Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | Литература

Лариса Рейснер  Просмотрен 83

Это вообще интересный тип – девушка Серебряного века, нам ещё много придётся о них говорить, и главное в них – именно стремление всё пережить, всё испробовать, разделить все заблуждения. Есть в них что-то общее с фигурой на носу корабля. Шедевров они обычно не создавали – стихи и проза Берберовой не выдерживают сравнения с её автобиографией и, добавим честно, с её биографией; Рейснер оставила в литературе великий след, но увековечена она не собственными писаниями, а пьесой Вишневского, стихами Гумилёва и Пастернака. Они героини, а не авторы. Но жизнь они решительно предпочитали мифу, и потому биографии их действительно увлекательны – и большей частью восхитительны. Трудно сказать, кого любил Гумилёв – Ахматову или миф о ней, сочинённый ими обоими. Но Ларису Рейснер он любил – так, как умел, то есть непрерывно унижая и притом боготворя; это у него такая конкистадорская или, если хотите, ницшеанская модель отношений с женщиной.

Ницше был его любимым автором, в незаконченном романе «Весёлые братья» герой отправляется в опасное путешествие с сектантами, захватив с собой том Ницше и коробку папирос. А по Ницше, так положено – боготворить и унижать; и это не выдумка, а глубокое и жестокое автоописание. Есть такой тип мужчины-завоевателя, очень архаичный, нередко встречающийся в Азии: всё время домогаться, восхищаться – и жестоко ломать.

«Он нёс с собой атмосферу мужской требовательной властности, неожиданных суждений, нездешней странности», – писала о нём Ольга Мочалова. И, как ни странно, с Ларисой Рейснер это единственная работающая тактика, потому что она по природе своей должна постоянно тянуться к победителю, ловить ускользающее, а другой мужчина ей скучен, она об него ноги вытрет.

 

Познакомились они, вероятнее всего, в «Бродячей собаке», которую кто только не описывал – и Рейснер в своём романе тоже. Точной даты мы не знаем – вероятней всего, в январе-феврале 1915 года, когда Гумилёв приехал с фронта. 27 января в «Собаке» был вечер, где он читал военные стихи. Возможно, Рейснер там была, а может, Гумилёв слушал её, когда читали молодые (сохранился в том же романе его первый отзыв – «Очень красива, но бездарна». В сущности, комплимент, а что, лучше было бы наоборот?). Называют, впрочем, и другую дату – март шестнадцатого.

Сама Рейснер описывала это знакомство так, что можно совершенно увериться в точности гумилёвского диагноза: красиво, но бездарно.

«Под аркой, увитой кистями винограда, за чашками чёрного кофе, за беседой о боге и любви отдыхают прекраснейшие любовники этой зимы. (Это, понятное дело, Гумилёв с Ахматовой. – Прим. авт.). Он некрасив. Узкий и длинный череп (его можно видеть у Веласкеса, на портретах Карлов и Филиппов испанских), безжалостный лоб, неправильные пасмурные брови, глаза – несимметричные, с обворожительным пристальным взглядом. Сейчас этот взгляд переполнен. По его губам, непрестанно двигающимся и воспалённым, видно, что после счастья они скандируют стихи, – может быть, о ночи, о гибели надежды и белом, безмолвном монастыре. Нет в Петербурге хрустального окна, покрытого девственным инеем и густым покрывалом снега, которого Гафиз не замутил бы своим дыханием, на всю жизнь оставляя зияющий просвет в пустоту между чистых морозных узоров. Нет очарованного сада, цветущего ранней северной весной, за чьей доверчивой, старинной, пошатнувшейся изгородью дерзкие руки поэта не наломали бы сирени, полной холодных рос, и яблони, беззащитной, опьянённой солнцем накануне венца… Каждая новая книга Гафиза – пещера пирата, где видно много похищенных драгоценностей, старого вина, пряностей, испытанного оружия и цветов, заглохших без воздуха, в густой темноте. И беззаконная, в каком-то великолепном ослеплении, муза его идёт высоко и всё выше, не веря, что гнев, медленно зреющий, может упасть на её певучую голову, лишённую стыда и жалости».

