерошив темные прядки, - мне интересно, чем все закончится.
- Это же сказка, - ответил парень, снова возвращаясь к экрану телефона, с которого минутой назад читал вслух найденную историю из сборника корейских сказок. - Этот сборник о любви, поэтому, скорее всего, у половины из них будет грустный финал.
- Глуп тот, кто решил, что сказки о любви обязательно должны заканчиваться плохо.
- Это - часть нашей грустной реальности, Чонин.
- Тогда мне следует написать свою собственную сказку.

И Кенсу подумал, что не прочь был бы оказаться частью этой счастливой сказки, которая абсолютно точно стала бы безупречной, выйдя из-под пера Чонина. Были ли у их реальности хотя бы в половину такие же шансы стать успешной? Отбросив эти мысли и поджав губы, он выдохнул и продолжил читать.

***

Холодные стопы шагнули на не менее холодный кафельный пол ванной комнаты. Стянув с себя теплую кофту, он сложил ее и положил на стеклянную полку, а после бросил сверху свою футболку, поведя плечами от внезапной прохлады. Шорты остались лежать смятой кучей на полу, и к ним тут же добавилось белье. Перемявшись с ноги на ногу, Кенсу перелез через бортик и поплотнее задвинул светло-зеленую шторку, будто боясь быть замеченным.

Он совсем продрог сегодня. Казалось бы, летний дождь, но в этих краях разница между жаркими и пасмурными днями катастрофически большая. Холодок промораживает, заползая под тонкую футболку, а, спустя время, одолженная теплая кофта тоже поддается морозу и перестает греть, как раньше. И Кенсу невольно задумывается о чем-то важном, что тайно сделал на днях, выбежав из дома под дождь на минут двадцать, пока Чонин был занят чем-то своим. Моментально отбросив мысли об этом, Кенсу выкрутил сильнее горячий кран, ощущая приятное теплое жжение от резкого контраста температур. После двух минут в таком жаре начали запотевать даже кафельные стены, но было все равно на духоту, потому что тело получало свой смертельный недостаток тепла.

Он стоял под душем, впервые ощущая спокойный вакуум в голове и под ребрами, и это чувство показалось даже немного чуждым для его привыкшему к ритмичным сбоям сердца.

Чонин испытывает к нему что-то достаточно сильное, чтобы поверить. Чонин хочет касаться его больше жизни. Чонин целует его так, как никто до него не целовал, и пробуждает те чувства, которые, раньше казалось, в нем даже не зародились.

Кенсу тихонько улыбается своим мыслям, прикрывая глаза и чуть опуская голову, позволив воде из душа обласкать свое лицо и струйками пустить прядки вниз, застилая веки. Главное не задумываться и цепляться за эти мимолетные вспышки чистого счастья, безоглядного. Все ведущие тренингов в один голос говорят учиться жить сегодняшним днем. И черт бы его попрал, того умника, кто сказал, что это возможно. Но Кенсу пробует, раз за разом, шаг за шагом, он обещает себе не думать об отбывающем поезде в ближайшем будущем, о снова пустой и одинокой квартире, о полностью разбитом и покинутом сердце. Он обещает себе не думать, клянется жить текущей секундой, наслаждаться обрывками исполненной мечты и благодарить за это судьбу. И ему почти удалось уговорить себя, смешивая слезы с потоком без пары градусов кипятка. Ведь так будет лучше.

Мокрое махровое полотенце отправляется в корзину для белья, оставляя нагого Кенсу перед запотевшим зеркалом. Он разглядывает собственные очертания сквозь паровую дымку и чертыхается, все же потянувшись обратно за полотенцем, чтобы вытереть зеркало.

Его узкие плечи, щуплые руки, плоский, но мягкий живот, чуть широкие бедра, от которых к низу красуются то синяки, то царапины от работы в саду. Он слишком далек даже от самого низкосортного понятия идеальности, по крайней мере, в собственных глазах, и в особенности рядом с идеальным Чонином. Что взять с подростка, чье тело только формируется, кто несуразно крупен или мал в разных частях тела, представляя из себя буйство пропорций? К тому же, стоит быть справедливым, от всех возможных бывших Чонина Кенсу отличается еще и одинаковым с ним полом. Полный набор.

Он наскоро надел чистое белье и одну только спальную футболку, так быстро, чтобы больше не оборачиваться к зеркалу даже случайно, а после, как ошпаренный, вылетел из ванной и поспешил спрятаться от самого себя в чужой комнате.

