Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Литература

ЧАСТЬ ПЯТАЯ 2 страница, – Я тебя за этого «хама» проучу! Я на тебя станичному пожалуюсь, в с..  Просмотрен 120

  1. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 3 страница, – Не слыхал ты, где Федотка теперь? – спросил у него Макся Пестов. ..
  2. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 4 страница, – Выпей, паря, легче будет, – но Прокоп, не глядя на него, размахнул..
  3. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 5 страница, – Разреши, товарищ Кузьма, моей сотне ворваться в станицу первой! ..
  4. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 6 страница, – Значит, сейчас сапоги снова у тебя будут. Да ты не робей, – покров..
  5. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 7 страница, – Я и сам так думаю. Поедем в Орловскую. Пусть идут туда же Первый п..
  6. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 8 страница, – Патронов не обещаю, а командир у вас будет. Вот он ваш командир, –..
  7. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 9 страница, – А кобылу, значит, вам оставить? Экой ты ловкий. У меня ить не конн..
  8. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 10 страница, – Так ведь это я делал там, где население за белых горой стоит, – по..
  9. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 11 страница, – Ты что, Мирошка, окосел с перепоя? Из-за тебя нам теперь прохода н..
  10. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 12 страница, – Не вышло потому, что ты был один. Но когда к этому будут стремитьс..
  11. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 13 страница, – Проходите сюда, – показал Большак налево. Василий Андреевич прокаш..
  12. ЧАСТЬ ПЯТАЯ 14 страница, – Его у меня еще в восемнадцатом году под Маньчжурией убили. Погов..

– Я тебя за этого «хама» проучу! Я на тебя станичному пожалуюсь, в суд подам, – гремел им вслед Сергей Ильич и, увидев, что Никифор собирается идти за казаками, приказал ему сидеть дома.

– Пошёл ты к черту, из-за тебя теперь нам проходу не дадут! – ответил ему Никифор и, сорвав со стены берданку, выбежал на улицу.

 

IV

 

Тревожно и смутно было в эту ночь в Мунгаловском. Спокойно спали в нём лишь грудные дети. На северной околице, расставив по кустам секреты, окапывались дружины. На улицах толпились и возбуждённо переговаривались старики, пугая друг друга самыми дикими слухами о красных. В оградах, захлёбываясь, лаяли собаки, ржали и били копытами оседланные на всякий случай кони. В избах занимались ворожбой на бобах и картах девки и бабы, отбивали перед иконами земные поклоны старухи. А на нижнем краю посёлка, дожидаясь красных, собрались фронтовики и работники богачей. Идти в дружину они наотрез отказались. Гнать их силой, как это было сделано с другими казаками, Прокоп и Картин не решились. У фронтовиков, по слухам, были винтовки и гранаты. В полночь было получено с нарочным предписание Шароглазова о посылке разведки на Уров. Каргин отобрал на это дело Платона Волокитина, Северьяна Улыбина и восемь молодых, не бывавших ещё на службе казаков. Они должны были добраться до крестьянской деревни Мостовки, установить, есть или нет в ней красные, и к десяти часам утра вернуться обратно. Северьяна Улыбина Каргин назна- чил в разведку затем, чтобы проверить, насколько можно было на него положиться.

Проводив их, Каргин пошёл проверять секреты, расположенные в кустах впереди поскотины. Подувший с полуночи студёный северо-западный ветер со свистом раскачи- вал кусты, кружил прошлогодние листья. Небо, затянутое серыми косматыми облака- ми, становилось всё ниже и ниже. Казаки в секретах отчаянно мерзли, и все в один голос требовали смены. Оставалось прове- рить ещё один секрет, когда Каргин услы- хал шум и перепуганный возглас. Он бро- сился на крик и столкнулся лицом к лицу с Никулой Лопатиным и Гордеем Меньшагиным.

– Стой! – схватил он запыхавшегося Никулу за шиворот и спросил, что случилось.

– Собака, паря, – дико тараща глаза и скосив на сторону широко разинутый рот, прохрипел Никула.

– Какая собака?

– Красная, должно быть… Учёная… На разведку посланная. Как она на нас кинется… Хорошо, что я не растерялся и ахнул её прикладом по зубам.

– А куда же тогда летишь сломя голову?

– Так ведь это ж собака. Побежишь, ежели у неё пасть, как у борова.

Вдруг Никула рванулся из рук Каргина. Из-за ближайшего куста выбежала пёстрая собака. Радостно взвизгнув, кинулась она под ноги к Никуле и стала лизать его ичиги.

