Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Литература

«Русский заговор в КГБ». АРЕСТ  Просмотрен 74

Пикин отрыл полулегальную газету «Хроника», приобретённую у Казанского собора, и споткнулся на заголовке «КРАСНО-КОРИЧНЕВЫЕ». В статье рассказывалось о связи националистических организаций и коммунистов под контролем КГБ. Читателя тыкали носом в странную статью трёхлетней давности:

«НЕИСПОВЕДИМЫЕ ПУТИ «ВЕДИЗМА»

ПРЕСС–ГРУППА Управления КГБ СССР по Ленинградской области сообщает, что 21 де­кабря на основании получен­ных УКГБ материалов объ­явлено официальное предо­стережение от имени органов КГБ жителю города Ленингра­да гражданину СССР Безвер­хому В. Н.

В результате проверки по­ступивших в Управление КГБ заявлений от ленинградцев ус­тановлено, что в течение не­скольких последних лет Без­верхий В.Н. занимался изго­товлением и распространени­ем документов, в которых со­держались идеи, разжигающие расовую и национальную враж­ду между народами нашей страны, проповедовалась идео­логия фашизма. Так, в одной из глав своего «труда» он ут­верждает, что «в случае побе­ды фашизма все народы будут просеяны через сито оп­ределения расовой принад­лежности, арийцы будут объе­динены, азиатские, африкан­ские и индейские элементы поставлены на свое место, а мулаты – ликвидированы за ненадобностью», относя к по­следним евреев, цыган и дру­гие «неполноценные» нации. Этот и подобные ему «посту­латы» были оформлены Безверхим В. Н. в так называемую теорию «ведизма».

Одобряя политику геноцида, Безверхий В.Н. разработал организационную структуру так называемого «Общества волхвов», предусматривающую создание боевых групп по ти­пу штурмовых отрядов в фа­шистской Германии. В этих це­лях он подыскивал единомыш­ленников из числа военнослу­жащих. Некоторые из них стали не только разделять, но и пропагандировать шовинисти­ческие взгляды Безверхого В. Н.

Гражданину Безверхому В. Н. разъяснено, что его действия наносят ущерб интересам нашего общества и государства, а также правам других граж­дан. Продолжение подобных действий может привести его к совершению преступлений, предусмотренных ст.ст. 70 и 74 УК РСФСР.

Об объявленном Безверхо­му В. Н. предостережении официально уведомлена Про­куратура г. Ленинграда.

Этот текст официального сообщения был вчера вручен журналистам – представите­лям ТАСС, телевидения и «Ленинградской Правды», — впервые приглашенным в Управление КГБ на акт объявления официального предостережения. Дополнительно выяснилось, что Виктор Николаевич Безверхий родился в 1930 году, образование — высшее (в 1952 году окончил Высшее военно–морское училище имени Фрунзе), имеет ученую степень (диссертация на звание кандидата философских наук, защищена в Университете в 1967 году), сейчас временно не работает… И. Лисочкин» («Ленинградская Правда», 1988 г.).

 

При чтении этих строк удивление Пикина росло от абзаца к абзацу. «Неужели этот милый старик, удивлявший исполнением Чюрлёниса на пианино, с которым он познакомился на философском диспуте год тому назад и подружился, столь зловещая фигура? Может, по этому поводу его вызывают в КГБ?..»

 

У Чернина со вчерашнего вечера ныло под левой лопаткой и в груди, лекарство не помогало, и он всю ночь промучился в раздумьях и дурном предчувствии беды. Утром внезапно боль исчезла, оставив пустоту под сердцем.

Маканин без стука вошёл в кабинет и, прижав указательный палец к губам, дал понять удивлённому генералу, что его кабинет поставлен на прослушивание. Маканин положил на стол бумажную салфетку, на которой было написано чернильной ручкой: «За вами приехала группа из Москвы для ареста. Они у шефа.

Вас планируют арестовать после обеда». Он также молча забрал салфетку и с сожалением посмотрел в глаза Чернина. Генерал понимающе кивнул, встал из-за стола и благодарно пожал руку верному подчинённому.

