Всего на сайте:
303 тыс. 117 статей

Главная | Философия

Человек буквы  Просмотрен 98

[491]

Господин Шмейцнер! Господин Шмейцнер! Публиковать отрывки из моих писем – это, в моих глазах, одно из самых серьезнейших преступлений. Мало что может быть для меня столь же мучительным — и это грубейшее злоупотребление доверием. — Относительно приложения к «приложению» я хотел бы понять только одно: для публики я и так уже являюсь поводом к скандалу; неужели Вы как издатель хотите, чтобы я к тому же превратился в посмешище? Что касается лично меня, и то и другое мне одинаково безразлично. Но я хотел бы понять, что сами Вы можете от этого выиграть. Две немыслимые ошибки в напечатанном тексте, несмотря на мою однозначную правку: ужасный солецизм «viel sicher» [многонадежный] (вместо «sicherer» [надежнее]) и это глупейшее «wahrhaft» [истинный] (вместо «nahrhaft» [питательный]), уничтожающее эффект от всего отрывка. — Вот моя боль и мое возмущение[649].

Это письмо показывает, какое огромное значение придавал Ницше предельной точности во всем, что касалось публикации его текстов. Он, по его собственному выражению, был «делателем слов»; мысли и тексты были главным в его жизни. Они и были его жизнью[650].

Для человека, живущего в мире письменного слова и ради письменного слова, ситуация была в высшей степени [492] неприятной: некто, без разрешения со стороны автора, публикует тексты, которые сам автор не считает возможным публиковать, поскольку их литературные и философские достоинства не отвечают его требованиям. Когда Ницше обрушивает на Шмейцнера гневные упреки за то, что тот опубликовал несколько строк из их переписки, он делает это не потому, что издатель предал гласности его замечания частного порядка, но потому, что эти несколько строк возмутили его писательскую совесть[651].

Будучи почти слепым, Ницше с величайшим нетерпением ожидал корректуру своих текстов и вычитывал ее с предельной тщательностью. Кроме того, он хранил у себя по одному экземпляру каждой из своих книг и отмечал в них все замеченные опечатки (вплоть до нарушений межбуквенных расстояний). Даже читая книги других авторов, он нередко не мог удержаться и исправлял прямо в тексте бросившиеся ему в глаза опечатки. В его личной библиотеке мы можем обнаружить множество проявлений этого почти маниакального стремления к типографическому совершенству. Вот он исправляет две опечатки в греческой цитате на последней странице латинской диссертации об источниках Плутарха; вот делает исправления в итальянской цитате из «Трактата о монете», которую аббат Галиани приводит в одном из своих писем к госпоже д'Эпине; вот восстанавливает смысл фрагмента, исправляя «repos» [отдых] на «repas» [еда] в книге Луи Жаколио о законах Ману[652]. Правке подвергаются даже [493] музыкальные партитуры — в «Мессе для четырех голосов» Баха Ницше, филолог-музыкант, вписывает правильное си вместо досадного до, а на странице 136 партитуры «Кармен», в кульминационной точке арии Тореадора, исправляет силлабизацию итальянского текста, разбивая пополам долгое ми тенора[653].

Ницше, действительно, был на редкость требователен во всем, что касалось подготовки его текстов к печати.

Но даже эта высочайшая требовательность в типографских и издательских вопросах не может сравниться с тем значением, которое Ницше как писатель придавал вопросам стиля. В одном из писем к Эрвину Роде Ницше говорит о своих стилистических экспериментах в «Так говорил Заратустра», указывая, что стилистическая необходимость нередко определяла здесь даже выбор гласных[654]. Аналогично дело обстояло с книгами, составленными из афоризмов. Перед тем как стать афоризмом или сентенцией, тот или иной фрагмент текста, как правило, многократно перерабатывался. Ницше стремится к предельной точности в мельчайших деталях текста и одновременно тщательнейшим образом продумывает расположение отдельных фрагментов текста внутри общей структуры произведения. Те, кому довелось познакомиться с «писательской кухней» Ницше, не могут не согласиться с выводом, который делает Маццино Монтинари: в текстах Ницше «нет ни одного образа, термина или хотя бы даже знака препинания, которые попали бы сюда по воле случая»[655].

[494] Что же сказал бы или сделал этот «человек буквы», если бы ему в руки попал экземпляр «Воли к власти»?

