Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Психология

Перестать знать. Философия гештальт-терапии  Просмотрен 150

Перестать знать. Философия гештальт-терапии

Жак Блез

Изменение и отношение: какова парадигма?

Чтобы попытаться определить то, что именно является терапевти­ческим в гештальт-терапии, необходимо сначала осветить несколько вопросов, касающихся патологии и изменения.

Прежде всего, следует отметить, что любая патология отсылает к нарушениям границы контакта. В таких нарушениях замешаны как сре­да, так и организм. Конечно, это влечет изменения «внутри» организма: например, ошибочное представление о себе (нарушения функции «пер-соналити»), сокращение присвоения (нарушения функции «ид»); все это увеличивает трудности ориентирования в поле и манипулирования им (утрата функций «эго»); тем не менее, существенно то, что патоло­гию необходимо представлять себе, в первую очередь, как феномен границы контакта. То, что нарушено, не есть, прежде всего, нечто по­мещающееся внутри психики и даже не нечто локализуемое внутри ор­ганизма. Нарушается существование в мире.

«Нарушенное» бытие в мире как результат нарушения границы контакта, как правило, характеризуется стереотипией опыта, ограниче­нием свободы, отрицанием ответственности, невозможностью сталки­ваться с новым или создавать новое; все это имеет отношение как к то­му представлению, которое индивид имеет о себе, так и к образу мира и взаимодействия индивида и этого мира.

Одним словом, налицо обеднение (каковы бы ни были конкретные особенности) процесса создания/разрушения фигур и фонов. Такой обедненный процесс создания/разрушения фигур и фонов, обедненное формообразование («gestaltung») должно быть обнаружено терапевтом и должно стать предметом терапевтической работы.

В чем тогда состоит изменение? Идя по стопам исследований Г. Бейтсона и школы Пало Альто, я хотел бы различать несколько «уровней»1; изменение может означать то, что неоконченный гештальт в конце концов завершается. Например, это может быть случай, когда индивид, наконец, позволяет выйти на первый план сознания длитель­ное время сдерживаемой ярости в отношении матери или отца: путем эмоциональной разрядки фигура, наконец, появляется.

Это не лишено интереса, однако данный опыт будет по-настоящему терапевтическим лишь при условии, что он выводит на второй уровень; речь идет о возможности для индивида, когда он снова столкнется с си­туацией того же типа, позволить переживаемому опыту разворачивать­ся и не быть прерванным нарушением того же типа; в противном слу­чае, это будет повторение, а не изменение. Это подразумевает, что дис­комфорт, связанный с возможностью закончить фигуру, будет перено­симым и трансформируется в творческую энергию, и что этот опыт бу­дет интегрирован и ассимилирован: это есть осознание того, что отказ от обычного процесса прерывания цикла опыта является не разруши­тельным, а, напротив, способствующим росту.

Следующий уровень - должно быть, самый значительный - подра­зумевает не способность строить и разрушать фигуры и фоны, а спо­собность открывать и изобретать новые модальности созда­ния/разрушения этих фигур и этих фонов. К этому третьему уровню изменения относятся различные модальности.

С одной стороны, речь идет о том, чтобы индивид приобрел или вернул себе способность мобилизовывать в этом процессе созда­ния/разрушения все модальности бытия-в-мире. свойственные всякому сознанию; приверженцы феноменологии сказали бы: варианты интен-циональности. Например, это подразумевает возможность подпитывать восприятие фантазией или размышлением и наоборот - легко переходя от одного к другому вместо того, чтобы всегда оставаться запертым только в одной из форм сознания (в смысле бытия в мире).

С другой стороны, речь идет об обретении или возвращении спо­собности задавать вопросы о построенных фигурах, подвергать их про­верке опытом, анализировать их не только по отдельности, но и в их взаимоотношениях. Вопрос нацелен здесь на базовый принцип или на несколько базовых принципов, вокруг которого (или которых) индивид строит (представляет себе и действует) то, что для него является «ми­ром», то, что он устанавливает в качестве «реальности», то, что являет­ся его средой. Здесь мы касаемся того, что можно назвать организую­щим принципом личного опыта.

