Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Право

Раздел II 21 страница, Данная точка зрения была преобладающей в рассматривае­мый период не ..  Просмотрен 119

  1. Раздел II 22 страница, На повседневном, «рабочем» уровне отношения между Судом и его решени..
  2. Раздел II 23 страница, Несмотря на то, что некоторые авторы, рассматривающие, в отличие от ..
  3. Раздел II 24 страница, Кроме того, следует добавить также, что и сама романо-гер­м..
  4. Раздел II 25 страница, В Германию, например, римское право пришло сравнительно поздно, в ос..
  5. Раздел II 26 страница, риантов классификации в различных правовых системах рома­но-г..
  6. Раздел II 27 страница, С разгромом фашизма данные акты «утратили свое прежнее практическое ..
  7. Раздел II 28 страница, В-третьих, закон в странах романо-германского права рас­сматривается..
  8. Раздел II 29 страница, 1 Pearson Ed. Op. cit. P. 24. 2 Merryman J. - Op. cit. P. ..
  9. Раздел II 30 страница, 1 Михайловский Я. В. Указ. соч. С. 277-278. 2 Там же. С. ..
  10. Раздел II 31 страница, Не имея однозначного представления о месте и роли преце­дента в прав..
  11. Раздел II 32 страница, Английское право по самой своей природе «это не право, изу­ченное в ..
  12. Раздел II 33 страница, Существовавшие наряду со светскими судами церковные су­ды действовал..

Данная точка зрения была преобладающей в рассматривае­мый период не только в общей теории государства и права, но и в отраслевых дисциплинах. Однако это была все же теория и офици­альная доктрина. В действительности же, на практике, как утвер­ждают некоторые исследователи, «все обстояло проще». А имен­но - «судебный прецедент и судебное правотворчество существо­вали, прикрывая свое бытие различными легальными формами»2.

Это проявилось, по мнению авторов, во-первых, в том, что Пленумом Верховного Суда СССР и Верховных Судов союзных республик было предоставлено право давать в пределах имею­щейся у них компетенции руководящие разъяснения по вопросам правильного и единообразного применения законодательства, обязательные для всех нижестоящих судов. В практическом плане это означало, что пленумы названных судов «осуществляли су­дебное правотворчество, на что не были уполномочены законода­тельством», которое предоставляло им лишь право законодатель­ной инициативы или обращения в соответствующие органы с представлением («ходатайством») о толковании закона.

А, во-вторых, это проявлялось в «непосредственном» исполь­зовании «судебного прецедента» на практике, в качестве которого рассматривались «решения пленумов и судебных коллегий Вер­ховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик, а также президиумов последних». Опубликование решений дан­ных судебных инстанций по конкретным гражданским и уголов­ным делам в юридической периодике позволяло, по наблюдению авторов, «заинтересованным лицам добиваться сходных решений в сходных случаях по всем аналогичным категориям дел, рассмат­ривавшихся нижестоящими судами»3.

Аналогичная точка зрения относительно существования «су­дебного прецедента» как источника советского права разделяется и некоторыми другими авторами.

Фактически судебная практика, выраженная в разъяснениях Пленума Верховного Суда СССР и Пленума Верховного Суда РСФСР, замечал по этому поводу зам. Председателя Верховного Суда РФ В. М. Жуйков, всегда «признавалась источником права, поскольку в судебных решениях допускались ссылки на них как на правовую основу разрешения дела»1. Сначала такое признание происходило в силу их авторитета и издавна сложившейся тради­ции, а в более поздний период существования Советской власти -и в силу закона, когда, согласно, например, ст. 3 Закона СССР «О Верховном Суде СССР», принятого 30 ноября 1979 г. и ст. 56 Закона РСФСР «О судоустройстве в РСФСР», принятого 8 июля 1981г., разъяснения пленумов высших судебных инстанций стали обязательными для всех нижестоящих судов, других государст­венных органов и должностных лиц, применяющих закон.

