Всего на сайте:
303 тыс. 117 статей

Главная | Психология

Б. СЫН БОМБАРДИРА 5 страница  Просмотрен 102

В этом психиатры склонны винить «мамочку». Одна история болезни за другой константирует, что пациент имел холодную мать, доминантную мать, отвергающую мать — или, наоборот, мать — собственницу и чрезмер­но опекающую мать. Они предполагают, что пациенту во времена его младенчества не давали чувствовать себя уютно в этом мире за исключением тех случаев, когда он вел себя определенными способами, несовместимыми с

 

Эрик Г. Эриксон. Детство и общество

графиком нужд и потенций малыша, да к тому же еще и внутренне противоречивыми. Они также предполагают, что мать подавляла отца, и что хотя он давал больше нежности и понимания детям, чем это делала ояа, в ко­нечном счете и отец разочаровывал своих детей, «зара­жаясь той же болезнью» от их матери. Постепенно то, что началось как стихийное движение в тысячах меди­цинских карточек, стало официальным видом литератур­ного спорта, поносящего в печати американских матерей как «мамочек» и как «гадючье племя»1.

Кто же эта «мамочка»? Как она потеряла свое доб­рое, свое простое имя? Как она могла отказаться оправ­данием всего прогнившего в этой стране и объектом ли­тературных вспышек раздражения? Виновата ли «мамоч­ка» на самом деле!

Конечно винить в клиническом смысле — значит просто указывать на то, что знающий специалист искренне считает первичной причиной бедствия. Однако в значи­тельной части нашей психиатрической работы существу­ет подтекст мстительного торжества, как если бы глав­ный злодей был обнаружен и загнан в угол. Вина, кото­рую сваливают на матерей в Америке (а именно, что они сексуально фригидны, отвергают своих детей и чрезмер­но властвуют в семьях), содержит в себе особое мораль­ное возмездие. Не приходится сомневаться, что как па­циентов, так и психиатров чрезмерно обвиняли в том время, когда они были детьми; теперь они винят всех матерей, потому что всякая причинность оказалась свя­занной с виной.

1 Термины «тот» («мамочка») и «mormsm» («манизм») были изобретены и введены в оборот в 1943 г. Филиппом Уайли в его скандальной работе «Гадючье племя» (Philip Wylie «Generation of Vip­ers»), где он резко критиковал американские социальные нравы и, прежде всего, «мамнзм» как социальный феномен широкого распрост­раненного доминирования матери в семьях американцев — Прим пер.

 

Часть четвертая

Разумеется, было мстительной несправедливостью давать имя «мамочка» в известном смысле опасному типу матери, характеризуемому, по-видимому, рядом фаталь­ных противоречий в материнстве. Такую несправедли­вость можно объяснить и оправдать только пристрастием журналистов к сенсационному противопоставлению— од­ной из сторон публицистских нравов нашего времени. Верно, что в тех случаях, когда американский солдат «психоневротического» склада ощущал себя недостаточ­но подготовленным к жизни, он часто косвенно, а еще чаще бессознательно, винил в этом свою мать, и что пси­хиатр чувствовал себя вынужденным согласится с ним. Но также верно и то, что путь от Главной улицы к стрел­ковой ячейке был явно длиннее географически, культур­но и психологически дороги к передовым позициям из городских семей тех стран, которые были не защищены от нападения и подверглись ему, или тех, которые гото­вили себя к нападению на чужое отечество и теперь опа­сались за судьбу своего. По-видимому, бессмысленно (да и бесчувственно ) винить американскую семью в этих неудачах, если не отрицать ее вклада в великий челове­ческий подвиг преодоления такой дистанции.