Наконец, даже если это покажется парадоксальным, третий уровень также подразумевает, что индивид может обрести способность преры­вать цикл контакта иначе, нежели он привык это делать. Открыть, на­пример, что ретрофлексия не всегда необходима и что порой проекция может быть более адекватным выходом из той или иной ситуации, ра­зумеется, при условии, что это не превратиться в новую хроническую разновидность патологии, - это, вероятно, и значит вооружиться новы­ми средствами создания и разрушения фигур и фонов (то есть отноше­ний фигура/фон).

Можно видеть, что этот третий уровень, который в моих глазах яв­ляется уровнем наиболее фундаментального изменения, затрагивает саму организацию опыта, придание структуры бытию в мире. Но раз речь идет об изменении настолько фундаментальном, то оно может со­вершиться в ходе психотерапии только в том случае, если обычный путь придания структуры опыту потерпел провал, и именно здесь всту­пает в игру терапевтическое отношение.

На двух первых уровнях терапевтическое отношение может быть просто отношением помощи, поддержки, когда терапевт какое-то время поддерживает извне пациента, который не может в достаточной мере поддержать себя сам. Но если мы говорим о том, что я называю треть­им уровнем, такого участия терапевта далеко недостаточно. Здесь не­обходимо, чтобы сам контакт с терапевтом привел сначала к кризису, а затем к разрушению/созданию господствующего способа придания структуры опыту, который свойственен пациенту. Терапевтические от­ношения будут действовать как событие, влекущее реорганизацию по­ля.

Я хотел бы привести два примера: первый касается человека, чья жизнь была организована таким образом, что ничего непредвиденного с ним не должно было случиться: его время было распланировано едва ли не до минуты, его поведение с другими людьми было запрограммиро­вано; это одинаково касалось его жены, в отношениях с которой он пе­реживал период кризиса, его детей и его коллег по работе. Все его дей­ствия имели ясные цели, позволяющие оценить их успех. С такой внут­ренней организацией он, естественно, не испытывал ни эмоций, ни тре­воги, хотя время от времени чувствовал, что в его жизни есть нечто, что его не удовлетворяет. Во время сеансов терапии у меня долго было впе­чатление, что «ничего не происходит», и тем не менее он продолжал приходить, принося очень мало «материала». Мне казалось, что время тянется бесконечно долго, а он часто бывал удивлен, что сеанс так бы­стро закончился.

Когда я поделился с ним этим впечатлением, он мне ответил, что находит в терапии нечто для себя абсолютно новое и сбивающее его с толку: он впервые переживает момент, в котором для него нет ничего запрограммированного, когда он может рассказывать другому челове­ку, о чем захочет, не задаваясь при этом какой-то целью и не принимая в расчет никакого мнения и никакой оценки.

После многих бесплодных попыток с моей стороны предложить ему сделать в своей жизни неко­торые эксперименты (хотя бы даже «строго просчитанные»!), я ощутил свое относительное бессилие и в итоге занял позицию относительной пассивности. А этот род контакта действительно кардинальным обра­зом ставил под вопрос базовый принцип структурирования поля опыта, который был свойственен этому человеку. И отсюда в его жизни смог­ли произойти важные изменения.

Второй пример касается женщины, которая переживала едва ли не каждый контакт, в который вступали с ней другие люди, как направ­ленную против нее агрессию. Не касаясь деталей ее ситуации2, можно сказать, что ее фундаментальный способ существования в мире являлся проективным и что отсюда она пришла к тому, что построила свой мир следующим образом: по одну сторону - домашние животные, добрые по своей природе, которых она очень любила; по другую - подавляю­щее большинство людей, бывших в ее глазах агрессивными и дурными едва ли не от природы; и, наконец, несколько неплохих людей, которые разделяли те же убеждения в духовном плане, что и она. Решающим моментом терапии в ее случае был момент, когда в результате контакта с терапевтом описанная схема пришла в движение, зашаталась. В самом деле, я в качестве терапевта не подходил ни под одну из трех указанных категорий и. поскольку я тем не менее являлся кем-то очень важным для нее, ей надо было вписать меня «куда-то» в свой мир. Ее система конструирования мира была поколеблена, и ей понадобилось много се­ансов, чтобы интегрировать в нее такое странное существо, как ее тера­певт. Другим важным моментом терапевтической работы оказалась си­туация, когда она ощутила, что мое участие для нее мучительно, но что при этом я вовсе не имею намерения ее мучить,