Привычный ночник освещал добрую половину комнаты, задевая лицо не дождавшегося и уснувшего Чонина, и Кенсу в пару-тройку шагов преодолевает это расстояние и загораживает эти наверняка мешающие лучи, отбрасывая тень. Сладко спящий после душа, в чистой ночной рубашке, со съехавшим на простынь одеялом, Чонин выглядел еще более прекрасно, чем всегда. Он создавал ощущение уюта и дома, а так же еще сто тысяч ощущений из списка запрещенных для слабого сердца, которое готово было вот-вот разорваться в щепки. В груди так приятно и сладко тянуло, что Кенсу буквально не смог стерпеть и опустился на кровать, медленно и тихо пробираясь к спящему мужчине; он аккуратно пододвинулся, укладываясь на подушку в паре сантиметров от чужого лица, а после решился на дерзость, укладывая расслабленную руку на собственную талию. И замер. Замер, сгорая изнутри почти до сдавленного визга, поджав в напряжении губы, жадно пожирая взглядом умиротворенное сном лицо. Волнение гоняло кровь по венам, а сердце отстукивало с таким ритмом, что уже казалось, его можно услышать, не касаясь ухом груди. Его тело было на несколько градусов горячее, и рука на талии казалась даже прохладной, пуская легкие мурашки по коже от поясницы до влажного растрепанного загривка. Кенсу просто плавился сам по себе, задыхался от обилия мыслей и чувств, а потому, даже насильно закрыв глаза, не смог и представить, как просто взять и уснуть.

Зажмурившись, он старательно выравнивал дыхание, чтобы расслабиться или хотя бы остановить мелкую дрожь, а размеренное дыхание Чонина раз в три секунды обдавало легким теплом его губы, отчего хотелось позорно подобрать и свести ноги от легких спазмов внизу живота. И он не мог объяснить себе эту натуральную истерику, хотя объяснение всегда было одно и то же, оно всегда носило одинаковое имя.

- Не ерзай, - сиплый голос так близко, с закрытыми глазами, а следом чуть давящая на бочок рука. И Кенсу натурально вздрагивает, надеясь, что Чонин проснулся только что, а не с самого начала был свидетелем его бесстыдных действий.

Не успевает он ответить, как мужчине снова надоедает возня под боком, и он крепко притягивает его к себе, фиксируя, словно запуганного зверька, прижав за напряженную поясницу, и фактически заставляет выпрямить поджатые ноги, отчего Кенсу издает смущенный вздох и слегка отодвигается, противясь уверенным действиям. Чонин открывает глаза и сначала щурится из-за включенного ночника, а после фокусируется на распахнутых глазах напротив, отмечая искреннее волнение и суетливые попытки выпутаться из своих рук.

Кенсу чувствует полную растерянность, особенно припоминая контрастность былой свободы действий парой ночей ранее, и отчаянно пытается подавить смущение. Он сдавленно промычал что-то в оправдание и повернулся спиной, якобы, так удобнее, а сам чуть не прокусил губу от стыда, снова сгибаясь почти пополам, стоит только чужой руке скользнуть к его талии. Привычные действия мужчины отзываются приятной щекоткой, и Кенсу снова неловко ведет бедром, стараясь ненавязчиво и незаметно избежать распаляющих прикосновений. Толи дело в том, что он слишком чувствительный после горячего душа, толи что-то еще, не поддающееся контролю. Но его стойкая выдержка и старания скрыть свои мысли рассыпаются на мелкие крошки, стоит Чонину лишь оставить мягкий поцелуй в покрасневшее ушко, отчего Кенсу издал чересчур взволнованный и рваный вздох, который граничил со сдавленным стоном. И он продолжал, мягко касаясь губами то за тем самым ушком, то не скрытой воротом шеи, обжигая постоянными вдохами, отчего парень несдержанно ведет плечом и мнется, тихо, тоньше чем обычно, выдавив: «Щекотно».

Ощутив, как температура собственного тела повысилась еще на пару градусов, Кенсу понял и еще кое-что: поцелуи не остановятся, не сейчас, особенно не сейчас, когда его разворачивают за плечо и, оперевшись на локоть, нависают чуть сверху, ровно так, чтобы достать до искусанных губ. Чонин тоже сошел с ума, впитал это наваждение через пышущую жаром нежную кожу. Он щекочет дыханием сгиб шеи, раз за разом заставляя парня возиться на простыне, поджимая пальцы на ногах, а потом снова глубоко целует, отчего Кенсу лишь доверчиво жмурится, не зная, куда деть руки. Все так отличается от обычного спектра чувств, что он не успевает учиться совладать с ними, лишь часто дышит, жадно ловя чужие губы, и медленно ведет ладонью вверх по скрытой ночной рубашкой руке, что разместилась справа от его плеча.

Чонин мягко касается щеки, скользящим движением ведет вниз, к чувствительной шее и поражается жару кожи, боясь представить, насколько горит все тело парня, а потому решает проверить это, плавно спускаясь к худым бокам, чтобы пробраться под измятую футболку. Кенсу на это лишь с секунду задыхается, распахнув глаза, и дергается, снова сводя напряженные ноги под одеялом. На немой вопрос он лишь отводит глаза, куда угодно, в смятении подбирая тысячу возможных вариантов объяснения, не найдя в итоге ни одного. А потому, снова наткнувшись на пытливый взгляд мужчины, почувствовал бешеный пульс в висках, осознав чужое понимание ситуации.