Опубликованная практика Верховного Суда СССР и Верхов­ного Суда РСФСР, не будучи признанной официально, она, тем не менее «фактически всегда учитывалась нижестоящими судами в качестве ориентира в вопросах применения и толкования права, устранения пробелов в нем, применения аналогии закона или ана­логии права»2.

Однако данная точка зрения никогда не пользовалась и не пользуется вплоть до настоящего времени, поддержкой многих советских и постсоветских исследователей3.

И дело при этом заключается, как представляется, не только и даже не столько в «идеологической ангажированности» -авто­ров, которые не признают прецедент или судебную практику как источник права или же в причинах политического характера,'Со­гласно которым судебный прецедент, как и судебная практика, не признавалась в качестве источника советского права лишь пото­му, что «суд в силу его большей независимости и квалификации гораздо менее приемлем и удобен для тоталитарного режима в ка­честве органа власти»4. Это было бы слишком простое и довольно поверхностное объяснение столь не простой проблемы.


    
   
    

Причины непризнания судебной практики в любой форме, в том числе в виде прецедента как источника права в советский период лежат, по-видимому, гораздо глубже и они серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Их следует искать, прежде всего, в са­мой весьма сложной, многогранной, а нередко и противоречивой материи, именуемой судебной практикой.

Изменилось ли отношение к судебной практике.как источни­ку российского права в современный, постсоветский период по сравнению с советским периодом? Несомненно, изменилось. И причем настолько, что можно даже говорить о радикальном из­менении в этом направлении.

Речь при этом, разумеется, не идет об изменении официаль­ной государственно-правовой доктрины и об официальном при­знании и правовом закреплении судебной практики как источни­ка российского права. Официальное, формально-юридическое от­ношение к ней остается пока еще прежним. Судебная практика по-прежнему формально не признается как источник российского права.

Под «радикальностью» изменения отношения к судебной практике в форме прецедента в постсоветский период имеется в виду, во-первых, резкое расширение сферы применения судеб­ной практики в России с начала 90-х гг., со времени создания Конституционного Суда1. А, во-вторых, в значительной.мере как следствие первого, заметное изменение отношения'к прецеденту среди отечественных исследователей, юристов-ученых и практи­ков в сторону признания его в качестве одного из источников рос­сийского права.

Прецедент, как справедливо отмечалось в отечественной лите­ратуре, все более заметно и настойчиво «пробивает себе дорогу в российский правовой системе»2. И, несмотря на то, что вопрос о нем как в теоретическом плане, так и в практическом отношении остается все еще дискуссионным, тем не менее «углубление в из­вестной мере связи между судом и законом в сторону расширения сферы судейского усмотрения» становится вполне очевидным3.

Отмечая возрастающую тенденцию, направленную на призна­ние судебной практики в форме прецедента как источника рос­сийского права, многие авторы, не без оснований, указывают на то, что такое признание, несомненно, будет способствовать обога­щению как теории источников, так и самого российского права.

Кроме того, оно будет содействовать восполнению пробелов в праве, в нормативно-правовом регулировании. Ибо. как резонно отмечается в литературе, нельзя же требовать от законодателя, что­бы он «охватил в нормах законов все многообразие конкретных си­туаций, складывающихся в жизни»1, рассмотрением которых за­нимаются, восполняя при этом пробелы в праве, только суды.

Наконец, применительно к отдельным отраслям права и соот­ветствующим им отраслям юридической науки признание преце­дента, а еще шире - судебной практики в качестве источника пра­ва, безусловно, будет создавать благоприятные условия и предпо­сылки для их дальнейшего развития и совершенствования.

Неслучайно в связи с этим в некоторых отраслях юридиче­ской науки, в частности, конституционного права обращается внимание на то, что постановления Конституционного суда, «пра­вовая природа» этих постановлений «позволяет рассматривать их как юридические источники науки конституционного права»2. Вполне логично можно ставить подобный вопрос и в отношении других отраслей юридической науки и самого права.

Однако, с одной существенной оговоркой и с учетом того, что ■усилившаяся тенденция к признанию прецедента или в целом су­дебной практики в качестве источника постсоветского права, его широкое академическое признание вовсе не означает его всеобщего признания.