Интересно, однако, что страшную его судьбу она угадала; и Гумилёв её тоже знал и никогда от неё не уклонялся. За эту догадку можно простить ей всю цветистость дальнейшего. Себя она тоже описала восторженно: «Её красота, вдруг возникшая среди знакомых лиц, в условном чаду этого литературного притона, причинила ему чисто физическую боль. Какая-то невозможная нежность, полная сладострастного сожаления, оттого что она недосягаема, эта девушка. Недосягаема.

Пока Ариадну не пригласили читать. Она согласилась, и, когда на её лице выразилась вся боязнь начинающей девочки, не искушённой в тяжёлой литературной свалке, и в руках так растерянно забелел смятый лист бумаги, в который ещё раз заглянули, ничего не видя и не разбирая, её мужественные глаза юноши-оруженосца, маленького рыцаря без страха и упрёка, – Гафиз ощутил чёрное ликование. Все рубцы, нанесённые его душе клыками критики в пору его собственного начинания, вся горькая слюна небрежения, которым награждали его ныне признанный талант когда-то сильные, старшие мэтры, – сладко заныли и заболели. Видеть её, эту незнакомку с непреклонным стройным профилем какой-нибудь Розалинды, с тонким станом, который старый Шекспир любил прятать в мужскую одежду между вторым и четвёртым актом своих комедий, – её, недосягаемую, и вдруг – на подмостках литературы, зависящей от прихоти критика, от безвкусия богемской черни, от одного взгляда его собственных воспетых глаз, давно отвыкших от бескорыстия».

«Внешность олимпийской богини. Ее иронический ум сочетался с мужеством воина»

Лев Троцкий о Ларисе Рейснер

 

Ну да, это плохая проза, как почти вся проза Серебряного века (даже лучший из них – Сологуб – впадал в безвкусицу через страницу). Но угадано всё опять очень точно: Гумилёв – жертва постоянной критической недооценки, непонимания, иногда прямого хамства. Сам он в своих критических разборах всегда рыцарствен – и притом беспощаден. И чувствуется, что при особенно беспощадном приговоре нечто в его душе «сладко ноёт и болит» (а при чтении, скажем, Блока – просто болит, без всякой сладости). И уж конечно, наблюдение насчёт героинь Шекспира изобличает знание материала, ибо третий акт комедий у Шекспира всегда трагедиен, там всё серьёзно, как в диалоге Виолы и Оливии в третьем акте «Двенадцатой ночи», где мужская душа, закованная в женскую оболочку и завёрнутая в мужской костюм…

О, эти аналогии нас далеко заведут. Но в разговоре о Рейснер как обойтись без них? Ведь в восемнадцать лет она опубликовала первую свою книгу – «Женские типы Шекспира»; Виола – явно любимая героиня, и сама она называет себя юношей-оруженосцем, маленьким рыцарем. Это тоже модная – скажем иначе, распространённая – самоидентификация для Серебряного века: «Моя душа спартанского ребёнка» – это Цветаева. И Мандельштам, глядя на этих девочек со стороны, – «Как аттический солдат, в своего врага влюблённый»; все они любили это цитировать, даже Маяковский при виде Мандельштама. Впоследствии это актуализировалось, когда началась массовая влюблённость в классового врага, – не менее актуальный мотив тех времён, тоже тесно связанный с именем Рейснер. Но это потом. Пока же она ничуть не преувеличивает, говоря о своей душе мальчика-оруженосца. Гумилёв это в ней почувствовал, и роман развивался очень быстро; впрочем, это был роман в письмах, довольно откровенных с обеих сторон.

Предыдущая статья:Конкистадор и его оруженосец Следующая статья:Лариса Рейснер
page speed (0.0409 sec, direct)