Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Военное дело

Часть первая. Письма с фронта 3 страница  Просмотрен 98

Мы прибыли во дворец в 1.30, где в почетном карауле стоял батальон местной французской пехоты, два военных оркестра и рота чернокожих стражников.

В залу меня пригласили одного, где вновь началась хорошо знакомая тягомотина с обращениями на французском, переводами на арабский и тому подобное. Однако на сей раз султан почти сразу же перебил переводчика и обратился на французском языке прямо ко мне. После нашего приватного общения, длившегося, как мне показалось, довольно длительное время, в залу были допущены все прочие участники приема.

Практически одновременно распахнулись огромные двухстворчатые двери, сработанные, как мне думается, из палисандрового дерева, и было объявлено о начале церемонии. Зала, где проходил завтрак, показалась мне самым роскошным помещением, в котором мне только приходилось бывать. Стены из черного и белого мрамора высотой в пять метров, далее фигурная лепнина и резной позлащенный деревянный потолок. Пол был из черного мрамора, как и четыре боковых панели. Вдоль стен стояли дорические полуколонны. Я признался султану, что в жизни не видел ничего красивее, и ему, как я мог заметить, пришлись по вкусу мои слова.

Мне ответили место между султаном и кронпринцем, а все прочие были распределены по группам, состоявшим из арабов, французов и американцев. Для нас приготовили традиционный французский завтрак, состоявший примерно из десяти перемен блюд. Он продолжался не менее трех часов и завершился кус—кусом и мороженым. Я беседовал то с султаном, то с кронпринцем на французском, и оба они понимали меня.

После еды мы, прогулявшись по прекрасному саду, подошли к украшенному мозаиками строению. Интересно в нем было то, что мозаики и орнаменты из палисандрового дерева покрывали пол и стены здания не только внутри, но и снаружи. Перила лестниц и балюстрад были из витой бронзы. Выпив там кофе, мы через двойные шеренги чернокожих стражников проследовали в следующее строение из мрамора, носившее название Павильон Радости. Он стоял в глубине залитого солнцем сада, где пели фонтаны.

Отделанный внутри мрамором и лепниной, Павильон Радости как бы разделялся на две половины помостом, покоившимся на дорических колоннах белого мрамора. Мы сидели на правой половине, а особы более низкого ранга — на левой, где находился также оркестр из местных музыкантов.

Передо мной и султаном прямо на полу на ножках высотою сантиметров тридцать стояли резные серебряные блюда и подносы с девятью различными типами сладостей — всего тысячи две всевозможных приторных деликатесов. Пока мы беседовали, слуги подвинули подносы и блюда поближе к нам. Как я заметил, никто, включая и султана, не взял себе более одного кушанья. Пока мы угощались, нам подали мятный чай.

Когда мы прикончили по второй чашке мятного чая, слуги унесли сладости, явился фотограф и сделал снимки. Когда я уже собирался уходить, султан попросил меня задержаться и вручил мне «Большой Крест Хуссама Алауита» на ленте цвета тыквы, шириной сантиметров десять, с белой окантовкой. Лента как бы рассекала орденоносца наискосок от правого плеча к левому бедру, над которым висела увесистая медаль. В комплект входила огромная серебряная звезда — ее можно было носить всегда, а ленту надевать только в особых случаях. Султан заявил, что наградил меня за мои заслуги перед его страной. Я же ответил, что сделанное мной для Марокко не сравнится с той честью, которой удостоил меня его государь, наградив орденом. Похоже, я опять попал в десятку. Сказано же: «Les lions dans leurs tanières tremblent à son approche».[28]

Генералы Кейз, Уилбер[29]и Уилсон,[30]а также адмирал Холл получили Большой Офицерский орден (он ниже степенью, чем Большой крест). Полковники Гэй[31]и Конард[32]удостоились Командорского ордена — соответственно менее высокой награды, чем Кейз, Уилбер и Уилсон.

Потом мы прошли к расположенному за залой приемов великолепному бассейну, каких, должен признать, я никогда прежде не видел. В помещении горели красные и зеленые прожекторы. Все поражало воображение: мостки из полированного алюминия, вышки для прыжков в воду, уровень которых устанавливался по желанию простым нажимом рычажка, гребные тренажеры, боксерские мешки, груши и прочее оснащение. Как сообщил мне один из визирей, которому я, по—видимому, особенно понравился, подобные залы имелись во многих городах Марокко. Их, как он сказал мне, посещают женщины; у них нет возможности выходить куда—либо, и такие бассейны единственное место, где они могут заниматься физкультурой.