 

Сестра

1889 год был не самым счастливым для Элизабет Фёрстер-Ницше. В начале января в Турине случилось то знаменитое несчастье с ее братом, после чего он был помещен в психиатрическую клинику. А в июне произошла катастрофа с ее мужем: Бернхард Фёрстер, известный антисемит, покончил с собой, после того, как арийскую колонию «Nueva Germania», которую он основал за несколько лет до этого, постиг финансовый крах. Сочетание этих двух событий во многом и привело к рождению Ницше-Архива, которому было суждено стать одним из культурных полюсов Германии и всей Европы начала XX века[656].

Элизабет Фёрстер-Ницше возвращается в Германию, и здесь она понимает, что книги и рукописи ее брата — это территория, которую также имеет смысл колонизировать, и что с их помощью можно справиться с последствиями недавнего банкротства. Она основывает Архив Ницше и пытается представить себя единственной законной хранительницей всего документального наследия философа — уничтожая и фальсифицируя документы, в которых Ницше высказывал свое отношение к ней совершенно однозначным образом. И вот она уже предпринимает новые публикации произведений брата, которые к этому моменту успели приобрести определенную известность.

Но одних законченных книг было недостаточно для оплаты огромных «представительских расходов» Архива. Необходимо было начать публикацию и продажу посмертного наследия, содержавшегося в личных тетрадях философа. Первые тома «Записок и набросков» публикуются еще при жизни Ницше. Постепенно Элизабет Фёрстер-Ницше приходит к убеждению, [495] что в литературном наследии Ницше не хватает одной важной детали — цельного систематизированного произведения. Давид Марк Гоффман полагает, что толчком стало письмо Петера Гаста, приложенное к рукописи «Антихриста», именно оно навело Элизабет на мысль, что необходимо воссоздать или, говоря точнее, создать «систему» Ницше.

Гаст писал:

Принимая во внимание, что вначале в качестве названия фигурировало: «Антихрист. Переоценка всех ценностей» (а не «Первая книга Переоценки всех ценностей»), можно думать, что Ваш брат в период уже начинающегося безумия, закончив книгу, полагал на этом свою тему исчерпанной. <...> Тем не менее сохраняется необходимость четко проиллюстрировать последствия этой переоценки в области морали, философии, политики. Сегодня никто не в состоянии вообразить самостоятельно такие последствия — поэтому следует упорядочить огромную подготовительную работу, проделанную Вашим братом для трех других книг «Переоценки», и представить ее в систематизированном виде[657].

Из этого письма Элизабет Фёрстер-Ницше сделает для себя три вывода — абсолютно нелогичных в отношении содержания, но зато многообещающих в отношении общей стратегии:

1. Ницше рассматривал «Антихриста» не как всю «Переоценку», но как первую книгу произведения, излагающего его систему. Для доказательства этого тезиса Элизабет Фёрстер-Ницше будет отныне без колебаний фальсифицировать и уничтожать любые документы, свидетельствующие об обратном.

2. Ницше написал также три остальных книги «Переоценки», но эти рукописи были утрачены по вине Франца Овербека (заклятого врага Элизабет и единственного настоящего [496] друга Ницше, хорошо знавшего, каковы были на самом деле отношения Ницше и его сестры).

3. Необходимо, следовательно, восстановить три других книги «Переоценки» и вернуть философу его утраченную систему.

В «По ту сторону добра и зла» и в «К генеалогии морали» Ницше сам объявил о грядущем выходе «Переоценки всех ценностей», и читающая публика желала знать судьбу этой книги[658]. Элизабет Фёрстер-Ницше подогревает интерес публики легендой об утраченной книге, в которой якобы излагается общая система философа; она сама в какой-то момент почти поверит в эту легенду (хотя в ее распоряжении находились документы, письма, фрагменты из «Ecce Homo», доказывающие обратное) и попытается организовать дополнительные поиски рукописей брата в Турине, Ницце, Генуе и т. д.

К этому моменту братья Хорнеффер и Петер Гаст успевают составить сборник из фрагментов, взятых из корпуса подготовительных материалов к «Переоценке». Среди отобранных ими материалов были как просто заметки для памяти, черновые наброски и едва намеченные с целью дальнейшей переработки тезисы, так и фрагменты, уже носившие следы определенной стилистической обработки, а иногда даже настоящие афоризмы, которые Ницше в свое время по какой-либо причине счел неудовлетворительными или неподходящими для текущих литературных проектов.

Идея опубликовать этот сборник под названием «Воля к власти» принадлежала Элизабет Фёрстер-Ницше. Она убирает примечание, в котором братья Хорнеффер объясняли, по каким критериям осуществлялся отбор материалов для их компиляции, и заменяет его предисловием, в котором впервые излагает официальную легенду Ницше-Архива о происхождении того, что станет «главным прозаическим трудом Фридриха Ницше».