Разжав пальцы, тянувшие одеяло вверх, Чонин уверенным движением стащил его куда-то вбок, на что Кенсу тут же приподнялся и поспешил прикрыться, натягивая край футболки, и с мольбой в глазах отодвинулся к подушке, сгорая от стыда.

- Пожалуйста, не смотри, - еле выдавил он, снова отводя взгляд.

Не ответив, мужчина лишь наклонился, снова оказываясь ближе, чем мог выдержать Кенсу; он потянулся вперед, заставляя парня снова сжаться и почти жалобно с ноткой протеста назвать его имя, и, подавшись еще ближе, нависнув над ним, наконец, достал до выключателя и погасил ночник.

Полная темнота резко растеклась по комнате, заставив сощурить не привыкшие глаза. А Кенсу, оказавшись теперь еще более беззащитным, чем ранее, пытался предположить, что ему делать. Но Чонин оказался быстрее и впервые контрастно увереннее, придвигаясь теперь уже к самому парню, чтобы оставить нежный и успокаивающий поцелуй на чужой опущенной макушке.

- Я не буду касаться тебя, если ты не хочешь, - сообщил он, действительно не двинувшись с места. И Кенсу опустил голову еще ниже, запутанный в собственном сомнении между желанием и стыдом.

Глаза едва привыкли к темноте, и он сглотнул вязкую слюну, чувствуя лишь большее наваждение с каждой секундой такого интимного полумрака. Кенсу не был дураком и прекрасно понимал, что эта ночь - другая. А еще он понимал нечто свое, тайное, плескавшееся на дне затуманенного возбуждением разума. А потому, не успел Чонин, расценивший молчание по-своему, сказать что-то еще, как почувствовал прикосновение к груди и то, как чужие дрожащие пальцы расстегивают его рубашку.

Кенсу даже своим частым дыханием был преисполнен мольбы о молчании, казалось, будто скажи он хоть слово, и все рухнет, как карточный домик. Парень не мог позволить себе сомневаться, и потому позволил даже помочь себе с непослушными пуговицами, а после притянуть себя ближе, так, что пришлось прижаться ладонями к обнаженной груди.

Ткнуться наощупь в уголок губ, параллельно стаскивая расстегнутую рубашку с широких плеч, сразу вовлекая в настоящий поцелуй, чувствуя, как с каждой секундой распаляет мужчину все быстрее, и Чонин, отняв от себя его едва смелые ладони, ведет от боков к самой кромке белья, где складками сложился измятый край футболки, чтобы тут же без сожалений потянуть вверх, позволив наспех приподнять руки и после выпутаться из ворота, разметав непослушную влажную челку. Он откидывает ткань прочь, чтобы снова впиться в припухшие губы, а потом бесстыдно коснуться округлого бедра, чтобы почти приподнять и опрокинуть сидящего парня обратно на простынь. Кенсу издает сладкий вздох от неожиданности и тут же снова пытается свести ноги, между которых слишком удобно устроился Чонин, все еще бездумно оглаживая обнаженные бока. Он пытался разглядеть мальчишку в темноте, но давались лишь хрупкие очертания, а потому исследовать тело ладонями казалось лучшим решением. Здесь, на руке, очаровательная граница загара, которая появилась, когда Кенсу возился в саду под обжигающим солнцем, а тут, в сгибах ключиц излюбленные впадинки, в которые, как наркотически опьяненный, можно уткнуться носом и сойти с ума, а над пупком легкая россыпь родинок, которую удалось заметить парой дней ранее, когда парень так беззастенчиво дразнил его в этой самой комнате. И Чонин следует своему интересу, скользя по ним одними кончиками пальцев, с наслаждением замечая, как парень рвано вздыхает и втягивает живот, а его коленки снова упираются ему в бока, поддаваясь тянущему ощущению. И эта реакция настолько ярко бьет по нервным окончаниям, что Чонин буквально не знает, куда податься. Он хочет всего и сразу: терзает податливые губы, ловя тихие-тихие стоны, оглаживает изгибы разгоряченного мальчишеского тела и пытается не сорваться от мыслей, что бегут гораздо быстрее, чем он имеет право им следовать. А потому, боясь напугать парня, он отвлекает его поцелуями и аккуратно пробует дотронуться до плотной резинки белья, не задевая ничего лишнего, что может того смутить. И Кенсу замирает лишь на миг и после снова погружается в тотальный вакуум, зарываясь пальцами в чужие волосы, лишь бы его не лишили этих глубоких поцелуев, от которых он едва успевает дышать. Приходится с сожалением оторваться, чтобы стянуть белье с бедер в полной темноте, сгибая худые ножки, бережно придерживая за щиколотки, а Кенсу горит от смущения даже во тьме, снова стыдливо прикрываясь, сводя колени, закрыв пышущее жаром лицо руками. Чонин улыбается, слыша шорох на простынях и по слабо различимым очертаниям понимая, что парень снова сжался. Его самого всего ведет от возбуждения, моментами пробивая до сжатой челюсти, но этот Кенсу настолько очаровательный в своей чистой искренности, что быть с ним нетерпеливым кажется преступлением.