Чернин чувствовал, что отставкой на пенсию он уже не отделается. Первое, о чём он вспомнил, это о тайнике в столе, в котором хранились три дискеты со списком осведомителей КГБ в сфере деятелей культуры и средств массовой информации. Эти дискеты он скопировал буквально вчера и собирался их забрать в пятницу перед встречей с Базуновым. Если дискеты найдут при обыске в кабинете, ему гарантировано грозит срок с хорошей доказательной базой должностного преступления. Если даже не найдут, он уже точно в этот кабинет не вернётся. Если приехали арестовывать москвичи, значит, на него уже заведено дело, кто-то отстучал.

До обеда оставалось десять минут. В лучшем случае у него чуть больше часа. Базунову звонить глупо. Людвига Ивановича тоже подставлять нельзя. Выйти из здания не дадут. Взять дискеты, разломать в туалете и спустить в унитаз, это единственный выход, но на них столь ценная информация с таким трудом добытая, что рука не поднималась её уничтожить.

Взгляд Чернина упал на папку с делом А.Р. Пикина. К углу дела была прикреплена на скрепку записка «Допрос состоится в 13 час. Допрос ведёт майор Сикорин». Чернин с утра дело смотрел и ничего криминального в деятельности этого молодого человека не находил, кроме его антикоммунистических и националистических взглядов с элементами антисемитизма. Парень был честным и фанатично убеждённым в своих взглядах. Единственно, что настораживало, это создание политизированной организации с интенсивно растущим количеством членов. И смутные сведения о подготовке покушения на Лазаря Кагановича в девяностом году. Но сейчас генерал и этот Пикин внезапно оказались «коллегами по несчастью».

«У него допрос через десять минут, у меня через пару часов. Он, скорее всего, выйдет отсюда с профилактической беседой и вечным клеймом «антисемита и националиста», а я могу «внезапно умереть» в камере следственного изолятора. А дело надо завершать достойно», — размышляя Чернин и одновременно запоминал адрес и телефон Пикина. Затем он достал почтовый конверт из плотной бумаги и написал на нём адрес на получение «до востребования» на имя Базунова. Базунов раз в неделю ходил на главпочтамт за корреспонденцией, у него немало почты «до востребования». Генерал взял «Конституцию СССР», вложил между листами дискеты, затем обернул брошюру бумагой, обильно смоченной канцелярским клеем, и втиснул в конверт.

Уже было половина второго.

Чернин позвонил майору Сикорину и поинтересовался допросом Пикина.

— Да, товарищ генерал, завершаем. У меня и был-то один уточняющий вопрос, ну и профилактика, естественно, — бодро рапортовал майор.

— Я бы хотел взглянуть на этого фрукта. Вы зайдите ко мне за его делом и заодно приведите его. Мне интересно, о чём думает такая молодежь сегодня, — у генерала заколотилось сердце от ощущения стремительно убегающего времени. Чернин взял папку с делом Пикина и двинулся по коридору навстречу майору. Он застал Сикорина и Пикина, выходящими из кабинета.

— Товарищ майор, вот ваши документы. С вашего позволения я побеседую с молодым человеком, — Чернин взял Пикина под локоть и повёл в сторону своего кабинета. Майор уже давно смотрел на генерала, как на человека с чудачествами, и происходящее списывал на возраст.

Пикин смотрел с недоумением на пожилого сотрудника КГБ в хорошем сером костюме и золотыми запонками на сверхбелой рубашке. «Этот не меньше полковника», — мелькнуло в голове Пикина.

— Вы, Андрей Романович, слушайте и ничего не спрашивайте, — почти шёпотом говорил Чернин. — Я вас прошу, выйдя отсюда, с ближайшего отделения почты отправить эту бандерольку, вот вам деньги. На сдачу, пожалуйста, сходите в ресторан и выпейте за моё здоровье. У меня нет времени объяснять вам странность моей просьбы, но, поверьте старику, это ни в коем случае не навредит вам и вашему делу.