Затем мы, проследовав через двойные шеренги чернокожих стражников, вернулись в церемониальную залу, где султан в одно мгновение «забыл» французский язык. Я же, пробыв там всего минуту—другую из вежливости, стал собираться домой. Когда я поднялся, султан выразил надежду, что наша встреча — начало долгой дружбы между нами, а также между нашими странами. Я со своей стороны заверил его величество, что сделаю все от меня зависящее, чтобы продолжение наших отношений стало столь же успешным, как и их начало.

После чего откланялся.

 

Поездка в Маракеш и охота на кабанов

КАСАБЛАНКА

1 февраля 1943 г .

Паша Маракеша в течение длительного времени настаивал на том, чтобы я нанес ему визит, и вот во второй половине дня I февраля мы с генералом Уилбером, полковниками Гэем, Уильямсом, Дэвисом[33]и капитаном Джексоном[34]полетели в Маракеш. На летном поле нас встретили один французский генерал и паша с батальоном пехоты. Мы первым делом позвонили командующему французским сектором генералу Мартену, а затем отправились во дворец.

Отделенная от остального города каменной стеной, резиденция паши занимала два городских квартала. Чтобы попасть туда, приходилось пробираться узкими улочками, где не всегда могла проехать машина. За узкими воротами находился прекрасный сад с мраморным фонтаном, который охраняли два мраморных же льва.

В распоряжении паши имелись три гостевых домика, каждый из которых, по моим оценкам, стоил не менее миллиона долларов. В том из них, что был отведен нам с генералом Уилбером, на первом этаже располагался кабинет самого паши и музей, где имелись самые различные экспонаты, начиная от коллекции древнеримских монет и кончая самыми последними образцами стрелкового оружия. Особо надлежит отметить коллекцию мечей, в одном из которых я безошибочно узнал оружие крестоносца. Я знал, что нельзя выражать восхищение каким—либо предметом, ибо, поступи я таким образом, хозяин немедленно подарил бы мне его. Сейчас же могу сказать: многие мечи были очень хороши, как и полное рыцарское кольчужное облачение. Мне прежде не приходилось видеть, чтобы подобное снаряжение находилось в столь превосходном состоянии. Причиной тому, как можно предположить, сухой климат, благодаря которому металл очень долго не ржавеет. Видел я там и очень тяжелую позлащенную кирасу, наверное, начала XV века. Также в музее находился и фарфоровый китайский сервиз, подаренный паше президентом Франции.

На следующем этаже находилась довольно просторная (десять на десять метров), украшенная резными деревянными панелями комната, служившая баром. Однако всевозможные напитки, хранившиеся там, как показалось мне, никто никогда не пил.

Мои апартаменты располагались еще одним этажом выше и состояли из спальни, гардеробной и оборудованной по последнему слову техники ванной. Белые стены высотой не менее трех метров заканчивались лепниной под потолком. Еще в моем распоряжении была гостиная с огромным диваном и причудливо украшенным потолком. Лепнина на стенах, начинавшаяся на высоте человеческого роста, казалась сотканным кружевом. Как сказал мне паша, мастерам понадобился год, чтобы закончить отделку, и, как мне подумалось, он не преувеличивал. Нижняя часть стены была выложена мозаикой из белых, красных и желтых изразцов.

В конце холла, в который выходила дверь моих апартаментов, стоял вооруженный кинжалом араб, которого паша аттестовал как раба. Этот симпатичный парень всячески демонстрировал свое желание угодить мне.

Дом, где размещались другие офицеры, был почти такой же, как и тот, где жил я, однако несколько более тесный, так как предназначался для четырех гостей. На застланных бархатом кроватях лежали настоящие стеганые одеяла. А при каждой спальне имелась отдельная, оборудованная в соответствии со всеми современными требованиями ванная.

После того как, в соответствии с правилами, мы немного передохнули, помылись, потратив на это немногим более получаса, нас отвели в третий дом, где угостили чаем. Затем кади[35]— сын паши — устроил нам небольшую экскурсию по владениям отца — городу и ближайшим его окрестностям.