Тогда, «мамочка», подобно сходным прототипам в других странах (см. прототип «немецкий отец «, в следу­ющей главе), есть не что иное, как составной образ ха­рактерных черт, которые невозможно было бы обнару­жить одновременно ни у одной живой женщины. Нет такой женщины, которая сознательно стремилась бы быть «ма­мочкой», хотя вполне вероятно, что конкретная женщи­на может обнаружить приближение к этому гештальту, как если бы ее вынуждали принять на себя некую роль. Для клинициста «мамочка» есть нечто сопоставимое с «классическим» психиатрическим синдромом, который вводится в употребление как мерило, хотя никто и ни­когда не видел его в чистом виде. В комиксах «мамочка»

 

Эрик Г. Эриксон. Детство и общество

становится карикатурой, сразу доходящей до всех. По­этому прежде чем анализировать «мамочку» как истори­ческий феномен, давайте посмотрим на нее с точки зре­ния патогенетических требований, которые она предъяв­ляет своим детям и благодаря которым мы и распознаем ее присутствие в нашей клинической практике:

1. «Мамочка» — бесспорный авторитет в вопросах нравов и нравственности в своем доме и (через' клубы) в своей общине; тем не менее, она так или иначе позволя­ет себе оставаться тщеславной в своем облике, эгоис­тичной в своих требованиях и инфантильной в своих эмоциях.

2. В любой ситуации, где это расхождение приходит в столкновение с почтением, которого она требует от своих детей, она винит детей, но никогда не винит себя.

3. таким образом, она искусственно поддерживает то, что Рут Бенедикт (Ruth Benedict) назвала разрывом между статусом ребенка и статусом взрослого, без наде­ления этой дифференциации более высоким смыслом/ проистекающим из высшего примера.

4. Она демонстрирует непреклонную враждебность к любому свободному выражению самых наивных форм чувственного и сексуального удовольствия со стороны своих детей и достаточно ясно дает понять, что их отец, с его сексуальными притязаниями, смертельно ей наску­чил. Однако сама, по-видимому, вовсе не расположена с возрастом жертвовать такими внешними знаками сексу­альной конкуренции, как слишком молодежные наряды, ужимки эксгибиционизма и «макияж». Вдобавок у нее развивается жадный интерес к сексуальным проявления­ми в книгах, фильмах и разговорах.

5. Она учит воздержанию и самоконтролю, но сама не способна ограничить потребление лишних калорий, хотя бы для того, чтобы влезать в те самые наряды, кото­рые она предпочитает.

 

Часть четвертая

6.

Она ожидает, что ее ,дети не будут давать себе никаких поблажек, тогда как сама ипохондрически обес­покоена собственным благополучием,

7. Она стоит стеной за высшие ценности традиции, хотя сама не хочет становиться «старушкой». На самом деле она смертельно боится того статуса, который в про­шлые времена был плодом богатой жизни, именно, ста­туса бабушки.

Пожалуй, этого будет достаточно, чтобы показать: «мамочка» — это образ женщины, в жизненном цикле которой остатки инфантильности соединяются с рано наступившей старостью, вытесняя средний диапазон жен­ской зрелости, в результате чего она становится эгоцент­ричной и косной. Фактически, как женщина и как мать она не доверяет своим собственным чувство)*. Даже ее сверх озабоченность вызывает вместо доверия прочное недоверие. А это позволяет сказать, что «мамочка» или лучше: любая женщина, напоминающая себе и другим стереотип «мамочки»-несчастлива; она не нравится са­мой себе, ее одолевает тревога, что жизнь потрачена впу­стую. Она знает, что дети на самом деле не любят ее, несмотря на подношения в День матери1. «Мамочка» — жертва, а не победитель.

Тогда, если предположить, что «мамочка»— это «тип», составной образ, достаточно релевантный для эпи­демиологии невротического конфликта в этой стране, то его объяснение очевидно потребовало бы сотрудничества историка, социолога и психолога» равно как и нового вида истории— того самого, что в настоящее время находится в импрессионистской и сенсуальной стадиях. Конечно, «мамочка»— это лишь стереотипная карикатура суще­ствующих противоречий, появившихся в результате ин­тенсивных, быстрых и все еще неинтегрированных пере-

Второе воскресенье мая. — Прим. пер.

 

Эрик Г. Эриксон. Детство и общество

мен в американской истории. Чтобы отыскать истоки этого образа, вероятно пришлось бы проследить историю страны назад до времени, когда американской женщине предстояло развить на основе множества импо{Лирован-ных традиций одну общую и на ней основать воспитание детей и стиль домашней жизни; когда ей предстояло ус­тановить новые обычаи оседлой жизни на континенте, первоначально населенном мужчинами, которые в своих родных краях по той или другой причине не захотели жить «за забором». Теперь же, боясь когда-либо снова уступить внешней или внутренней автократии, эти муж­чины настойчиво утверждали и отстаивали новую куль­турную идентичность, доходя в своих пробах и ошибках до грани, где уже женщинам приходилось становиться автократичными в требованиях хотя бы некоторого по­рядка.