Не следует, во избежание создания одностороннего, а, следо­вательно, искаженного представления о процессе формирования прецедентного («судейского») права в современной России, игно­рировать тот факт, что по вопросу о признании судебного преце­дента в качестве источника права есть не только его последова­тельные сторонники, но и - «сомневающиеся», а также его до­вольно сильные и последовательные противники.


В качестве примера можно сослаться на мнение Г. Н. Манова, который в начале 90-х гг. XX в. выступал против «концепции су­дейского правотворчества, признающей за судьями нормотворче-ские полномочия». В основе такого мнения было убеждение, что «у законодателя шире социальный кругозор и," соответственно, есть возможность учета в процессе принятия решений значитель­но большего числа факторов». Что же касается судей, то они име­ют дело лишь с «конкретной, пусть даже типичной, ситуацией»'. В силу этого, логически следовал вывод о том, что судья не смо­жет столь успешно справиться с нормотворческими функциями, как это сделает законодатель.

В более поздний период аналогичную точку зрения относи­тельно правотворческой деятельности судебных органов отстаи­вал В. С. Нерсесянц. По его мнению, судебная практика во всех ее проявлениях «представляет собой, согласно действующей Кон­ституции Российской Федерации 1993 г., не правотворческую, а лишь правоприменительную (и соответствующую правотолко-вательную) деятельность. Это однозначно следует из конституци­онной концепции российской правовой государственности и кон­ституционной регламентации принципа разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную»2.

Негативную позицию по вопросу о признании судебной прак­тики в форме прецедента как источника права занимают и другие' отечественные авторы, взгляды которых, в свою очередь, подвер­гаются критическому рассмотрению со стороны авторов, при-' знающих судебную практику в качестве источника права3.

4. Рассматривая судебную практику, как и судейское право­творчество в целом в историческом аспекте, нельзя не задаться вопросом, касающимся «движущих сил», стимулов, и мотивов столь стойкого интереса к данной материи со стороны юристов -теоретиков и практиков в советский и постсоветский периоды.

1 Манов Г.Н. Теория права и государства. М., 1995: С.266. 2 Нерсесянц В. С. Суд не законодательствует и не управляет, а применяет право (О правоприменительной природе судебных актов.) Судебная практика как источник права. М., 1997, С. 34. 3 См.: Витрук Н. В. Конституционное правосудие в России (1991-2001 гг.). М., 2001. С. 105-108; Гук П. А. Судебный прецедент как источник права. Пен­за, 2004. С. 36-55; и др.

Вопрос формулируется следующим образом: Чем обусловлен интерес к данным правовым феноменам и что лежит в основе это­го интереса? Идет ли при этом речь только о «познавательной» стороне вопроса - о научной мотивации, о своего рода академиче­ском стимуле познания или же о практической значимости дан­ного вопроса?

' Нет необходимости, ввиду очевидности, говорить и доказы­вать принципиальный характер постановки, а тем более - ответа на данный вопрос. Ибо от этого зависит перспектива и оправдан­ность дальнейших исследований судейского права и судебной практики или же, наоборот, бесперспективность и ненужность дальнейших их познаний.

Не затрагивая по существу данную, весьма емкую, многогран­ную материю и внутренне противоречивую, применительно к со­ветской и постсоветской действительности, проблему, требую­щую отдельного, специального рассмотрения, обратим внимание лишь на некоторые, непосредственно связанные с ней моменты. А, именно, на то, что: а) о судейском праве, как и о судебной прак­тике, применительно к России речь следует вести не. с позиций вчерашнего или сегодняшнего дня, а под углом зрения их буду­щего; б) неизбежную перспективу официального признания су­дебной практики в качестве самостоятельного источника права необходимо связывать не с сегодняшним, довольно плачевным состоянием российской государственной машины и весьма несо­вершенной судебной системы, а с их более благополучным во всех отношениях завтрашним днем; в) опираясь на многовековой опыт успешного существования и функционирования судейского пра­ва в других странах и частично, - в России, следует логически за­ключить, что вопрос об официальном признании судебной прак- • тики в качестве источника российского права - это не только и даже не столько вопрос теории, сколько - практики; и г) вопрос будущего судейского права, наряду с парламентским правом, и судебной практики как. источника права необходимо решать не в отдельности друг от друга, не в изоляции от других социально значимых явлений, институтов и учреждений, а в их едином ком­плексе, в их взаимной связи и взаимодействии друг с другом.