Чонин снова опускается на кровать, ориентируясь на учащенное дыхание, и ведет от щиколотки вверх, оставляя поцелуй на дрогнувшей коленке, а после без слов заводит руку к внутренней стороне бедра и немного тянет в сторону, снова и снова касаясь губами открывающихся участков, пока не слышит почти скулеж и просьбу остановиться сдавленным шепотом, пока руки протестуют против бесстыдного движения вверх, упираясь в макушку Чонина, а следом Кенсу послушно чуть разводит ноги, позволяя мужчине снова нависнуть сверху.

Кенсу позволяет всему случаться, из последних сил давя чувство неловкости и стыда перед старшим и обожаемым мужчиной. Он боится сделать что-то не так, осознать, что внезапно противен ему, боится подпустить к себе в страхе оказаться непривлекательным. Волнующие мысли из самых потаенных уголков бьют набатом, пока он раскрывает свое тело, и в голове кричит клиническая паранойя ровно до тех пор, пока он не чувствует руку Чонина, без капли сомнения ласкающую его обнаженную плоть, и его хриплый шепот у уха: «Я хочу тебя».

Кенсу потерялся в ощущениях, прогибая спину от прострелившей насквозь вспышки удовольствия, пока Чонин второй рукой приподнял его ногу, тут же удобно расположив ладонь на ягодице. Чонин был везде, касаясь всех чувствительных точек, не забыв нежный поцелуй в худое плечико, пока Кенсу совсем не напрягся, пытаясь отнять его руку от возбуждения.

- Пожалуйста, - выдохнул он, вслепую сплетая их пальцы, сам не понимая, что именно «пожалуйста», но отчаянно моля об этом.

Чонин придвигается ниже, чтобы привыкшими глазами чуть лучше разглядеть это лицо с наверняка сведенными бровями и дрожащими ресницами, и, не сдержавшись, проводит большим пальцем по нижней губе, чуть придавливая ее, зацелованную, чтобы снова припасть к ней, требовательно сминая то одну, то другую, пока Кенсу, как в бреду, не ловит его ладонь, снова притягивая ее к лицу.

Во рту у него горячо и очень влажно, отчего в паху снова пульсирует, пока этот недавно смущенный парень проходится языком по паре пальцев, оставляя на них вязкую от яркого возбуждения слюну. И Чонин ловит себя на желании увидеть эту картину при свете, отчего воображение тут же рисует ему все в деталях, отчего пульсация в паху лишь усиливается. По подбородку стекала тонкая полосочка слюны, и Кенсу выпустил чужие жилистые пальцы изо рта, с тихим и смущающим звуком облизнув губы, а после резко охнул, когда чужая рука снова коснулась его, плавно и медленно скользнув вниз, пока вторая оставила влажный след на ягодице и переместилась к чувствительной ложбинке, мягко надавливая.

- Кенсу? - с интересом спросил Чонин, заставив моментально еще больше гореть от стыда. - Ты что...
- Не говори это, - буквально взмолившись, произнес он, неловко заерзав.

Чонин лишь напирал снова, проникнув одним пальцем и снова осыпая поцелуями чужую шею, слыша слишком смущенные задушенные вздохи, каждый раз, когда касается кожи. Кенсу очаровательно закрывает лицо руками, хоть и без того слабо различая черты лица в темноте, но боясь встретиться взглядом, и мужчине нестерпимо хочется смутить его еще больше, необъяснимо, почему, но так сильно, что он останавливается у наверняка покрасневшего ушка и шепотом произносит: «Кто-то интересно провел время в душе,» - а после добавляет второй палец в растянутое колечко мышц.

Кенсу мечется, теряясь между жгучим смущением и таким же возбуждением, не зная, куда деть дрожащие руки, потому что Чонин делает с ним что-то невероятное, как не мог никто другой. И, возможно, все дело в том, что это именно Чонин, а оттого любое даже едва ощутимое касание пробивает насквозь все нутро, заставляя глушить свой срывающийся голос и искать в темноте чужие губы. Он ведет по плечам и сцепляет руки за напряженной влажной шеей, пока Чонин выжидает немного, чтобы начать двигаться, а после впервые не сдерживается, когда его пытаются отвлечь глубокими поцелуями и ритмичным движением руки.

Кенсу плавится под напором, пока в голове ничего, кроме искр полного счастья, и он был бы благодарен за полный мрак в комнате, если бы сумел соображать сейчас, потому что явно не выдержал бы все это при свете, ибо даже одно воображение заставляет его жаться ближе и жадно дышать, чтобы попросту не лишиться рассудка. С этим абсолютным вакуумом в голове парень только и может, что подставляться под касания и с жаждой целовать в ответ, прогибаясь и дрожа каждый раз, как Чонин, опаляя его ушко тяжелым дыханием, толкается особенно сильно и глубоко. И это натуральное безумие порционно доводит его до исступления, импульсами расходясь по всему телу, пока в один момент все чувства не обостряются и он не стонет в чужое плечо от пронизывающего навылет удовольствия, а после лишь бессильно откидывает голову назад, позволяя еще несколько последних толчков, пока руки еще в силах держаться, почти впиваясь ногтями в кожу мужчины.