В поселениях колонистов американская женщина была объемом сильного соперничества со стороны гру­бых и чз' то не останавливающихся ни перед чем муж­чин. Т< 1да yj ей пришлось стать культурным цензором, религиозной совестью, эстетическим арбитром и, конеч­но, учительницей. Во времена, когда первые переселен­цы с огромным трудом отвоевывали у суровой природы свою хозяйственную нишу, именно женщина придавала жизни утонченность и духовность, без чего община рас­палась бы. В своих детях она видела будущих мужчин и женщин, которым предстояло столкнуться с контраста­ми неподвижной оседлости и движущейся кочевой жиз­ни. Они должны быть подготовлены к любому количе­ству и противоположностей в своей среде и всегда быть готовыми ставить новые цели и отстаивать их в беспо­щадной борьбе. Ибо, в конце концов, Выть сосунком еще хуже, чем быть грешником.

Мы предположили, что матери индейцев сиу и юрок обладали инстинктивной способностью адаптации, кото-

 

Часть четвертая

ь рая позволяла им создавать методы воспитания детей, подходящие для воспроизводства охотников и их жен в кочевом обществе или рыбаков и сборщиков желудей в оседлом обществе. Я полагаю, американская мать реаги­ровала на историческую ситуацию на этом Хонтиненте сходным бессознательным приспособлением, когда совер­шенствовала англосаксонские модели детского воспита­ния таким образом, чтобы избежать ослабления потенци­альных колонистов чрезмерной материнской опекой. Другими словами, я считаю то, что сейчас называют «от­вергающим» аттитюдом американской женщины, всего лишь современным недостатком характера, основанным на историческом достоинстве, соответствовавшем обшир­ной новой стране, главным признаком которой была гра­ница продвижения поселенцев, независимо от того, стре­мились ли к ней, избегали или пытались пережить ее существование.

От пограничного форта моему историку— социоло­гу и мне пришлось бы вернуться к пуританству как ре­шающей силе в создании американского типа материн­ства и его современной карикатуры, «мамочки». Не сле­дует забывать, что это многократно оклеветанное пури­танство было некогда системой ценностей, предназна­ченной для того, чтобы сдерживать мужчин и женщин, отличающихся вулканической энергией, сильными ин­стинктивными влечениями, равно как и ярко выражен­ной индивидуальностью. В связи с примитивными куль­турами мы обсуждали тот факт, что живая культура об­ладает внутренними уравновешивающими механизмами, которые делают ее устойчивой и терпимой для большин­ства ее носителей. Но изменяющаяся история угрожает этому равновесию. В течении короткой американской истории быстрые перемены соединялись с пуританством таким образом, что приводили к эмоциональному напря­жению матери и ребенка. Среди этих перемен были: не-

 

Эрик Г. Эриксон. Детство и общество

прерывная миграция местного населения, беспрепятствен­ная иммиграция, индустриализация, урбанизация, клас­совая стратификация и женская эмансипация. Они наря­ду с другими переменами и стали теми событиями, кото­рые привели пуританство в состояние обороны — а сис­теме с войственно обретать жестокость, когда она стано­вится оборонительной.

Выйдя за пределы обозначения сферы сексуального греха для полных жизни и решительных людей, пуритан­ство постепенно распространилось на всю область теле­сной жизни, компрометируя всякую чувственность (вклю­чая супружеские отношения) и разнося свою фригидность повсюду, включая беременность, роды, выкармливание и воспитание ребенка.