— Хорошо, я всё сделаю, — Пикин, чувствовал себя даже как-то неловко перед неизвестным ему, бледнеющим человеком из столь серьёзной конторы, беря деньги и бандерольку, предусмотрительно обёрнутую в «Правду».

 

Когда Чернин вошёл в кабинет, у него уже шёл обыск.

К удивлению Чернина, в качестве понятых были приглашены Маканин и Людвиг Иванович. Один из сотрудников московской бригады медленно ходил с металлоискателем, сосредоточено вжавшись в наушники, другой, видимо, главный, смотрел в уже открытый сейф, скрывая нервный тик потягиванием шеи.

— Так как вы не задаёте лишних вопросов, генерал, значит, вас уже проинформировали о нашем визите. Основания для обыска на вашем столе. Прочтите.

— Обязательно.

— Вы держите в сейфе бюст Сталина, — злобно сверкнув глазами, сказал московский гость.

— Это является нарушением закона? — бросил Чернин, садясь в своё кресло.

— Нет, но это уже кое о чём говорит.

— Мне, старику, было бы интересно узнать, что это говорит сорокалетнему москвичу из конторы? — Чернин почувствовал, как внезапно вернулась боль под лопаткой. Наверное, боль отразилась на лице. К нему подошёл встревоженный Азаров.

— Юрий Нилович, вам плохо?

— Нет, ничего, Людвиг Иванович, так ноет понемногу со вчерашнего дня, отпустит.

— Я прошу вызвать врача, — жёстко сказал Азаров, — подойдя вплотную к следователю.

— Не разыгрывайте передо мной спектакль, господа питерские, я и не таких видел, — сказал москвич и скривил свои толстые губы в ухмылке.

Азаров, как фокусник, раскрыл ладонь, в ней оказался серебряный шарик размером с небольшой грецкий орех. Он поднёс шарик к лицу следователя и что-то прошептал ему. Следователь замер, как манекен. Азаров взял телефон и вызвал врача.

— Ты, Юра, не пугайся, это обычный гипноз, этот малый уже леченый внушением, он ничего не будет помнить. Тебе нужна медицинская помощь. Это всё, что я могу для тебя сделать сейчас. Больше ни о чём не говори, — он ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы на рубашке Чернина. В кабинет вбежал врач с медицинским чемоданчиком.

Азаров подошёл к следователю, что-то сказал ему на ухо, и тот, зевнув, стал доставать документы из сейфа, не обращая внимания на появившегося врача.

Врач осмотрел, сделал укол, порекомендовал лечь в больницу на обследование.

— В следственном изоляторе тоже есть больничный уход, — равнодушно бросил следователь, составляя протокол обыска, — а что касается Сталина, так у меня к нему личный счёт за 1937-й.

— А почему нет счёта за другие годы? — сухо спросил Чернин, почувствовав, как после укола боль размывается и стекает тёплым потоком крови в сердце.

— Я думаю, товарищ генерал успел заметить, что я еврей. Позвольте представится — Блиндерман Борис Владимирович. А это значит, что мой род 1937-й год не обошёл стороной.

— Я знаю многих евреев, которых 1937-й год не только обошёл стороной, но они ещё и активное участие принимали в нём.

Извините, а вы случайно не родственник Владимира Блиндермана, полковника МГБ, проходившего по делу о «сионистском заговоре в МГБ»?

— Нет, это просто однофамилец, — играя желваками холодно ответил следователь.

— Ваш коллега и единоверец генерал-майор Наум Эйтингон, тоже проходивший по делу «о сионистском заговоре в МГБ» в 1951 году, шутил: «В России две возможности не попасть в тюрьму, впрочем, тоже не гарантированные: надо не быть евреем и генералом госбезопасности». Видимо, времена возвращаются, только с перекосом. Вы, еврей, грозите тюрьмой генералу, ища «русский заговор в КГБ».

— Вы знаете, что я ищу. Можете назвать это, как хотите, и не надо надуманных параллелей.