 

§ 3. Судебная практика как источник современного российского права

1. Вопрос о реальности или виртуальности судебной практи­ки как источника современного российского права особенно ак­тивно стал обсуждаться с момента образования первого в истории

  
 

России Конституционного Суда, с деятельностью которого мно­гие исследователи, не без оснований, связывают дальнейшее ук­репление судебной системы России, повышение ее роли и значе­ния в государственном механизме страны, усиление ее, наряду с правоприменительными; «правотолковательных» и правообра-зовательных функций1.

В процессе этих обсуждений и споров более четко обозначи­лись позиции участвующих в этих дискуссиях сторон, намети­лись некоторые «компромиссные» подходы к оценке роли и зна­чения, а также - юридической природы судебной практики, вы­явились наиболее часто повторяемые оппонентами при защите своих позиций, «типичные» аргументы.

Естественно, что для каждой из сторон приводимые другой стороной аргументы не всегда могут казаться столь убедительны­ми, как для нее самой, но игнорировать их, оставлять их без вни­мания и хотя бы изначального предметного рассмотрения было бы неверным. Ибо они проливают свет на самые различные сторо­ны обсуждаемой проблемы, позволяют взглянуть на нее как бы «со стороны» и, тем самым, помогают найти ее наиболее опти­мальное, адекватно отражающее современные российские реалии, решение. Исходя из этого, остановимся на рассмотрении некото­рых, наиболее часто повторяемых аргументах.

Среди довольно многочисленных и разнообразных аргумен­тов, приводимых в защиту тезиса о непризнании судебной прак­тики в качестве источника современного российского права наибо­лее широкое распространение получили следующие.

Во-первых, утверждение о том, что признание судебной прак­тики в качестве источника права противоречит конституционно признанному и закрепленному принципу разделения властей.

Конституция России 1993 г., как известно, по примеру Кон­ституции США и ряда других стран закрепляет положение, со­гласно которому государственная власть в РФ «осуществляется на основе разделений на законодательную, исполнительную и су-

 

См.: Конституционное правосудие в меняющихся правовых системах. М., 1999, С.89-117; Боботов СВ. Судебное толкование законов: теория и прак­тика. Юридический консультант. 1997. №10-11. С. 105-106; Витрук Н. В. Кон­ституционное правосудие в России (1999-2001 гг.). М., 2001. С. 11-46; Аста-фичев П. А. Принцип разделения властей в правовых позициях Конституцион­ного Суда России. Российская Академия юридических наук. Научные труды. Вып. 2. Т. 1. М., 2002. С. 653-658.

дебную», и «органы законодательной, исполнительной и судеб­ной власти самостоятельны» (ст. 10).

Это - одно из важнейших конституционных положений со­временной России и с ним, естественно, нельзя не считаться1. Со: ответственно, нельзя не учитывать и важности аргументов, по­строенных на основе данного положения.

Однако, отдавая должное им, вполне правомерно при этом по­ставить такой вопрос: не абсолютизируем ли мы принцип разделе­ния властей,'считая, в частности, что поле деятельности законода­тельной власти ограничивается лишь «чисто» правотворческими функциями, а судебной, соответственно - сугубо судебной дея­тельностью. Ведь в реальной жизни, как показывает опыт других стран, давно и плодотворно использующих принцип разделения властей, такого строгого, жесткого, изначально заданного разде­ления сферы деятельности и функций различных ветвей власти нет. Оно есть лишь в теории, но не в реальной жизни, на практике.

Конституция США, например, предусматривает, что судебная власть распространяется лишь на «дела, решаемые по закону и праву справедливости, возникающие на основе настоящей Кон­ституции», законов США и заключаемых ими международных до­говоров, а также на ряд других дел и на споры, в которых.США яв­ляются стороной, на споры между двумя и более штатами, между штатом и гражданами другого штата, и другие им подобные дела2.