Я видел несколько очень больших бетонных резервуаров для воды, — на мой взгляд, двести на двести метров или чуть меньше, глубиной не менее трех метров. Как сообщил мне наш гид, в таком вот резервуаре как—то даже утонул один султан. Хотя, как сказал все тот же кади, сам он уверен, что султана просто убили. Он также показал судно, на котором, по его мнению, как раз и произошла трагедия. Это был довольно крупный, длиной метров десять, построенный примерно в 1880 г. почти полуразрушенный теперь баркас с паровым двигателем, с бортами, некогда крашенными в желтый и зеленый цвет с золотым орнаментом.

По моему мнению, «диффа», на которой присутствовало не более дюжины человек, мало отличалась от других банкетов, на которых мне случалось бывать в этой стране — все как обычно, хотя, может быть, с некоторой долей утонченности. Но, как оказалось, я ошибался, потому что генерал Мартен, прослуживший в Марокко сорок лет, заверил меня, что еще ни разу ничего подобного не видел. После обеда мы отправились в некий зальчик, где две группы танцовщиц развлекали нас около часа. Женщинам в одеждах пастельных тонов и кружевных накидках было, как я думаю, около тридцати и они прошли хорошую выучку. Каждая группа состояла из шести женщин и одного мужчины, аккомпанировавшего танцовщицам на однострунной скрипке, вернее, на инструменте, отдаленно ее напоминавшем. Четыре женщины отбивали ритм и пронзительно пели, скорее даже кричали, а еще две выпевали некую мелодию дуэтом как бы отдельно. Какое—то время они скользили над полом, потом, ритмично вращая бедрами, начинали зажигательный танец, отбивая такт под музыку.

Затем недолго, может всего минуту, они принимались выплясывать нечто напоминающее яростную хулу.[36]Закончив парный танец, женщины уступали место двум другим танцовщицам. Так все и продолжалось довольно долго, без каких—либо вариаций, до самого конца представления.

Утром третьего нас разбудили в шесть, пригласив на легкий завтрак. За этим самым легким завтраком, состоявшим из кофе, тостов, трех сортов конфитюра, чая, четырех видов сладостей, не считая каких—то кексов или пирожных, похожих на плохо пропеченные ячменные лепешки, нам с Уилбером прислуживало пять человек. В конечном итоге те пятеро и доели все остатки трапезы, которых вполне хватило бы, чтобы накормить пятнадцать человек.

Мы выехали из дворца в совершенной темноте часов около семи. Я ехал с пашой и его личным телохранителем в «Роллс—Ройсе». Остальные следовали за нами в двух машинах вместе с сыном паши. Мы отправились через пустыню к подножию Атласных гор, от которых Маракеш отделяло добрых триста пятьдесят километров. В этих местах паша воевал еще будучи молодым человеком, и мне было весьма интересно слушать, как он рассказывает про битвы, в которых участвовал. Паша был бербером, и его предки правили этой территорией как независимые властители в течение трехсот лет. Никогда прежде я не встречал человека, в котором бы так явно были видны наследственные таланты правителя. Превосходство его казалось столь очевидным, что ему даже не приходилось демонстрировать этого. Арабы, завидев его машину, кланялись и приветствовали пашу, вскидывая руку в римском салюте, почти так, как принято у фашистов. Когда я смотрел на него в профиль, он по временам казался мне египетской мумией.

Как паша сказал мне, арабы могли сражаться с берберами, только сидя в укрытиях, а поскольку в его молодые годы единственным оружием были кремневые ружья, существовал только один способ убивать арабов — мой спутник признался мне, что их на его счету несколько сотен, — выкуривать их из зданий, в которых они укрывались. Чтобы добиться этого, берберы по ночам пробирались к зданиям и подкладывали под них самодельные бомбы, сплетая фитили из нитей, выдранных из собственной одежды, и волос. Когда наступало утро и всходило солнце, они сообщали арабам приятную весть, что те сейчас взорвутся, если не выйдут из дома. Если те выходили, берберы расстреливали их — паша сделал соответствующие жесты, чтобы я лучше понял, как все происходило, — если же они оставались внутри, берберы взрывали стену, брали здание штурмом и вырезали защитников мечами. Он рассказал мне, как однажды с двумя взводами на протяжении четырех часов выдерживал атаки целой тысячи арабов.