У Кенсу в ушах раздавалось собственное сердцебиение, а с течением минут сбежавшие ранее мысли стали порционно возвращаться обратно. И он обнаружил себя лежащим на боку и долго глядящим в чужие едва различимые глаза. Но он слышал дыхание и точно знал, что Чонин здесь, в паре сантиметре, так же смотрит на него, без слов придерживая за талию, поглаживая еще горячую обнаженную кожу. Кенсу снова ощутил свое сердце лишь тогда, когда в нем привычно отчаянно потянуло, но на этот раз с такой силой, что хотелось взвыть, но мужчину наверняка это напугало бы. И парень лишь освобождает руку от накинутого на плечи одеяла и тянется к чужому лицу, получив по пути легкий чмок в ладошку.

Прямой нос, ровные брови, выступающие точно красивые скулы, небольшой подбородок и пухлые абсолютно нежные губы, которых так приятно касаться даже пальцами, копируя чужое движение и придавливая мягкую нижнюю. Не надо смотреть, чтобы видеть, как он бесконечно прекрасен.


Чонин лишь послушно ждет, позволяя делать с собой, что угодно, лишь даря легкие объятия, а у Кенсу сердце горит и от счастья, и от горечи одновременно и расходится трещинами, медленно осыпаясь на мелкие куски. Сейчас он благодарен темноте, которая помогает создать теплую иллюзию, в которой не видно собравшихся в уголках слез.

***

Рассветное солнце едва могло пробиться сквозь плотные шторы, и Чонин проснулся позже обычного, не разбуженный его лучами. Но сейчас нет никакой разницы, когда он распахивает уже третью дверь в собственном доме, ощущая звон в ушах от оглушающей пустоты. Волнение собиралось по крупицам, с каждой секундой пробираясь выше покалывающих пальцев, проходясь холодком по коже. Сначала пустая постель, затем пустая ванная, далее - пустая вторая. Кухня с задвинутыми стульями и не тронутой посудой, закрытые ставни, ведущие на безлюдную веранду с не полностью просохшим метром пола от минувшей непогоды. Ничего. И никого. И все это кажется дурной мыслью, не имеющей ничего общего с реальностью, ведь это не может случиться с ним вот так просто, вот только в комнатах ни единой чужой вещи, и дом снова принял привычный облик. Вот только уже совсем непривычный.

Ноги сами ведут в комнату, в которую не было нужды входить ни одному из них уже несколько долгих дней. Но последняя надежда на то, что Кенсу вдруг обнаружится именно там, подогревала его нутро и тянула, заставляя нестись по ступенькам вверх, звать по имени и с полным ожидания взглядом врываясь внутрь, отчего дверь громко бьется ручкой об стену.

Две заправленные кровати, отсутствие лишних вещей, пустая тумба и низкий столик. И единственное, что выбивается из общего вида - незнакомый цветочный горшок. Чонин, сам не зная зачем, ведь он так спешит, подходит ближе, чтобы хотя бы попытаться вспомнить, откуда он мог тут взяться, и, лишь оказавшись совсем рядом, заметил небольшой листок, край которого прижат подставкой.

«Доброе утро, Чонин», - так начиналось послание, и, прочитав это, он выругался вслух, тут же снова перестав читать и опустив руку с листком, чтобы дать себе передышку, ибо даже этого - слишком много.

«Мое время здесь вышло, и я совсем не хотел прощаться с тобой. Я решил, что будет лучше, если наше последнее воспоминание будет более ярким и светлым, чем никому не нужное прощание».

Записка чужим почерком вырезала что-то на дне его души, и это неимоверно злило и заставляло говорить вслух самому себе об эгоизме этого мальчишки. Как он мог? Как он мог с ним вот так?

И тут же сокрушаться и жалеть о подобных мыслях, потому что на самом деле «вот так» поступал только сам Чонин. Он сжал руку в кулак, снова принявшись читать эту небольшую записку, в которой написано все то, что определенно разобьет ему сердце.

«Прости, что обременяю тебя этим. Но я действительно очень хотел посадить какой-то только свой цветок. Пришлось очень долго выбирать подходящий. И вот - он.

Когда-нибудь он обязательно зацветет, и ты узнаешь, что именно я хотел бы подарить тебе больше всего на свете. Что-то, на что не имею права, что-то, за что продал бы душу.

Надеюсь, ты дождешься его цветения.

Прощай,
Кенсу».

Чонин бы хотел смять или изорвать в клочья этот листок бумаги, сжечь его и просто изничтожить, потому что гневом жгло легкие, и им же сковывало сердце.