Иными словами, теоретически, согласно Конституции .судеб­ная власть США выполняет «чисто» судебные функции3. Факти­чески же она, наряду с судебными, осуществляет в лице Верхов­ного Суда США одновременно и правотворческие функции4.

С другой стороны, Конгресс США, будучи высшим законода­тельным органом страны, осуществляя, согласно теории разделе­ния властей, на федеральном уровне сугубо законодательные функции, в то же время в случаях, предусмотренных Конституци­ей, уполномочен осуществлять и судебные функции. Ему, а точ­



нее - его верхней палате - Сенату, согласно Конституции США «принадлежит исключительное право осуществления суда в по­рядке импичмента»1. Следует отметить, что осуждение в порядке импичмента распространяется, при соответствующих обстоятель­ствах, не только на Президента США и Вице-президента, но и на ряд других «гражданских должностных лиц»2.

Не аналогично ли обстоит или в перспективе будет обстоять дело с реализацией принципа разделения властей и в российской действительности, имея в виду элемент условности разделения единой государственной власти на три ветви и связанный с этим момент неопределенности? Вполне возможно. В силу этого тем более важным представляется констатировать тот факт, что прин­цип разделения властей не является жестким и абсолютным принципом.

Он весьма гибок, условен и относителен. Следовательно, и все выводы, аргументы или просто умозаключения, базирующиеся на нем или производные- от него не могут быть иными, как весьма гибкими, условными и относительными. Не в последнюю очередь это касается аргумента - утверждения о том, что признание су­дебной практики в качестве источника российского права будет противоречить принципу разделения властей.

Во-вторых, тезис о том, что признание судебной практики в качестве источника российского права не согласуется с харак­терными особенностями романо-германской правовой семьи, к ко­торой «традиционно причисляют Россию»3 и которая, по мнению некоторых отечественных ученых, «не знает такой формы источ­ника права, как судебный прецедент»4.

Данный аргумент, как и ранее рассмотренный, имеет также весьма условный и относительный характер, хотя и в силу других причин. А именно - прежде всего в силу того, что далеко не бес­спорным является мнение о принадлежности правовой системы России к романо-германской правовой семье5. Наличие у них не­которых общих признаков и черт, их взаимное сближение вовсе

не означает их некоего тождества или же «вхождения» правовой | системы России в романо-германскую правовую семью. В науч-I ной литературе в связи с этим, как представляется, происходит подмена тезисов и понятий, касающихся «сходства» и «сближе­ния» с тезисами и понятиями, ассоциирующимися с «тождест­вом» и «вхождением».

Уязвимость рассматриваемого аргумента заключается также в том, что он исходит из посылки неприятия прецедента как ис­точника права в романо-германской правовой семье. А это, безус­ловно, не так. Считается общеизвестным, что прецедент, не буду­чи признанным в качестве источника романо-германского .права формально выступает в качестве такового реально. Это подтвер­ждается повседневной практикой использования данного источ­ника права судами большинства относящихся к романо-герман­ской правовой семье стран.

И если все же отдельные авторы сомневаются в том, что су­дебная практика является источником романо-германского права или жехчитают прецедент неким второсортным, «косвенным» ис­точником, то ведущие исследователи этой правовой семьи, вклю­чая Рене Давида, полагают, на основании изучения и обобщения соответствующего опыта, что все обстоит как раз наоборот. А именно - что применительно к романо-германской правовой семье «судебная практика является в прямом смысле слова источ­ником права»1. Хотя это и не относится ко всем западноевропей­ским странам.

Исходя из этого, трудно согласиться с утверждением, что при­знание прецедента в качестве источника российского права про­тиворечило бы соответствующим устоям и традициям рома­но-германского права, к которому «причисляют» правовую систе­му нашей страны.

В-третьих, мнение о том, что признание судебной практики источником российского права противоречило бы, с одной сторо­ны, действующей Конституции России и обычному законодатель­ству, а с другой - вступало бы в конфликт с правотворческой дея­тельностью Федерального собрания российского парламента.