[497] По этой легенде, «„Переоценка всех ценностей” составляет общий фон для всех произведений философа, подлинную цель, к которой устремлены все его усилия»[659]. Это утверждение, естественно, ложно — что однозначно доказывает издание Колли — Монтинари.

Кроме того, легенда утверждает, что от проекта «Воли к власти» Ницше перешел к проекту «Переоценки», но из всего задуманного в рамках нового проекта успел написать только первую книгу, оставив для трех других книг только отдельные немногочисленные наброски. Поэтому реконструировать «Переоценку» оказалось невозможно, и издатели были, так сказать, вынуждены обратиться к предыдущему плану и вместо «Переоценки» реконструировать «Волю к власти» — проект, от которого Ницше (и это признавала сама Элизабет Фёрстер-Ницше) отказался.

До некоторой степени это истинно, но это лишь часть истины. Элизабет Фёрстер-Ницше не упоминает об очень важном факте, о котором ей, в частности, писал Гаст (в письме, цитированном выше) и о котором также однозначно свидетельствуют многие документы (сестра философа предусмотрительно постаралась воспрепятствовать их публикации): Ницше не просто отказался от проекта «Воли к власти» в пользу проекта «Переоценки», но сверх того [498] он, в конечном итоге, опубликовал «Антихриста» как текст, представляющий собой всю «Переоценку». Таким образом, Ницше не только объявил законченным произведение, которое запланировал, но и опубликовал его, и, следовательно, трудно понять, чем может быть оправдана «необходимость» реконструировать — «в соответствии с намерениями Ницше» — еще одно произведение на основе фрагментов и планов, не использованных самим философом.

Несмотря на цензуру Элизабет Фёрстер-Ницше, до нас все же дошел ряд документов, проливающих свет на отношения между, Ницше и его сестрой. Благодаря им мы знаем, до какой степени Ницше не переносил свою семью и ненавидел наумбургскую добродетель, которую она в себе воплощала.

Вы не можете представить себе мое отвращение и мое страдание от того, что мне выпало быть столь близким родственником людей вашей породы (речь идет о его матери и сестре. — П. Д'И.)! Что, если не отвращение, вызывает у меня приступы рвоты, когда я читаю письма моей сестры — ибо мне приходится читать эту смесь идиотизма и чванства, которая при этом еще стремится встать в позу моральности[660].

[499] Что же касается строительства философских систем, известно, с какой ненавистью относился Ницше к этому занятию, даже если он в течение какого-то времени и думал о возможности создать собственную систему. Его окончательный отказ от этой идеи, естественно, не случаен, как не случаен и афоризм — или, в терминах Ницше, «стрела», — который мы находим на первых страницах книги «Сумерки идолов»:

Я не доверяю всем систематикам и сторонюсь их. Воля к системе есть недостаток честности[661].

[Ницше, т. 2, с. 560, перевод Н. Полилова.]

В посмертных фрагментах 1880-х годов мы обнаруживаем вовсе не того «подлинного» Ницше, которого позднее попытается сконструировать Альфред Боймлер[662]. Ницше [500] отказывается от попытки построить систему по принципиальным соображениям — из философской честности; вместо маски философского систематика он избирает скорее маску литературного буффона, развивая свою философию в жанрах афоризма, сентенции, памфлета. Выбор выразительных средств есть одновременно выбор культурного стиля. В этот период, ощущая постепенное пробуждение интереса читающей публики к своей философии, Ницше предпочитает сравнивать себя скорее с французским беллетристом-памфлетистом, соревнующимся с парижскими романистами в психологической глубине (и в тиражах[663]); и демонстративно дистанцируется от характерной для немецкой философской традиции последнего века тенденции к строительству систем. В наброске письма к Жану Бурдо от 17 декабря 1888 года он пишет, что в «Казус Вагнер» «мысль исполняется настолько по-французски, что ее почти невозможно перевести на немецкий язык», а при чтении книги «Сумерки идолов» возникает ощущение «удовольствия высшего порядка», схожее с тем, что пробуждается при чтении «томика Поля Бурже». И предостерегает: «Стоит только занять моральную позицию по отношению к какому-либо из моих текстов, как текст оказывается испорчен: поэтому настал момент, когда мне следует снова появиться на свет — французом».

 

Предыдущая статья:Раздел 3. ПЕРЕОТКРЫТИЕ НИЦШЕ: ТЕКСТЫ ФИЛОСОФОВ И ПРОБЛЕМА ИНТЕРПРЕТАЦИИ Следующая статья:Сколько «Воль к власти»?
page speed (0.0312 sec, direct)