Он, как в бреду, зарылся пальцами во влажную рыхлую землю, сбрасывая ее мелкими горстями на пол и столешницу, и лишь осознание того, что голые семена ничего ему не дадут, заставило его остановиться и взвыть от собственной беспомощности.

Он не смог удержать Кенсу. Не смог даже двух верных слов ему сказать. А смог ли он вообще понять, чего от него хотелось?

Знает ли сам Чонин, ради чего держит Кенсу? Ради банального «нравится»? Ради эгоистичного «хочу»? Он бы тоже ушел от себя.

Но только вот все нутро несогласно с этим решением. И ждать цветения не хочется. Хочется разбить к черту этот горшок, добраться до Кенсу и сказать что-то, прокричать прямо в лицо, чтобы точно понял. Вот только что?

В чем можно упрекнуть человека, чьего номера у тебя даже нет?

***

Психологи многое говорят о стадиях принятия неизбежного.

И Чонин, бредущий вдоль знакомой дороги по мокрому асфальту, кажется, находился во всех сразу.

Естественно, единственным местом, где Кенсу мог найти неизвестные ему семена - дом дедушки Чве. И сейчас, плетясь по улице обратно с найденным ответом, Чонин лишь иронично ухмыляется своей глупости.

Что мог оставить ему Кенсу? Неужто «ненависть»? Быть может «разочарование»? Пожелание счастливого одиночества? Это было здесь, на ладони, вот только Чонин не позволял себе таких громких слов, обойдясь слабохарактерными аналогами.

Чонину с Кенсу «хорошо», Кенсу ему «нравится», он хочет «провести с ним больше времени вместе», он «хочет его».

А Кенсу...

Войдя в дом, он проходит вдоль коридора, не снимая обувь и не включая свет. Темный поворот, дверной кухонный проем, пустой стол, который не использовали со вчерашнего вечера, а следом - выдвижная дверь.

На холодной веранде Чонин всегда ищет свое спасение. Он оглядывает висящие влажные от дождя мешочки с лепестками, о которых никто не вспомнил, оставленные с краю сигареты, наверняка промокшие насквозь. И ему нет дела до этого.

Коснувшись смятой в кармане записки, он снова ощущает раздражение и, только когда оглядывается снова, понимает, почему.

Кенсу ворвался сюда, а потом исчез. Короткий срок, мало деталей. Но Чонин и припомнить не может, когда его вообще в последний раз интересовал собственный сад, если в нем не возился этот невероятный мальчишка. Ряд алых роз, которые он бережно проверял каждые пару дней, небольшой квадрат гибискуса, к которому он относился, как к сокровищу, каждый раз напоминая, что это любимый цветок Чонина.

Мужчина прошел вдоль тропинки, остановившись у клумбы, и чувствовал, как расходится дыра в груди, потому что нет здесь ни одного воспоминания, не связанного с ним, и былое спасительное одиночество сейчас кажется божьим наказанием, жестокой карой, потому что он не хочет слышать свои мысли. И еще больше не хочет слышать в них чужой голос.

Голос отдается в ребрах, в ритме взбешенного сердца, в сжатых кулаках, в напряженных губах, которые, кажется, тоже пульсируют от всех этих воспоминаний. И затихает это самую малость только тогда, когда подошва прижимает к промокшей земле первый белый бутон, который тут же поддается напору и разлетается белыми лепестками. И он топчет, топчет один за другим, между тяжелым дыханием сходя до отчаянных хрипов. Лепестки рвутся и пачкаются в грязи, затоптанные их косвенным хозяином, и стебли ломаются под новым шквалом, и Чонин не жалеет. Не жалел бы даже, если бы его отчаяния хватило на весь чертов сад.

Потому что здесь все кричит и пестрит всем тем, что он упустил. И это одинокое заключение в двухэтажной тюрьме, сверху донизу наполненной одним единственным именем, душит его изнутри, но даже сейчас он намного слабее Кенсу.

Потому что он сумел смело дать этому название. С самого начала.

- Красная хризантема? - прохрипел Чонин, глядя на натуральное месиво перед собой и перепачканную в земле одежду.

У него тряслись руки, и в голове вымело все мысли, кроме одной.


Серьезно, Кенсу? Ты вот так просто оставляешь мне «свою любовь» и решаешь исчезнуть из моей жизни?

Люблю ли я тебя? Вот, каким был твой третий вопрос?

***


Две с половиной недели проходят слишком быстро, будто и не целая жизнь отсчитывает свой срок, а просто забава. Часы проходят мимо, и Кенсу не успевает найти себя среди них, хотя очень старается. Старается выкладываться на работе, бегая помощником с бумажками по всему офису, усердно перепроверяя внесенные в базу данные. Держит квартиру в полной чистоте, вечно перебирая что-то в полупустых шкафах. Он старается не зацикливаться на пустоте, окутавшей каждую стену, облеплявшей липким мерзким чувством все нутро, стоит только задуматься об этом. Готовит еду, смотрит дурацкие фильмы, работает и с трудом засыпает по ночам.