— Юрий Нилыч, я прошу, не надо продолжать этот разговор, тебе нельзя нервничать, умоляюще попросил Азаров, подавая Чернину стакан с водой.

— Людвиг Иванович, я знаю, чем закончится мой арест, поэтому позволь уж высказаться. Не я эту тему поднял. А сейчас мне, как никогда, стало ясно, кто пришёл к власти. Если бы они не чувствовали своей силы, они бы эту тему не поднимали. Они пришли мстить! Они пришли мстить всем, кто помешал их племени взять окончательную власть в 37-м и сорвал вторую попытку в 51-м. Он нашёл бюст Сталина в моём сейфе. Я больше чем уверен, что в его сейфе — список, в котором напротив фамилий Ахромеев, Пуго и других стоят галочки. Вы знаете, за что убили маршала Ахромеева, который, якобы, повесился на почтовом шпагате? За то, что он располагал доказательствами о связях со спецслужбами зарубежных стран члена Политбюро Яковлева, главного идеолога перестройки. А министр МВД Пуго, застрелившись, «положил» пистолет на тумбочку. Но самое интересное — что делал Григорий Явлинский в спецгруппе по аресту генерала, будучи лишь научным сотрудником в НИИ. Ларчик открывается просто: в апреле 1991-го Госдепартамент США официально пригласил Явлинского на заседание совета экспертов «большой семерки» со статусом участника. Оттуда он вернулся «другим» сотрудником. Так что господин Блиндерман приехал по адресу. Он знает, — я тоже сочувствовал ГКЧП, а главное, — он знает, что нужно зачищать более глубокий слой. Кто засветился в ГКЧП, уже списаны. Их сейчас больше интересуют те, кто не клюнул на эту провокацию.

— Ваши выводы не лишены логики, но эта логика антисемита в пределах «жидовского заговора» против России, — нервно сказал Блиндерман, небрежно кинув протокол обыска для подписи на стол.

— У меня логика человека, прозревшего к концу жизни, — Чернин, не глядя, подписал протокол.

— Вы даже не читали.

— Я забыл дома очки.

— Вы создаёте нам трудности, мы готовы послать за очками нашего сотрудника.

— Не надо, подвезёт сын. Я могу позвонить?

— Звоните.

Чернин тянул время, ему нужно было переговорить с Азаровым.

— Он подвезёт через полчаса, — сказал Чернин, дав понять взглядом Азарову, что он ему нужен.

— Хорошо, я даю Вам десять минут на сборы, наши сотрудники подождут вас за дверью, — Блиндерман аккуратно сложил листы протокола в папку, пахнущую новенькой кожей. Блиндерману нравился этот запах, он ассоциировался у него с кожанками чекистов. Он любил, закрыв глаза, нюхать свою папку, воображая себя верным соратником Дзержинского, вокруг которого собрались подчинённые, пропитав кабинет запахом кожи и пороха ещё неостывших наганов. Когда папка выветривалась, Блиндерман покупал новую, долго выбирая, ища нужный запах.

— Мне можно проверить пульс и давление у генерала? — спросил Азаров у Блиндермана.

— Вы врач?

— Да у меня медицинское образование.

— У вас нет приборов?

— Давление можно измерить двумя пальцами.

— Вы меня удивляете. Померьте мне.

Азаров взял руку Блиндемана и приложил два пальца у запястья.

— У вас пониженное давление: сто на шестьдесят.

— Верно, я гипотоник. Что ж, осмотрите товарища. Да и вообще побудьте с ним, как бы чего не сотворил с собой, а то повесят на нас ещё одного Ахромеева с Пугой.

— С Пугами, если склоняется.

— Что вы сказали, доктор?

— Я сказал с Пугами.

Жена генерала тоже была убита.

— Да, да, я знаю, она умерла в больнице. Странные люди. Занимают такое положение и не имеют склянки хорошего яда на чёрный день, стреляются неуклюже, по пять раз вешаются. Всё в кровище, в испражнениях. Лично я, доктор, если что случится, сначала пописаю, покакаю, может, даже клизму сделаю, наберу ванну и в ней хлопну бокальчик любимого вина с хорошим ядом. Как вы думаете? — Блиндерман без иронии пристально посмотрел на Азарова.