В результате стали рождаться муж­чины, не способные научиться от матерей любить благо чувственности до того, как они выучивались ненавидеть ее греховные цели. Вместо того, чтобы ненавидеть грех, они выучивались недоверию к жизни. Многие станови­лись святошами без твердой веры или внутреннего огня. Конечно, граница оставалась решающим фактором, ко­торый послужил упрочению в идентичности американца крайней поляризации, столь характерной для нее и сей­час. Первоначальная полярность представляла собой раз­витие полюсов оседлости и миграции. Ибо одни и те же семьи, одни и те же матери были вынуждены подготавли­вать будущих мужчин и женщин, которые бы закрепля­лись в жизни общины и постепенно образующихся соци­альных классов новых деревень и городов, и одновремен­но готовить этих детей к тяжелым физическим испыта­ниям на участках пограничных поселений. Города тоже развивали оседлое существование и ориентировали свою внутреннюю жизнь на рабочее место и конторку, камин и алтарь, хотя через них, по дорогам и рельсам, нескон­чаемым потоком шли чужаки, хвастаясь бог знает каки­ми зелеными пастбищами. Приходилось либо соглашать-

 

Часть четвертая

ся и идти с ними дальше, либо держаться за свое и хвас­тать еще громче. Дело в том, что зов границы, соблазн продолжать движение заставлял тех, кто остановился, обретать оборонительную оседлость и развивать лозунг «Если вам видна труба соседа, самое время идти дальше, «матерям приходилось так воспитывать сыновей и доче­рей, чтобы они были полны решимости игнорировать зов границы, но, стой же решимостью отправлялись бы в путь, если их вынуждали обстоятельства или они сами хотели этого. Но когда они становились слишком старыми, вы­бора не было, и им оставалось поддерживать самую фа­натичную и наиболее стандартизованную верность осед­лости. Я полагаю, что именно боязнь оказаться слишком старым для выбора способствовала дурной репутации ста­рости и смерти в этой стране. (Лишь недавно старые пары нашли решение — национальную систему трейлеров, которая позволяет им жить в вечных странствиях и уми­рать на колесах. )

Мы знаем, как проблемы иммигрантов и мигрантов, эмигрантов и беженцев накладывались одна на другую по мере того, как большие области этого континента засе­лялись и постепенно обретали прошлое. Дня нового аме­риканца, с региональной традицией стратификации, при­шельцы все больше и больше стали характеризоваться тем, чего им удалось, по сравнению с ним, избежать, а не теми общими ценностями, к которым они стремились; к тому же существовала масса невежественных и обману­тых «рабов» расширяющегося рынка промышленного труда. Для и против всех этих более поздних американ­цев американским матерям приходилось вводить новые моральные нормы и строгие испытания для продвижения по социальной лестнице.

Когда Америка стала вошедшим в поговорку тиглем для переплавки национальностей, именно решительность англосаксонской женщины способствовала тому, что из

 

Эрик Г. Эриксон. Детство и общество

всех смешиваемых ингредиентов пуританство (в том виде, каким оно тогда было) оказалось самой распространен­ной чертой характера. Старый англосаксонский тип ста­новится еще более строгим, чем раньше, но в то же вре­мя по — своему милым и добрым. Однако и дочери им­мигрантов вовсю старались соответствовать нормам по­ведения, которым они не выучились в раннем детстве на своей исторической родине. Здесь, я думаю, и зародилась личность, обязанная всем самой себе, как женская копия мужчины, добившегося успеха своими силами; и именно здесь мы обнаруживаем источник популярной американ­ской идеи светской «личности» — «личности» напоказ, которая является своим.собственным организатором и арбитром. Фактически, психоанализ детей иммигрантов ясно показывает, в какой степени они, как первые насто­ящие американцы в их семьях, становятся культурными родителями своих биологических родителей.

Идея самосозидаемого эго в свою очередь была под­креплена, хотя и несколько видоизменена, индустриали­зацией и классовой стратификацией. Индустриализация, например, принесла с собой идею воспитания «механи­ческого» ребенка. Как если бы этот новый, созданный человеком мир машин, который должен был заменить собой «сегменты природы» и «хищных животных», пред­лагал свое могущество только тем, кто уподоблялся ему, так же как сиу «становился» бизоном, а юрок-лососем. В детском воспитании возникло движение, которое стре­милось с самого начала отрегулировать человеческий организм до точности часового механизма, чтобы сделать его стандартизованным придатком индустриального мира. Но ни в Америке, ни в странах, желающих ради развития промышленного производства походить на нее, это не было единственным последствием такого воспитания. В погоне за приспособлением к машине и за властью над машиной американские матери (особенно, из среднего

 

Часть четвертая

класса) оказались стандартизирующими и жестко про­граммирующими детей, которые, как ожидалось, должны затем стать воплощением той ярко выраженной индиви­дуальности, что в прошлом была одной из характерных черт американца. В результате возникла угроза создания серийно производимой маски индивидуальности вместо подлинного индивидуализма.