Кенсу отказывается признавать, что лето этого года существовало в его жизни, но каждый раз спотыкается о воспоминания, которые больно впиваются в кожу, заставляя намокать ресницы. Говорить себе о том, что он не зацикливается на мелочах, не ищет смыслов и не замечает деталей, впредь просто невозможно. Пытаясь доказать себе, что ничего в нем самом не переменилось за эти несчастные недели, он лишь запутывается во лжи.

Но дни идут. Идут мимо. Без остановок и привалов. Без оглядки. И Кенсу тошнит от цветов, тошнит от чая и полезной пищи, его рвет на части от схожего парфюма, душит не сошедший с кожи загар и просто убивают редкие, но реалистичные сны.

Ему не хочется общаться с людьми или хотя бы налаживать контакт с Сехуном, потому что он будит одно из первых и самых ярких воспоминаний этого лета, которое хочется с мясом выдернуть из календаря его судьбы.

И не хочется одновременно. Потому что он не жалеет.

Он просто устал чувствовать тянущую ноющую боль, но не жалеет ни о секунде, ни о едином слове. Просто устал?

И даже когда он набирается сил на разговор с другом, этот исчезнувший груз с души делает легче лишь на самую малость. И досадно осознавать, что то, что никак нельзя произносить вслух, оказывается, волнует его больше всего.

Он хочет забыть все, но боится забыть черты чужого лица. Мужчина все еще снится ему, но, как и в любом сне, в нем нет четких черт, и фотографий нет. И нет никакой связи. И Кенсу каждый раз с досадой натыкается на осознание, что единственное, что у него есть - память от прикосновений к чужому лицу в полной темноте. Больше ничего. Все, что у него было, он оставил в том доме, забрав с собой лишь эту малость, которая каждый раз готова пробить ему ребра задушенными громкими всхлипами, которые все равно утонут в пустых одиноких стенах его крохотной квартиры.

***

Ранним утром, собираясь на работу, он застегивал мелкие пуговки белой рубашки, наспех направляя ее в темные брюки, пока электрический чайник шумно гремел на всю кухню, заглушая тихую музыку из телефона. Кенсу залил водой растворимый кофе, без которого оставаться хоть немного бодрым казалось просто невозможным, и поспешил заправить кровать, на которой за бессонную ночь скомкалась вся простыня.

На улице было пасмурно, погода напоминала о том, что близится середина осени, к которой Кенсу совершенно не готов, четвертый день подряд оставляя дома спасительный зонтик. Вот и сейчас, дойдя почти до угла, он почувствовал накрапывающий дождь и в этот раз точно решил вернуться за ним, пусть даже ценой десяти лишних минут.

Нервно переминаясь с ноги на ногу, он нетерпеливо тыкал кнопку вызова лифта, который, как назло, успел уехать, пока его не было каких-то жалких несколько минут. Оказавшись на своем этаже, Кенсу, наконец, с облегчением выдохнул, а следом замер, сделав шаг в сторону своей входной двери.

- Первая электричка - пять тридцать, теперь я знаю, - ответил знакомый голос на немой вопрос, застывший в распахнутых глазах, а следом добавил, - привет.

Кенсу дважды хотел сказать что-то, но лишь приоткрывал рот и снова отступал, совсем позабыв, каково это - быть в чем-то уверенным рядом с Чонином. Особенно сейчас, когда он, стоящий у его порога в обнимку с цветочным горшком, кажется лишь миражом в безводной пустыне. Бессмысленным, нелогичным и слишком нереальным.

Зачем ты приехал? Ты хотел увидеть меня? Ты скучал по мне? Или ты зол на меня? Ты пришел вернуть цветок, который не нужен? Или ты приехал за мной? Ты хочешь остаться? Ты уедешь обратно? Ты думал обо мне?

Ты думал обо мне?

- Привет, - произнес он вопреки всему, что вопило в голове, намертво вцепившись в телефон и ручку рабочего портфельчика, ощущая дрожь по всему телу, стоя в помещении в теплой куртке. - Ты..?
- Я продал дом и сейчас занимаюсь поиском подходящей квартиры в Сеуле, - сказал Чонин, гипнотизирующе глядя в глаза, ничуть не удовлетворяя плещущегося в них любопытства. Но так было проще, чем сразу окунаться во все, с чем он так сильно мучился, прежде чем принял озвученное решение, и он не хотел окунать в это парня, которому, очевидно, всегда было и без того намного тяжелее.
- А как..?
- Встреча с риелтором у меня сегодня вечером. И Сехун дал мне адрес, потому что первым делом я хотел увидеть тебя.

Чонин выглядел настолько уверенным и спокойным, что Кенсу казался себе неуравновешенным истериком, который от волнения мог лишь выдавать по слогу раз в полминуты. Он не мог понять свои чувства, мечась между настороженностью и едва сдерживаемым счастьем, которое насильно глушил, надеясь сначала услышать что-то, что не сделает ему больно в ответ на преждевременный восторг. И прежде, чем он решил задать еще какой-то вопрос, Чонин продолжил опережать его на шаг.