— Я думаю, это более эстетично, чем вешаться и стреляться. Но для такой красивой смерти, особенно с клизмой, надо знать свою судьбу, хотя бы за день.

— Да, надо знать, — многозначительно сказал следователь, вдыхая запах кожи, исходящий от его папки.

Когда все вышли. Азаров подошёл к Чернину со спины и положил руки на плечи.

— Держись, старик. Ещё всё образуется.

— О чём ты говоришь, Людвиг? Как образуется, мы с тобой хорошо знаем, — Чернин наклонился к уху Азарова и стал быстро говорить. — Эти меня отдадут в руки моссадовцев или цэрэушников. Пару уколов, и я всё разболтаю, не ведая об этом. Помоги спокойно умереть, я своё прожил.

Чернин крепко сжал шею Азарова, уткнувшись в его вспотевший лоб. Так они простояли пару минут, глотая комки накатывающихся слёз.

Азаров, тяжело вздохнув, наклонил голову, пытаясь что-то извлечь из-за воротника костюма. Это была обычная толстая нитка тёмного цвета, сантиметров десять в длину. Он наклонился к уху Чернина.

— Носил для себя. Яд растворяется под воздействием желудочного сока. Можно просто спрятать в хлебном мякише и носить в ухе. Только умоляю, решайся, если поймешь, что допросов с применением спецсредств не избежать.

— Спасибо, это по-мужски…

Слухачи, прослушивающие кабинет Чернина, поднимали чувствительность микрофонов, пытаясь, хоть что-то уловить из шёпота — техника была бессильна.

 

...По официальной версии генерал Чернин умер от инфаркта в больнице следственного изолятора в день ареста.

 

...Поздняя осень в большом неухоженном городе грязна, как опытный нищий, и наводит безумную тоску от длительного созерцания. Пикин на выходные всегда старался выбраться в пригород и наблюдать увядание жизни в её естественных условиях, ища пейзажи, гонящие депрессию и вливающие силу философской грусти.

Он хотел отправить загадочную бандероль с пригородной почты, но пришёл к выводу, что отследить корреспонденцию с маленького почтового отделения куда проще, чем с крупного.

Это был тот случай, когда можно сказать: «как в кино».

Он решил отправить бандероль с главпочтамта. Когда Пикин встал в очередь и достал бандероль из сумки, к нему подошёл мужчина и попросил отойти в сторону. Это был Базунов. Вернувшись из Москвы, он решил по пути к дому получить свою корреспонденцию. Когда он подходил к очереди, в его глаза бросился почерк Чернина — молодой человек держал пакет, адресованный Базунову.

Базунов сразу понял, что за время его отсутствия произошла трагедия.

— Вы извините меня, но это письмо адресовано мне, — держа за руку Пикина с волнением произнёс Базунов.

— Странно, а чем докажите?

— Вот мой паспорт. И ещё, скажите при каких обстоятельствах вам передали это письмо?

Пикин, посмотрев паспорт, подробно рассказал Базунову историю с пакетом.

— Да, и ещё, этот человек дал мне деньги, заберите, — Пикин протянул купюру.

— Нет, деньги оставьте себе, вы с поручением справились. У меня к вам просьба, дайте мне свой телефон, может, у меня к вам тоже будут маленькие поручения с достойной оплатой.

— А тут всё законно?

— Не беспокойтесь. Я людей не подставляю и плачу хорошие деньги за порядочность и исполнительность — эти качества дорогого стоят. Вы даже не представляете, что могут сделать объединившись даже два человека с такими качествами.

Пикин оставил Базунову свой телефон, положившись на интуицию.

Через семь лет они встретятся вновь.

 

Р. Перин «Руна Жизни»

Предыдущая статья:Техника оживления Следующая статья:Русско-лезгинский словарь
page speed (0.0149 sec, direct)