Как если бы и этого было мало, усиливающаяся клас­совая дифференциация в некоторых не больших, но вли­ятельных группах и регионах объединилась с остатками образцов европейской аристократии, чтобы создать иде­альную леди — женщину, которая не только не должна работать сама, но, в силу детской неискушенности и пол­ной неосведомленности, не способна даже понять, зачем вообще нужно работать. Такому образу женщины в боль­шинстве американских штатов, за исключением южных, вскоре был брошен вызов со стороны идеала эмансипи­рованной женщины. Казалось, новый идеал требует ра­венства возможностей; однако хорошо известно, как вме­сто этого он стал довольно часто представлять претензии на одинаковость в оснащении и на право мужеподобного поведения.

По своим первоначальным качествам американская женщина была достойной и героической спутницей пос­лереволюционного мужчины: одержимой идеей свободы от автократии любого мужчины и преследуемой страхом, что тоска по родине и капитуляция перед каким — ни­будь вождем все же могла вынудить ее партнера согла­ситься на политическое рабство. Мать стала «мамочкой» только тогда, когда отец под воздействием тех же самых исторических разрывов стал «папочкой».

Ибо если по­смотреть глубже, то «мамизм» — это лишь находящийся не на своем месте патернализм. Американские матери входили в роль дедушек по мере того, как отцы склады­вали с себя полномочия главы семьи в области воспита-

 

Эрик Г. Эриксон. Детство и общество

ния детей и культурной жизни. Послереволюционные потомки Отцов — основателей вынудили своих женщин быть матерями и отцами, хотя сами продолжали культи­вировать роль свободнорожденных сыновей.

Я не берусь оценивать количество эмоциональных расстройств в этой стране. Простая статистика тяже­лых психических расстройств оказывается здесь беспо­лезной. Наши усовершенствованные методы обнаруже­ния и наше миссионерское рвение развиваются парал­лельно, по мере того как мы начинаем сознавать пробле­му, так что трудно сказать, стало ли в сегодняшней Аме­рике больше неврозов или больше возможностей их вы­явления — или того и другого вместе. Но я, исходя из собственного клинического опыта, осмелился бы сфор­мулировать специфическое качество тех, кто страдает подобными расстройствами. Я бы сказал, что за фасадом гордого чувства автономии и бьющей через край иници­ативы испытывающей тревогу американец (который час­то выглядит менее всего встревоженным) винит свою мать за то, что она сделала его слабым. Отец же, по его утвер­ждению, не имел к этому непосредственного отношения, за исключением тех редких случаев, когда он отличался необычайно суровой внешностью, был старомодным ин­дивидуалистом, нездешним патерналистом или местным «боссом». При психоанализе американского мужчины обычно требуется немало времени, чтобы прорваться к инсаиту о существовании раннего периода в жизни, ког­да отец действительно казался и большим и угрожаю­щим. И даже тогда существует лишь весьма слабое чув­ство специфического соперничества за мать в том виде, как оно стереотипизировано в эдиповом комплексе. По­хоже на то, как если бы мать переставала быть объектом ностальгии и чувственной привязанности сына раньше, чем общее развитие инициативы приводило его к сопер­ничеству со «стариком». Затем, после фрагментарно!

 

Часть четвертая

«эдипова комплекса» появляется то затаеное чувство по­кинутости и разочарованности матерью, которое немым укором присутствует в шизоидном уходе. Вероятно, ре­бенок чувствовал, что не было смысла регрессировать, так как не было к кому регрессировать; и что бесполезно было вкладывать чувства, потому что ответ был весьма неопределенным. Оставалось только действие и движе­ние, вплоть до момента прерывания. Там же, где дей­ствие не удавалось, существовали лишь уход и шаблон­ная улыбка, а потом и психосоматическое расстройство. Однако везде, где наши методы позволяют нам заглянуть еще глубже, за всем этим мы обнаруживаем у американца беспдщадное обвинение себя в том, что на самом — то деле он, будучи ребенком, отказался от матери, посколь­ку очень спешил стать независимым.