В этом примере, как и в предыдущем, но оба раза по-своему, в те­рапевтическом отношении проживается такой опыт контакта, который с необходимостью приводит пациента к тому, что если он желает про­должать терапию, он должен разрушить базовый организующий прин­цип поля своего опыта, чтобы выстроить его заново. И эта новая струк­тура должна учесть как некоторые элементы, бывшие частью исходного организующего принципа, так и такие, которые возникли в этой новой сфере опыта, созданной отношениями с терапевтом, и которые идут в разрез с исходной структурой.

Само собой, чтобы такая перестройка оказалась возможной, чтобы пациент сумел ее выдержать, чтобы он смог продолжить терапию, терапевт должен потратить достаточно времени для установления в их отношениях атмосферы доверия и безопасности.

Но кроме того, данная ситуация требует от терапевта гибкости, по­скольку терапевтический опыт, который может вызвать кризис базово­го организующего принципа, для каждого пациента будет особенным. Поэтому терапевт должен быть всегда внимателен к тому, что в тера­певтическом поле может сыграть такую роль, чтобы позволить этому выйти на первый план.

Как тогда можно охарактеризовать терапевтическое в гештальт-терапии?

Во-первых, можно ли - и нужно ли - в этой связи говорить о «пе­реносе» и «контрпереносе»? - Я так не думаю. С одной стороны, пере­несение понятия из психоаналитического регистра в поле гештальт-терапии, помимо выхолащивания его содержания, сталкивается с не­преодолимыми эпистемологическими трудностями. В самом деле, 3. Фрейд рассматривал перенос в строгой связи с либидо, а еще точнее - в связи с Эдиповым комплексом. Для него речь шла о переносе в на­стоящее детского конфликта, который не мог быть символически пред­ставлен постольку, поскольку один из элементов конфликта был осоз­нанным или близким к тому, чтобы быть осознанным, а другой - бес­сознательным. Но гештальт-терапия не имеет в виду некоей метапсихо-логии, которая, как это было у 3. Фрейда, одновременно учитывала бы топическую, динамическую и экономическую точки зрения"1.

С другой стороны, психоаналитический подход столько же или да­же еще больше нацелен на выявление того, что является объектом пе­реноса, нежели на то, как осуществляется перенос. Что касается геш-тальт-терапии, то она делает акцент на процессах, и в этом смысле, да­же если работа идет с аспектами, которые квалифицируются психоана­литиками в качестве «трансферентных», мне кажется достаточным ис­пользование таких понятий, как неоконченный гештальт и проекция в настоящее прошлого опыта.

С данной точки зрения, важным является способ, которым в ситуа­ции терапевтических отношений индивид осуществляет проекцию со­бытий своего прошлого, а также смысл, заключенный в этой проекции: идет ли для пациента речь о том, чтобы воспроизвести ситуацию про­шлого; об обращении к терапевту с просьбой «залечить» старую рану; желании окончить неоконченную ситуацию, получить символическое удовлетворение или предпринять нечто радикально новое? Иными сло­вами, вопрос заключается в том, идет ли речь о том, чтобы прервать цикл текущего опыта или же, напротив, продолжить его? Разумеется, в каждом конкретном случае ответ будет разным (что есть нечто прямо противоположное тому, что подразумевается в понятии переноса), и способ, которым терапевт (по большей части не отвечая по существу дела на обращенную к нему просьбу) себя позиционирует, будет тем, что способствует установлению поля по мере того, как пациент про­ецирует.

Это приводит меня к центральной гипотезе, разработанной в иссле­довательской группе, созданной в рамках Французского института геш­тальт-терапии при участии Жана-Мари Робина. Согласно этой гипотезе, предполагается, что то, что происходит в терапевтическом отношении в гештальт-терапии, связано с совокупным полем опыта индивида ме­тонимическим, а не метафорическим отношением.