Мы как раз проезжали то место, где происходило описываемое сражение. Как я понял, в тот раз арабы за стенами не отсиживались. Паше пришлось оставить один взвод под огнем противника, чтобы с другим, оседлав коней, ударить неприятелю во фланг. Как он сказал, схватка была отчаянной, так что почти никто из его людей не уцелел, но и арабы также погибли. Мой собеседник показал мне оливковую рощу, в которой тогда осталось так много мертвых арабов, что шакалы со всех окрестностей сбегались в нее, и всем им хватало пищи. Многие обжирались до того, что подыхали от своей жадности.

В этих землях растет миндаль — много—много прекрасных деревьев. Если смотреть на них сверху, они выглядят пропитанной росой паутиной. Когда подходишь ближе, они кажутся похожими на вишневые деревья, но только лучше, красивее, да к тому же их великое множество, а я никогда не видел, чтобы такое количество вишневых деревьев росло в одном месте. У арабов есть такой обычай: когда человек женится или когда отмечает день своего рождения, его друзья приходят, и каждый приносит с собой по пять зерен миндаля, который они сажают. Вот оттого—то тут так много этих деревьев.

Проехав двести километров, мы остановились отдохнуть под навесом, где встретили шестерых французских офицеров и где нам подали второй завтрак, состоявший из кексов, вина и кофе. Там мы видели немало вооруженных карабинами гумов; обычно у каждого из них по две лошади — на одной гум едет, а другую ведет в поводу.

Мне достался великолепный арабский жеребец, рослый и матерый, весивший по меньшей мере килограммов четыреста, а то и полтонны. Седло оказалось точной копией того, которое я купил в Сомюре в 1912 г. Паша ехал на крупном вороном муле, сидя в седле красного цвета, сильно напоминавшем корыто для мытья. Так верхами мы двигались в направлении гор около часа. Вдобавок к конным грумам нас сопровождало множество пеших слуг, которые несли ружья или же потащились за нами просто так, чтобы посмотреть на охоту. Мы шли легкой рысью, а эти люди ухитрялись поспевать за нами; босые, они без проблем бежали по острым камням, наступали на верблюжьи колючки — и хоть бы что!

Когда мы достигли места, паша сам расставил своих важных гостей по номерам, при этом мне, конечно, досталось лучшее место — то, что слева. Дальше от меня разместился Уилбер, а сам паша с полковниками Гэем и Уильямсом нетал справа. Для каждого охотника приготовили нечто вроде импровизированного дота из срубленного кустарника высотой около метра. Ширина просеки для фронтального обзора составляла метров двенадцать.

Когда все заняли позиции, загонщики, которых набралось не меньше тысячи, подняли такой шум, что шакалы и лисы помчались как бешеные и только мелькали, так что, трижды выстрелив не целясь, я ни в одного из них не попал, точно так же как и остальные.

Затем крупный кабан побежал прямо на пашу, который замешкался и с запозданием открыл огонь из своего «Маннлихера», паля без разбору и по кабану и по слугам, которые прыгали в стороны, не чая, как видно, остаться живыми. К счастью, никто не пострадал, включая и кабана.

Буквально в следующий момент невиданных мной прежде размеров черный как смоль кабан помчался по склону прямо на меня. Я всадил ему пулю в левый глаз буквально с семи — восьми метров, но он по инерции продолжал двигаться до тех пор, пока не оказался так близко, что даже забрызгал меня своей кровью. В общем, это была уже не охота, а нечто иное, потому что, если бы я не успел выстрелить или промахнулся бы, он, скорее всего, доставил бы мне немало острых ощущений — клыки у зверя были большие и острые, а бежал он прямо на меня.

В другого кабана паша попал, однако свалить зверя ему не удалось, и за раненым хряком устремилась толпа арабов. Все, у кого были ружья, высунулись из своих укрытий и, повернувшись, принялись палить по движущейся мишени. И на сей раз никто не пострадал, правда, если не считать кабана.

В процессе охоты мы все спустились ниже по склону метров на четыреста — пятьсот, и начался этап охоты, который здесь называют французским словом «контрбаттю», что означает: загонщики будут гнать дичь в обратном направлении. На сей раз я убил шакала, но в кабанов стрелять мне больше не довелось. Паша завалил двух кабанов из своего «Маннлихера». В общем и целом все мы убили четырнадцать кабанов, пять шакалов, трех лисиц и двух кроликов.