Американский фольклор ярко освещает этот комп­лекс в его первозданной силе в саге о рождении Джона Генри, цветного железнодорожного рабочего времен стро­ительства Тихоокеанской железной дороги, который, со­гласно широко известной балладе, в последствии погиб, пытаясь доказать, что настоящий мужчина способен спра­виться с любой машиной. Сага о Джоне Генри, не столь хорошо известная, как баллада, гласит1:

Когда-то Джон Генри был человеком, но он давно умер.

В ту ночь, когда Джон Генри родился, на черном небе горела медно-красная луна. Звезд не было видно, и лил силь­ный дождь. Зигзаги, молний разрывали воздух, а земля тряс­лась как лист. Дикие кошки пронзительно кричали в кустарни­ке как младенцы, а Миссисипи разлилась на многие мили. Джон Генри весил 44 фунта.

Они не знали, что им делать с Джоном Генри, когда тот родился. Они посмотрели на него, а потом пошли и стали смот­реть на реку.

Roark Bradford, John Henry, Harper Bros., Ney York, 1931

 

Эрик Г, Эриксон. Детство и общество

«У него такой бас, как у проповедника», — сказала мать.

«У него плечи, как у рабочего на хлопкопряднльне», — сказал отец.

«У него синие десны, как у колдуна», — сказала няня.

«Я мог бы проповедовать, — сказал Джон Генр"и, — но я не собираюсь быть проповедником. Я мог бы грузить хлопок, но я не собираюсь быть рабочим на хлопкопрядильне. У меня могут быть синие десны, как у колдуна, но я не собираюсь сводить близкое знакомство с духами. Потому что имя мне — Джон Генри, и когда люди зовут меня по имени, они должны знать, что я просто человек».

«Его зовут Джон Генри, — сказала мать. — Это так».

«И когда ты называешь его по имени, — сказал отец, — он просто человек».

Тут Джон Генри встал на ноги потянулся. «Ну, — сказал он, — не подошло ли время ужинать?»

«Да уж подошло»,— ответила мать.

«И прошло», — добавил отец.

«И давно прошло»,— сказала няня. «

Так, — сказал Джон Генри. — А собак покормили?»

«Покормили»,— ответила мать

«Всех собак»,— добавил отец.

«Уже давно»,— сказала няня.

«Так неужели я хуже собак?»— спросил Джон Генри,

И когда Джон Генри сказал это, его терпение лопнуло. Он улегся обратно в свою кровать и выломал перекладины. Потом открыл рот и завыл так. что от его воя погасла лам­па. А потом плюнул, да так, что от этого плевка потух очаг, «Не сердите меня !»сказал Джон Генри, и раскатисто про­грохотал гром. —-,«Не заставляйте меня сердиться в тот день, когда я родился, потому что я не отвечаю за себя, когда сержусь».

Тут Джон Генри встал на пол посередине комнаты и ска­зал им, что хочет есть. «Принесите мне четыре окорока и пол­ный горшок капусты, — сказал он. — Принесите мне свежей зелени побольше, да еще специй. Принесите мне холодного кукурузного хлеба и остатки горячего соуса, чтобы его смо­чить. Принесите мне две свиных головы с горохом. Принесите!

 

Часть четвертая

мне полную сковороду горячих сладких лепешек и большой кувшин черной тростниковой патоки. Потому что имя мне— Джон Генри, и я скоро вас навещу. С этими словами Джон Генри вышел из дома и ушел из страны Черной реки1, где рождаются все хорошие чернорабочие.

Конечно, аналогичные истории существуют и в дру­гих странах, от мифа о Геракле до былины о Василии Буслаеве. И все же в этой саге есть специфические осо­бенности, которые, как я считаю, можноназвать типично американскими. Чтобы охарактеризоватьиспользуемый здесь особого рода юмор, потребовался бы объективный подход, превышающий мои теперешние возможности. Но что мы должны запомнить в качестве эталона для после­дующего анализа, так это следующее: Джон Генри, начи­нает жизнь с ужасной досады, ибо ему мешают утолить свой громадный аппетит; он просит: «Не заставляйте меня сердиться в день, когда я родился»; он разрешает дилем­му, вскочив на ноги и похваляясь вместимостью своего желудка; он не хочет связывать себя никакой идентично­стью, предопределяемой стигматами рождения; и он ухо­дит, чтобы стать человеком, прежде чем делается какая-то попытка дать ему то, что он требовал.