1 Давид Р. Основные правовые системы современности. (Сравнительное право). М., 1967. С. 142.

Данный аргумент является довольно распространенным и к тому же традиционным. Еще раньше он использовался для крити­ки тех отечественных авторов, которые предлагали придать ста­


  
 

туе официального источника советского права руководящим разъяснениям Пленума Верховного Суда СССР.

Отнесение судебной практики к числу формальных источни­ков права, писал, например, С. Л. Зивс, «противоречит принципу верховенства закона и принципу подзаконное™ судебной дея­тельности». Правотворческая деятельность суда, доказывал ав­тор, с неизбежностью умаляет значение закона1.

Несмотря на то, что в настоящее время данный аргумент ис­пользуется в совершенно иных условиях и на новой основе, изна­чальная его, причем весьма противоречивая, суть и направлен­ность •остаются прежними.

. Авторы, придерживающиеся мнения о несовместимости су­дебного правотворчества с парламентским, как и раньше, исходят из двух, взаимосвязанных между собой посылок: а) из отсутст­вия какой бы то ни было правовой основы для судебного правотвор­чества и, соответственно, для признания судебной практики в ка­честве источника права и б) из заведомого противопоставления правотворческой деятельности суда и создаваемого им прецеден­та, с одной стороны, правотворческой деятельности парламента и закона, с другой.

Изучение различных аспектов правотворческой деятельности судов в современной России и сравнение ее с соответствующей деятельностью Федерального собрания Российской Федерации показывает, что ни одна из этих посылок - утверждений не вы­держивает серьезной критики и не имеет необходимого обоснова­ния. Ибо судебная правотворческая активность осуществляется в строгом соответствии с законом и на основе закона и при этом не только не противоречит законодательной деятельности парла­мента, а, наоборот, ее дополняет и обогащает.

1 Зивс СЛ. Источники права. М., 1981. С. 177-192. 2 Мартынчик Е., Колоколов Э. Указ. соч. С. 21.'

Говоря о правовой основе правотворческой деятельности суда и создаваемого им прецедента, следует обратить внимание, преж­де всего на такие ее «составляющие», как: а) конституционные по­ложения, закрепляющие самостоятельный характер органов су­дебной власти, из которых логически следует, по справедливому замечанию авторов, что место и функции судебной власти не мо­гут теперь ограничиваться «лишь компетенцией вершить право­судие»2. Они как функции именно власти, а не чего-либо иного, с неизбежностью должны распространяться и на правотворчест­во; б) конституционные положения, касающиеся полномочий Конституционного Суда на разрешение дел о соответствии Кон­ституции РФ законов и иных нормативно-правовых актов, а так­же не вступивших в силу международных договоров России (ст. 125). Согласно Конституции России, как известно, акты или их отдельные положения, признанные неконституционными, ут­рачивают силу, а международные договоры РФ - «не подлежат введению в действие и применению»1, и в) законы, закрепляющие место и роль высших судебных инстанций в государственном ме­ханизме России и юридический характер принимаемых ими ре­шений.

В-четвертых, положение о том, что в случае признания нор­мативно-правового акта или его отдельных частей не соответст­вующими Конституции или обычному закону «по Конституции и действующему законодательству, у судебной власти (у судов всех инстанций и всех ступеней) нет права отменять норматив­но-правовой акт, признанный ею не соответствующим Конститу­ции или закону»2.

Отмена нормативно-правового акта (как и его принятие и из­менение) справедливо отмечает в связи с этим В. С. Нерсесянц, «это прерогатива правотворческих органов, а не суда. Суд же вправе дать лишь юридическую квалификацию (правовую оценку и характеристику) рассматриваемого нормативно-правового акта в смысле его соответствия или несоответствия Конституции, за­кону». .