Мы отправились обратно к навесу, где оставили наши машины, перекусили и получили приглашение от местного вождя на «диффу». Мы отправились в его селение, состоявшее из одного здания — такое же, как Карзазат, только меньших размеров, где жило всего три сотни человек. Все они пришли на двор, танцевали и пели без остановки все время, пока шла трапеза. Впрочем, продолжалась она недолго, часа полтора, не больше, поскольку к пяти мне надо было успеть на самолет.

Улетая вечером обратно в Касабланку, я был поражен сделанным мною открытием — землю внизу щедро усеивали такие же стоянки, как та, где мы останавливались, прежде чем пересесть на коней и отправиться на охоту. Они напоминали слепней, присосавшихся к телу коня. Численность их говорила о том, что в стране этой обитало чертовски много народа, и жили они тут так всегда, да так всегда и будут жить.

Мне все время чертовских хотелось посмотреть, как живет местный вождь—грабитель в таких вот диких местах, побывать у него дома, а заодно и поохотиться, не слишком подвергая себя опасности. Паша и мой кабан, который все же оказался самым крупным, удовлетворили оба моих желания.

 

Парад победы в Тунисе 20 мая 1943 г.[37]

ШТАБ—КВАРТИРА ПЕРВОГО БРОНЕТАНКОВОГО КОРПУСА

20 мая 1943 г .

В ночь на 18–е число генерал Эйзенхауэр позвонил и попросил меня и генерала Брэдли присутствовать на параде, считая, по—видимому, что оба мы имеем некоторое отношение к одержанной победе.

Получив от генерала Кэннона Б–25, мы при попутном ветре, делая около четырехсот километров в час, прибыли в Тунис в 9.45 утра. Полет был особенно интересен нам вот чем: мы пролетали над теми местами, где вели сражение части генерала Брэдли. Под нами проплывали руины древнего Карфагена, вернее, участок земли, где им полагалось находиться, так как никаких руин Карфагена мы не увидели, хотя на карте они и были обозначены. Ошибки быть не могло — я узнал горы позади города, о которых прочитал в одной старинной книге. Они выглядели именно так, как я себе их представлял.

Тунис мы бомбили крайне разборчиво, потому получилось так, что береговую линию мы буквально сровняли с землей, в то время как многие кварталы города вообще не пострадали. На аэродромах было полным—полно разбитых немецких самолетов, счет им шел на сотни.

Когда мы добрались до плаца, нам стало известно, что туда только что прибыл генерал Эйзенхауэр. Мы поздоровались с главнокомандующим и поздравили его, однако он оказался так сильно занят, принимая французский и английский генералитет, что поговорить нам не удалось.

Вскоре прибыл генерал Жиро,[38]которого бурно приветствовали все собравшиеся. После того как «святое семейство» расселось по автомобилям и медленно двинулось вперед, сопровождаемое эскортом английских бронемашин, мы с генералом Катру[39]последовали за ними. Французский, на котором говорил наш компаньон, отличался необычайной элегантностью и безупречной правильностью, так что беседовать с Катру было сплошным удовольствием.

Мы с Брэдли заняли места справа; на почетной трибуне оказалось множество французов — гражданских лиц и младших офицеров.

Прямо перед нами построилась французская колониальная пехота — чернокожие парни, хотя не думаю, чтобы они были сенегальцами. А напротив них вытянулись солдаты батальона одного из британских гвардейских полков, производившие весьма и весьма сильное впечатление своей выправкой и внешним видом вообще.

Рядом со мной слева находился французский священник с пурпурной лентой и огромным крестом с аметистом. Кем он был, я не знаю, однако у французов этот господин пользовался большой популярностью, потому что многие офицеры и нижние чины добивались его внимания: они подходили, здоровались с ним, называя его генералом. Думаю, он знал английский, так как, по всей видимости, понимал, о чем мы с Брэдли говорили.

И вот запели трубы и фанфары, грянул салют, который французы называют «пальбой радости». Тут чуть не случился конфуз, потому что многие люди, которым пришлось пережить не одну бомбежку, не сразу сообразили, что палят именно с радости, и это не очередной воздушный налет. Поняв, однако, что происходит, они успокоились.