Метонимией называется фигура речи, когда, например, часть обо­значает целое. Так, когда Корнель в «Сиде» вкладывает в уста Родриго слова:

И вот, при свете звезд, во мраке молчаливом,

Флот в тридцать парусов скользит с морским приливом4;

все немедленно понимают, что в действительности речь идет о три­дцати кораблях. Метонимия также присутствует там, где форма постав­лена на место содержания («пропустить рюмочку»), или причина на ме­сто следствия («жить своим трудом» вместо «жить за счет результатов своего труда»), и так далее. Во всех случаях метонимия зиждется на от­ношении смежности, и отсюда обозначающее может быть заменено лишь некоторыми другими обозначающими. Как подчеркивает Ги Ро-солато в своем тексте о «метафорико-метонимической флуктуации», «знаменитая метонимия парусов не оставляет свободы в выборе ее по­нимания; в силу того, как она употребляется, данная метонимия с неиз­бежностью отсылает к кораблям»5. Между обозначающими есть люфт; но этот люфт ограничен реальностью или, как минимум, общим опытом протагонистов, в данном случае - писателя и его читателя.

Что же касается метафоры, она характеризуется столкновением двух цепочек обозначающих, которое совершается на основе аналогии: к примеру, в выражении «вечер его жизни» заложена аналогия между окончанием дня и окончанием жизни; точкой сближения является факт истекания времени, но, исходя из этого реального сходства, подобие распространено на целостность двух терминов. Ги Росолато говорит об операции «по пересадке» .

«Вечер» в моем переживании может быть приятным или, наоборот, неприятным моментом. Такая характеристика будет перенесена на «старость», которая предстанет, соответственно, мучением или удовольствием. Таким образом, метафора может быть функциональной для индивидов, не имеющих ни общего опыта, ни об­щей реальности.

На основе такого метафорического отношения главным образом и совершается уплотнение, являющееся одним из базовых механизмов бессознательного по 3. Фрейду. Оно же суть переноса: ситуация, кото­рая разыгрывается между пациентом и психоаналитиком, заключается в ее частичной аналогии, например, отношению ребенка со своим отцом (зависимость, правила, запреты и так далее), и эта частичная аналогия распространяется на целостность, что делает возможным перенос в по­зитивном или негативном смысле. Переносу также способствует тот факт, что психоаналитик, подчиняясь правилам терапии, по мере воз­можности, стирает свои индивидуальные черты, не оставляя на виду сути отношений аналогии (зависимость, правила, запреты и так далее).

В чем состоит принятие гештальт-терапией метонимической точки зрения?

С одной стороны, к ней отсылает само понятие поля орга­низм/среда: когда П. Гудмен подчеркивает, что нельзя говорить о ды­хании, не подразумевая при этом воздуха, или о походке, не подразуме­вая землю, по которой ходят, он указывает на тот факт, что наша спон­танная речь и, вероятно, мышление - явления метонимического поряд­ка: заменяя целое его частью, мы, в данном случае, рассматриваем ор­ганизм, а не целостность поля.

В таком смысле работа над осознаванием происходящего на грани­це контакта подразумевает преодоление этого метонимического эффек­та. В отличие от психоаналитика, гештальт-терапевт не прячет того, что в нем есть особенного, личного: например, ему случается давать опре­деления переживаемому опыту. То есть возникает реальность, созда­ваемая общим (или как минимум совместным) опытом пациента и те­рапевта. Работа над этим отношением, выявление фаз контакта, преры­ваний цикла переживаемого опыта - все это способы перейти от части к целому: для пациента это означает переход от переживания «мне пло­хо» к осознанию функции этого переживания и того, что в нем есть особенного. Пациент переходит от индивидуального переживания к пе­реживанию как феномену поля. Если вспомнить только что приведенный образ, парус не нечто существующее само по себе; он всегда есть в отношении с ветром или штилем.

С другой стороны, можно говорить о метонимической позиции также в том смысле, что опыт, который пациент переживает в ходе те­рапии, есть часть совокупности его опыта. В таком случае, остается уз­нать, как эта часть связана с другими элементами опыта, а также какова природа данных связей. Если снова воспользоваться все тем же обра­зом, на этот раз речь идет о том, чтобы по парусу идентифицировать судно. Парус один или их много? Как парус крепится к мачте? Кто и как управляет парусами? И так далее. А дальше встают другие вопросы. Куда идет судно под парусом? Нагружено ли оно военными припасами, перевозит продовольствие или же плавает просто так? В терапевтиче­ском плане это означает работу по раскрытию разных артикуляций опыта пациента, установлению связи элементов, которые кажутся раз­розненными, и расширению поля осознавания.