Что же касается решения судебного органа о несоответствии рассматриваемого нормативно-правового акта Конституции, за­кону, то это, подчеркивает ученый, «лишь основание для отмены этого акта компетентным правотворческим органом, а не сама от­мена»3. Такое решение суда, заключает автор, «является также лишь основанием (юридическим фактом), с которым законода­тель (и действующее право) связывает определенные-последст­вия (утрата силы акта, его неприменение судами и т. д.). Но дан-



Глава 4. Развитие идей судейского (прецедентного) правотворчества


§ 3. Судебная практика как источник современного'росснйского права 393


 


ные последствия - это уже заранее установленные законодателем правовые нормы, а не нормы права, создаваемые самим судом»1.

На основе данных и им подобных суждений, сводящихся, в ко­нечном счете, к выводу о том, что если Суд не имеет права отме­нять или изменять не соответствующий Конституции или обыч­ному закону акт, то это означает, что применяемые им по этому поводу, равно как и в других случаях, решения не имеют правово­го характера, не являются и не могут быть источником права.

Соглашаясь в принципе с мнением о том, что только законода­тель, а не суд, может отменить или изменить нормативно-право­вой акт, не соответствующий Конституции или обычному закону, вместе с тем нельзя разделить мнение, согласно которому это, за­конодательно закрепленное положение может быть использовано в качестве аргумента в пользу тезиса об отсутствии у Суда, в лице его высших органов, правотворческих возможностей.

Дело в том, что законодатель лишь, в конечном счете, по исте­чении определенного, иногда весьма длительного периода време­ни, вносит соответствующие, рекомендованные Судом изменения в нормативно-правовой акт.

В период же между принятием Судом соответствующего вер­дикта о несоответствии отдельных положений нормативно-пра­вового акта. Конституции РФ и моментом внесения законодате­лем изменений в нормативно-правовой акт, действует норма (нормы), содержащиеся в судебном вердикте. С внесением изме­нений в нормативно-правовой акт эта «судейская» по своей щ№ ■роде и характеру норма «перекрывается» соответствующей пар-' ламентской (законодательной) нормой.

2. При рассмотрении вопроса о судебной практике как о са­мостоятельном источнике современного российского права, в особенности, когда речь идет о ее соотношении с законом, весь­ма важным представляется иметь в виду и учитывать разноречи­вость взглядов авторов на данную проблему не только в относи­тельно недалеком прошлом, когда нормы, содержавшиеся в су­дебной практике, нередко рассматривались по сравнению с нормами законов, как некие второстепенные феномены, как «нормы права меньшего значения»2, но и в настоящее время.

Применительно к современным российским реалиям никто из авторов, признающих судейское право, не рассматривает форми­рующие его нормы как «второстепенные» правила поведения по сравнению с нормами законов. Однако никто их безоговорочно и не приравнивает к нормам законов.

Довольно распространенной на этот счет и, как представляет­ся, вполне оправданной является точка зрения, согласно которой «акты судебных органов занимают своеобразное место в системе источников права»1.

Это «своеобразие» проявляется, прежде всего, в бесспорно подчиненном характере судебных актов, содержащих в себе нор­мы права общего характера, по отношению к Конституции РФ и конституционным законам2.

Элементы «своеобразия» проявляются также в подзаконном, по общему правилу, характере судебных актов. С той, однако, ого­воркой, что это отношение подзаконное™ их отнюдь не абсолют­но, имея в виду тот факт, что такие судебные инстанции, как Кон­ституционный Суд РФ, а также конституционные (уставные) су­ды субъектов Федерации наделены правом проверки законов на предмет их соответствия действующим на уровне субъектов Фе­дерации и на федеральном уровне конституций. При этом, как нетрудно заметить, в отношениях между такого рода судебными инстанциями и исходящими от них актами, с одной стороны, и за­конами, с другой, возникает некая двоякость, нередко граничащая с двусмысленностью ввиду того, что судебная практика офици­ально не признается в качестве источника права и никак не соот­носится с другими источниками права, включая, естественно, и закон.

Предыдущая статья:Раздел II 20 страница, Отвечая на него, многие исследователи, естественно, в силу сложности.. Следующая статья:Раздел II 22 страница, На повседневном, «рабочем» уровне отношения между Судом и его решени..
page speed (0.02 sec, direct)