Весь этот шум был вызван прибытием генералов Жиро и Эйзенхауэра. Их сопровождали адмирал сэр Эндрю Каннинхем,[40]генерал сэр Гарольд Александер,[41]генерал Андерсон,[42]главный маршал авиации Тэддер, маршал авиации Коунинхем,[43]мистер Макмиллан, официальное лицо и представитель правительства Британии,[44]а также американец мистер Мэрфи.[45]Он и генерал Эйзенхауэр были единственными американцами среди «святого семейства».

С интересом я наблюдал за проходом шотландского оркестра — 42–го полка, если не ошибаюсь. Нельзя было не подивиться их слаженности — зрелище было великолепное.

После шотландцев настала очередь Французского иностранного легиона — парней в белых головных уборах и в мундирах с красными эполетами. Оркестр, возглавлявший шествие французского контингента, насчитывал, наверное, не меньше сотни инструментов.

Затем никак не меньше часа мимо нас маршировали принимавшие участие в сражениях французские части. Чего не отнять у французов, так это умения чеканить шаг на парадах; они настоящие мастера в этой области — идут так, что загляденье. Вообще в том, что касается строевой подготовки, французы молодцы, ничего не скажешь. Их контингент состоял из белых, собственно французских частей, подразделений французских сенегальцев, гумов и иностранного легиона.

Последние особенно впечатляли. Выправка идеальная, а эти усы! Кстати, усы — рыжие, пшеничные, но никак не черные — и выдавали то, что эти ребята вовсе не французы. Насколько я понимаю, иностранный легион комплектуется преимущественно из немцев и шведов. Ничего не скажешь — выглядели парни просто превосходно.

Но вот что меня забавляло в том шествии — вооружение всех этих бравых молодцов было бы уместно в 1914 г., но никак не в наши дни. Впрочем, теперь французам ничего не стоит переоснастить свои части оружием, которое мы поставляем им по ленд—лизу. Так или иначе, единственным в полном смысле этого слова современным вооружением, имевшимся в их распоряжении во время недавних боевых действий, было некоторое количество автоматов Томпсона и базук.

У каждого французского полка имелся свой триколор, на полотнище которого были особые надписи, рассказывавшие о заслугах данного подразделения. Марширующие почти не опускали рук, практически все время салютуя зрителям на трибунах. Когда прошли французы, на плац вышел батальон 34–й пехотной дивизии.

В смысле физической формы наши парни тоже смотрелись молодцами — все рослые, широкоплечие, хорошо вымуштрованные, — однако у них не было не то что знамени, даже и ротных флажков. Командиры маршировали справа от замыкающих строй первой роты.

Несмотря на свой вид, наши ребята не смогли показаться на параде должным образом. Думаю, мы еще не научились гордиться тем, что мы солдаты, и такую гордость нам в себе надлежит развивать.

За американцами следовал контингент британцев, собранный из представителей всех подразделений Первой армии; каждую из групп возглавлял командир дивизии или корпуса. По настоящему крупными ребятами можно назвать только гвардейцев, прочие же были куда мельче. Все носили шорты, за исключением гурков, самых низкорослых солдат британской армии, вооруженных кроме винтовок со штыками еще и огромными ножами, похожими на филиппинские боло.[46]

Британцы тоже в совершенстве познали искусство парадной маршировки и на плацу показали себя прекрасно. В их колоннах мне хотелось бы особо выделить одного старшину, который, на мой взгляд, заслужил того, чтобы быть увековеченным на живописном полотне. Он олицетворял собой все лучшее, что присуще старшинско—сержантскому составу британской армии, и, вне сомнения, прекрасно сознавал это. Я никогда раньше не видел человека, столь глубоко преисполненного чувства собственного достоинства.

За британской пехотой следовали американские ганки с британскими экипажами на борту, потом собственно британские танки, а затем полевая артиллерия.

В общем и целом весь парад продлился два с половиной часа. Когда он завершился, около тридцати из нас получили приглашение на обед, который давал в резиденции французского губернатора генерал Жиро. Прием был сугубо официальным, но тостов не произносили. Как только обед закончился, большинству из нас пришлось срочно откланяться, чтобы до темноты успеть к местам дислокации наших подразделений.

Надеюсь, что этот парад — первый в ряду многих будущих триумфов, которые мне доведется праздновать.