Наша исследовательская группа, которую вели Мари Пети и Жан-Мари Робин, на протяжении многих дней разбирала видеозаписи сес­сий одной пациентки. Данная пациентка начала глубинную терапию с терапевтом-мужчиной, которая окончилась эмоциональным взрывом и физическим контактом пациентки и терапевта.

Когда мы разбирали эту терапевтическую ситуацию, то пришли к выводу, что ее можно интерпрентировать многими способами. По мне­нию одних, данный курс терапии нужно рассматривать в связи с трав­матическим опытом прошлого. В разбираемой ситуации можно увидеть попытку преодоления недопережитого эпизода детства пациентки, чей брат использовал ее для удовлетворения сексуальных потребностей двух своих товарищей и своих собственных. Согласно другой интер­претации, то, что пациентка выбрала своим терапевтом мужчину, было попыткой выйти из отношений слияния с матерью. Третье мнение от­давало предпочтение исследованию отношений с отцом. Наконец, все то же самое с равным успехом можно было расценить как попытку ус­тановить до того не испробованный и опасный контакт с фигурой муж­ского пола.

Каждое из этих прочтений опиралось на материал, зафиксирован­ный в ходе предыдущих сессий. Нам тогда казалось, что результатом исследования должна была стать «хорошая интерпретация», поскольку все это имело смысл: на самом деле, в данной терапии оказались моби­лизованы одновременно все эти моменты, а также, вероятно, другие, менее очевидные. Это все равно, что сказать, что дело заключается в метонимическом отношении, которое устанавливается между отноше­нием пациентка/терапевт и различными элементами совокупного поля опыта данной пациентки.

В таком-то аспекте она скорее всего связана проблемой своих взаимоотношений с братом, в другом случае важность приобретают ее отношения с матерью и так далее. Можно, впрочем, подумать, что сам эмоциональный накал терапии обязан происхожде­нием тому факту, что многие зоны опыта пациентки, сами по себе уже нагруженные эмоционально, вошли в резонанс. Метонимическая гипо­теза как раз и предполагает признание всего сказанного. Она подразу­мевает отказ от отыскания единственного и окончательного значения, которое скорее отвечало бы позиции метафорического типа (уточним, что принятие терапевтом такой метафорической позиции не подразуме­вает того, что опыт пациента имеет только метафорическую природ)'). Терапевтической здесь является метонимическая артикуляция отноше­ния терапевт/пациентка и некоторых ключевых элементов опыта паци­ентки. Исходя из этого, может произойти интеграция переживаемого опыта и реорганизация прошлого опыта.

Дабы это оказалось возможным, наверное, необходимо, чтобы те­рапевт в разные моменты терапии занимал разные позиции. В первые дни его вмешательство должно быть минимальным; он узнает от паци­ента различные элементы его опыта, но глубоко их не исследует. Мож­но сказать, что эти различные элементы просто приходят в движение и вступают в отношения между собой.

Второй период упомянут выше; в такой момент терапевт сущест­венно вовлечен и мобилизован. На этот раз происходит то, что эта силь­ная мобилизация терапевта (которая может принимать форму как экс­перимента, так и прямого контакта) фокусирует все то, что оказалось мобилизовано в первое время.

Последний этап будет моментом интеграции, главным условием которой является то, что терапевт отступает на задний план, мало-помалу позиционируя себя в качестве одного из элементов поля, пере­ставая быть его центральным элементом; без этого метонимическая ар­тикуляция будет невозможна: в самом деле, если терапевт остается на переднем плане, может произойти только то, что некоторые элементы поля опыта пациента соединяться с только что пережитым, но не про­изойдет глобальной реорганизации поля опыта. Такая реорганизация подразумевает, что новые артикуляции возникнут вокруг осей, кото­рые, возможно, нельзя увидеть в связи с тем, что было пережито, но которые приходят в движение просто потому, что равновесие поля оказа­лось нарушенным.