3. ДЖОН ГЕНРИ

Этот же самый Джон Генри является героем балла­ды, которая повествует о том, как своей смертью он про­демонстрировал триумф живой плоти над машиной:

Cap'n says to John Henry, «Gonna brid me a steam drill round, Gonna take that steam drill out on the job,

1 Миссисипи — Прим пер

14 Зак № 438 417

 

Эрик Г Эриксон. Детство и общество

Gonna whop that steel on down,

Lawd, Lawd, gonna whop that steel on down».

John Henry told his cap'n,

Said, «A man qin't nothm but a man, r

And defo' I'd let that steam drill beat me down

I'd die with this hammer in my hand,

Lawd, Lawd, I'd die with the hammer in my hand1

Капитан говорил Джону Генри:

«Вот тебе бурильная машина,

Ты заставь ее как следует работать,

Бур стальной вгони как можно глубже,

Боже, Боже, Бур стальной вгони как можно глубже»

Отвечал Джон Генри капитану,

Говорил: «Ведь человек есть только человек,

И до того, как дам сломить себя я той машине,

Я с этим молотом умру в своей руке,

Боже, Боже, я с эти молотом умру в свое руке.»

Мелодия этой баллады, согласно J. A. Lomax и А. Lomax, «имеет корни в шотландской мелодике, ее пост­роение соответствует схемам средневековых народных баллад, а ее содержание это мужество обыкновенного, простого человека», который верит до самого конца, что человек обладает ценностью только как человек.

Таким образом, Джон Генри — это одна из профес­сиональных моделей тех бездомных, скитающихся муж­чин на расширяющейся границе, которые смело встреча­ли новые географические и технологические миры, как и подобает мужчинам без груза прошлого. Такой после­дней сохранившейся моделью, по-видимому, является ковбой, унаследовавший их хвастовство и недовольство, привычку к скитаниям, недоверие личным связям, либи-

1 J A Lomax and A Lomax (Eds - ), Folksong U S. A, Duell, Sloan and Pearce, Ne" York 1947

 

Часть четвертая

динальную и религиозную концентрацию на пределе вы­носливости и смелости, зависимость от»животных» («cr­itters») и капризов природы,

Этот простой рабочий люд развил до эмоциональ­ных исоциетальных пределов образ человека без корней, образ мужчины, лишенного матери и женщины. Позднее в нашей книге мы покажем, чтотакой образ — лишь один из специфического множества новых образов, существу­ющих по всему миру; их общим знаменателем является свободнорожденный ребенок, который становится эман­сипированным юношей и мужчиной, опровергающим со­весть своегоотца и тоску по своей матери и покоряю­щимся только суровым фактами братской дисциплине. Они хвастались так, как если бы были созданы сильнее самых сильных животных и тверже, чем кованое железо:

Выросший в лесной глуши, вскормленный белым медве­дем, с девятью рядами зубов, в шубе из шерсти, со стальными ребрами, железными кишками и хвостом из колючей провод­ки, там, где я его протащу, черту делать нечего. У-у-а-а-у-у-а'.

Они предпочитали оставаться безымянными, с тем чтобы можно было быть конденсированным продуктом высшего и низшего во вселенной,

Я с этим молотом умру в своей руке,

Боже, Боже, я с этим молотом умру в своей руке2.

Я мохнатый как медведь, головой похож на волка, энер­гии у меня как у пумы и я могу скалить зубы как гиена, пока кора будет держаться на смолистом кряже. Во мне всего по-

1 Alfred Henry Lewis, Wolfville Days, Frederic A. Stokes Co , New

York, 1902 Цит по В A Botkin «A Treasury of American Folklore», Crow Publishers, New York, 1944

2 Предлагая здесь и далее собственные переводы американских народных песен, переводчик стремился передать только смысловое содержания, не касаясь, в силу отсутствия способностей, их поэтичес­кой стороны (рифмы, размера, мелодии и т. д ). — Прим пер

Предыдущая статья:Б. СЫН БОМБАРДИРА 4 страница Следующая статья:Б. СЫН БОМБАРДИРА 6 страница
page speed (0.0222 sec, direct)