Так уж вышло, что обратно мы снова летели при попутном ветре, дувшем со скоростью километров пятьдесят в час. В результате этого мы прилетели на полчаса раньше, чем рассчитывали.

За обедом в Танжере я встретил своего друга генерала Бриггса, командовавшего 1–й британской бронетанковой дивизией, и, воспользовавшись случаем, познакомил его с генералом Хармоном, командовавшим 1–й бронетанковой дивизией в нашей армии. У них нашлось много общего и было чем похвастаться друг перед другом.

Генерал Жиро сразу меня узнал и рассыпался в комплиментах. Жиро производил впечатление, на мой взгляд, он чем—то напоминал Верцингеторига[47]на современный лад.

 

Кое—что об арабах

КАСАБЛАНКА

9 июня 1943 г .

Мне понадобилось немало времени, чтобы понять, сколь многое может почерпнуть от арабов тот, кто интересуется средневековой историей.

В наших глазах, глазах детей цивилизации двигателей внутреннего сгорания, дороги — это асфальтовые магистрали, а уж, в крайнем случае, укатанная тысячами колес проселочная колея. В любом случае, дорога — нечто определенное и понятное для нас. Вместе с тем дороги, или, может быть, правильнее сказать пути, существовали с незапамятных времен, задолго до потрясшего мир изобретения колеса. Вот по таким—то дорогам, или путям, путешествовали наши предки пешком, ступая по ним босыми или обутыми в сандалии ногами, как делают арабы и по сей день.

Если смотреть на землю сверху, можно заметить множество мелких дорожек, некоторые из которых, словно ручейки или маленькие речки, впадают в более крупные артерии. Происходит это обычно, когда местность труднопроходима. Тут уж все отдельные дорожки сливаются в одну, однако как только тяжелый участок остается позади, единая дорога превращается в набор отдельных дорожек, протоптанных одна вдоль другой, при этом расстояние от одного края такой своеобразной магистрали до другого может достигать когда шести, а когда и двенадцати метров. Нигде вы не найдете следа, оставленного колесом машины или подковой, потому что у арабов нет машин, а лошадей своих они не подковывают.

В безводных регионах дороги прямые, но не в сугубо утилитарном американском смысле, а в другом. Для араба главное — добраться прямым, а значит, самым коротким путем от одного оазиса до другого. Такие дороги напоминают просохший след улитки на тротуаре.

В прибрежных регионах, где большое влияние на жизнь населения оказывают дожди, дороги выглядят иначе. Основные магистрали, точно так же как индейские и буйволовы тропы у нас на Западе, идут вдоль горных хребтов — ведь американские пионеры, прокладывая свои дороги, придерживались правил, которые диктовались особенностями гористой местности. Проложенные по возвышенностям, дороги замыкаются в единую цепь с дорогами на равнинах, но последние становятся непроходимыми, когда наступает дождливый сезон.

В лесах дороги еще более извилистые, поскольку прокладывавшие их люди были лишены обзора, так что главным критерием являлось общее направление, которого и придерживались первопроходцы.

Не нужно иметь слишком развитое воображение, чтобы, глядя на араба на белом жеребце и едущих на покорных осликах мужчин и женщин, представить себе кентерберийских паломников, тогда как пешеход с кинжалом на поясе, опирающийся на длинный посох, может вдруг запросто показаться братом Туком, Маленьким Джоном или Робином Гудом. Сходство не только во внешнем облике — например, в бородах, в одежде, исключая, конечно, тюрбаны — в запущенности, но еще, наверное, и в особой морали. И, кроме того, они любят говорить — они всегда много говорят. Впрочем, иных источников информации у них не существует. Лишь очень немногие умеют читать, да и читать—то им в общем—то нечего, поскольку книги, газеты и журналы практически отсутствуют, как нет и радио — словом, не густо у них с развлечениями. Есть лишь одно живое слово, которое поистине обретает крылья, покрывая в день от полусотни до ста километров, в чем мы имели возможность убедиться во время кампании в Тунисе, когда пытались понять, каким образом слухи о тех или иных событиях доходят до нас, едва ли не опережая сами эти события.

Предыдущая статья:Часть первая. Письма с фронта 2 страница Следующая статья:Часть первая. Письма с фронта 4 страница
page speed (0.0535 sec, direct)