Из этой гипотезы также вытекает необходимость поставить под во­прос «парадигму голограммы» (которую так часто представляют как центральную в гештальт-терапии). то есть идею, согласно которой все содержится в каждой части. С такой точки зрения, то, что происходит во время терапии, расценивается в качестве квинтэссенции всего опыта индивида.

Нам кажется, что данная модель, при всей ее внешней соблазни­тельности, не отвечает тому, что мы реально могли наблюдать. Совер­шающееся в терапии, безусловно, связано с какими-то элементами опы­та пациента, но наверняка не со всеми. И если терапевтическое отно­шение может иметь резонанс в совокупности индивидуального опыта, то это скорее окольным путем описанной выше метонимической арти­куляции и вследствие нарушенного равновесия поля, нежели как эф­фект того типа, который подразумевается голографической моделью.

Наконец, приоритет метонимического измерения подразумевает, что, в отличие от психоанализа в духе 3. Фрейда и особенно Ж. Лакана, главным направлением гештальт-терапии не является работа над озна­чающими; во всяком случае, это не наша «входная дверь».

Как мы видели, в том, что касается метафоры, игра означающих ставит почти вне игры аспект реальности, так как что угодно может быть поставлено на место чего угодно. Напротив, в случае метонимии нельзя, например, связать часть и целое, если это часть от чего-то дру­гого. Здесь мы скорее имеем дело с тем, что Ф. де Соссюр называет обозначаемым (то есть обозначающим плюс акустический образ) в его отношении к реальности: «парусом» можно заменить «корабль», но трудно проделать то же самое с «лошадью»!

С терапевтической точки зрения это значит, что в центр внимания ставится способ, которым индивид переживает свой опыт и который определяется в связи с остальным его опытом. Так, если пациент нам говорит: «В данный момент мне страшно», мы должны постараться ему помочь в том, чтобы он смог установить признаки (телесные, напри­мер), которые позволяют ему обобщить переживаемый им опыт по­средством понятия (то есть обозначаемого) «страх»: речь идет о том, чтобы проверить, в каком отношении переживаемый опыт метонимиче­ски соотносится с другим опытом страха. Ответы могут быть разными. Пациент может открыть для себя, что дело действительно заключается в его страхе. Но, возможно, ему предстоит заметить, что, на самом деле, речь идет о совсем иной эмоции. Наконец, может случиться и так, что под вопрос будет поставлено то, что он называет словом «страх»; ему придется отдать себе отчет в том, что то, что для него выглядит единым блоком ситуаций, в которых главенствует страх, может быть то проек­тивным желанием, то ретрофлексивным гневом, а то и чем-нибудь еще.

Работа гештальт-терапевта должна, таким образом, в своем сущест­ве строиться на метонимическом аспекте опыта, и одним из ее резуль­татов должно быть сопоставление переживаемого опыта и того способа, которым пациент относит данный опыт к уже существующему обозна­чаемому. Это сопоставление осуществимо, по крайней мере, двумя раз­ными способами: можно поставить вопрос о том, что именно пациент понимает под словом «страх», и это будет работа над функцией «пер-соналити»; можно исследовать переживания и эмоции и, значит, рабо­тать над функцией «ид», например, до того момента, когда пациент вы­яснит, что используемое обозначаемое «страх» неадекватно.

Принятие данных гипотез, которые, естественно, остаются дискус­сионными, может также привести к мысли, что утрата функции «эго» или скорее замещение этих потерянных функций механизмами проек­ции, ретрофлексии и так далее, должны рассматриваться как нарушение отношений обозначаемое/опыт. Это означало бы, что одним из важных уровней для начала терапевтической работы может стать уровень обо­значаемого, то есть концептуальный уровень (впрочем, всегда находя­щийся в связи с опытом), что для так называемой «эмоциональной» те­рапии явилось бы нешуточным парадоксом.

Предыдущая статья:ТЕКСТ 30. на ча шакномй авастхатум бхраматива ча ме манах нимиттани ча п.. Следующая статья:ПОСТРЕЗЕКЦИОННЫЕ И ПОСТВАГОТОМНЫЕ СИНДРОМЫ
page speed (0.0143 sec, direct)