- Кенсу? - привлек он его внимание, незаметно для парня довольный ощущением, которое растекается по телу, когда он произносит это имя вслух. И у Кенсу отзывается на это все нутро, и он насильно затыкает крик в голове, ища хоть что-нибудь, чтобы сбежать.
- Я опаздываю на подработку, - только и смог ответить он, отводя взгляд от пытливых глаз.
- Почему ты считаешь, что у нас нет будущего, хотя сам доказывал мне, что преград не существует?

Чонин сделал шаг вперед, отчего Кенсу почти попятился к лифту, боясь даже вдохнуть один с ним воздух, чтобы не выплеснуть все скопившиеся чувства прям здесь, потому что он не знал ответа на этот вопрос. Ничего, кроме «так будет лучше» и «я не хочу портить тебе жизнь». Он вообще никогда в жизни не ожидал этого вопроса. Он вообще не думал о том, что эта ситуация возможна, а потому не мог ответить ни за единое сказанное, написанное или подуманное слово. И красивый, в длинном пальто, с немного зачесанными назад волосами, Чонин просто не давал ему шансов оправдаться, готовый прямо здесь объявить о безоговорочной капитуляции, потому что нет сил, ведь он до искр из глаз рад ему, с какой бы вестью тот ни пришел.

- Зачем ты приехал? - наконец, выдавил из себя он, стараясь ускорить страшный момент истины, старательно душа надежду в сердце.
- Я приехал вернуть тебе цветок.

Кенсу, не веря, посмотрел ему в глаза, давясь от вязкой горечи, которая заставила сердце в ту же секунду снова подскочить к горлу. Он так боялся услышать нечто подобное и сейчас, услышав, снова опустил голову, молясь, чтобы не навернулись слезы. Он знал, попытайся сказать хоть слово, и ком в горле станет заметным и ощутимым, заставив голос позорно дрожать. Но Кенсу не имеет права показывать эти эмоции, уважая чужое решение в ответ на собственные подаренные чувства.

- Мне не нужна твоя любовь в отсутствие тебя. Поэтому я приехал вернуть ее и забрать тебя самого. - Чонин аккуратно приобнял опущенные плечи, успев отставить злосчастный горшок на пол, и притянул к себе парня, которому только и нужно было, что уткнуться в это плечо и почувствовать эти руки. Он ответно смыкает пальцы за его спиной, тут же еле скрывая тихий задушенный всхлип, страдая от внутренней дрожи от переизбытка чувств, о которых мечтал забыть. - Что ты думаешь о том, чтобы сходить со мной на осмотр квартиры, а после переехать туда вместе?

Кенсу молчал, не в силах и выдавить что-то, скованный единственным желанием - выпустить наружу все, что в нем есть и когда-либо было. Он не может ответить. Он умирает от постепенного осознания реальности, которая была несбыточной мечтой. А потому Чонин не находит выхода лучше, чем отнять парня от своего плеча и поцеловать в мокрые соленые от слез губы, по которым чертовски соскучился и от которых настолько хорошо, что в сердце щемит от правильности всего происходящего. И эти ощущения настолько незнакомы Чонину, что он ловит себя на мысли, быть может, поэтому Кенсу был так уверен, доказывая ему свои чувства, раз за разом совершая смелые безумные поступки? Это и есть то самое, что он испытывал все это время? То, чего ему не хватало? Без чего жизнь была лишь камерной пародией на саму себя?

- Люблю тебя, - в тихом порыве произносит Чонин, неожиданно для себя не считая это громкой фразой из фильмов, не считая, что об этом не нужно говорить вслух. И еще раз убеждаясь в верности своих слов, чувствует, как руки Кенсу оплетают его шею, так жадно прижимая к себе, наверняка, привстав на носочки.

В этот день переменилось все. Кенсу впервые прогулял работу без всяких объяснений. А потом впервые держал теплую руку, проходя знакомые переулки после осмотра их будущей квартиры. Он впервые чувствовал себя настолько счастливым, ловя на себе чужой взгляд, не задумываясь тут же о том, что это все скоро закончится. Его сердце впервые часто билось не от волнения и переживаний, а просто потому, что рядом с Чонином по-другому не получается.

Кенсу привыкал к этому состоянию слишком быстро, потому что прежний он в своей прежней жизни никогда не замечал прекрасные мелочи и не искал тайных смыслов в каждом движении человека. В нем не было чересчур наивной романтики и желания вывернуть, выпотрошить собственную душу ради кого-то одного.

Так было до этой встречи, до того, как его мир встал с ног на голову. И сейчас единственное, что не переменилось в нем, - жгучее желание утонуть в любви

Не забудьте оставить свой отзыв:https://ficbook.net/readfic/7046769

Предыдущая статья:Такоцубо - Глава 4 Следующая статья:Совершенствование и применение новых боевых средств флота
page speed (0.013 sec, direct)