– Брось ты, нечистая сила, – взвыл Никула, пиная собаку.

– Дядя Никула, – сказал в это время веселым голосом Гордя. – Ведь это твоя Жучка. Ей-богу, она.

– Чтобы её громом разразило, – запричитал Никула.

– Эх вы, вояки! – презрительно бросил Каргин и, послав их на прежнее место, велел дожидаться смены.

Вернувшись к воротам поскотины, послал он сменить их Герасима Косых и Юду Дюкова. Когда Герасим и Юда остались одни в кустах, Юда сразу же зашептал своему напарнику:

– Спутал нас, дядя Герасим, чёрт с богача- ми. Они свои капиталы защищают, а мы у них на поводке идем. Неладное это дело, шибко неладное. Возьми вот меня. Я Ромке Улыбину по гроб жизни обязанный, а ведь он, так и знай, в красных. Очень свободно, что мне сегодня стрелять в него придется. Как подумаю об этом, тошно делается. А тебе ведь ещё должно быть хуже. Белопогон ники-то твоего единоутробного брата расстреляли.

– Не расстраивай ты меня лучше, Юдка… Молчи, – сказал Герасим. Но Юда не унимался. Закрывшись от ветра воротником полушубка, привалился он вплотную к Герасиму и сыпал прерывистым шёпотком:

– Ежели идут красные на Нерчинский Завод, не миновать им нас. У них, конечно, впереди люди, знающие эти места, едут. Хвати, так Ромка и едет в головном дозоре. Предупредить бы их надо было. Будь у меня конь, подался бы я к ним навстречу. Я в прошлом году присягу Советской власти давал, а теперь у нее во врагах очутился… Дядя Герасим…

– Ну чего тебе?

– А ежели взять и пешком к ним податься?

– Экий ты удалый! Далеко ли пешком-то уйдёшь? Вот-вот светать станет. Да и куда идти-то? Попрёшь наобум и потеряешь голову. Лежи уж лучше и помалкивай до поры до времени. Даст бог, воевать нам нынче не придется. А завтра оно видно будет, что и как. Только не проговорись смотри…

На рассвете Егор Большак сообщил Каргину, что фронтовики разошлись по домам. Каргин решил идти обезоруживать их. Оставив за себя у поскотины гвардейца Лоскутова, он с тридцатью отобранными казаками с Царской улицы отправился на нижний край. В сизом утреннем свете, переполошив низовских собак, окружили казаки стоявшие рядом избы Лукашки Ивачева и Петра Волокова.

– Открывай! – одновременно забарабанили они прикладами в двери обеих изб. У Ивачевых открыла им сени трясущаяся с перепугу мать Лукашки.

– Лука твой дома? – спросил у нее Каргин.

– Уехал недавно.

– Куда уехал?

– А кто ж его знает куда. Распрощался с нами и уехал.

Каргин разочарованно свистнул и приказал тщательно обыскать сени, избу и подполье. Но Лукашки нигде не оказалось.

– Эх, Елисей, Елисей, – сказал тогда Архип Кустов. – Большую мы оплошку по твоей милости сделали. Надо было с вечера всю эту сволочь арестовать. Теперь они, так и знай, все к красным смотались.

Но большая часть фронтовиков осталась дома. Уехали из поселка только четыре человека: Лукашка, Симон Колесников, Гавриил Мурзин и Александр Шитиков. Остальные мирно спали дома.

Врываясь к ним в избы, дружинники грубо будили их и со злорадством спрашивали:

– Что, дождались своих, сволочи? – И принимались искать оружие. У Петра Волокова и Ивана Гагарина нашли винтовки, у троих – берданки и у остальных девяти человек – гранаты и шашки. После обыска фронтовиков согнали в избу к Ивану Гагарину, и Картин сказал им:

– Нехорошо вы вели себя ночью, ребята. Народ арестовать вас требует. Но молите Бога за нас с Прокопом. Жалко нам с ним не столько вас, сколько ваших родителей и детей. Сами знаете, какое сейчас время. Стоит вас отправить в Нерчипский Завод, – и расхлопают вас там всех до одного за моё почтение. Говорил он долго, всё ещё надеясь переубедить фронтовиков, доказать им, что казакам не по пути с большевиками. Но как ни пытался он примирить между собою своих посёльщиков, заставить их жить душа в душу, – это ему не удавалось. Он и сам чуствовал, что слова его повисают в воздухе и к ним глухи фронтовики.

 

V

 

Захватив Александровский Завод и значи- тельно пополнив свои ряды, повстанцы простояли в нём несколько суток. У них начались разногласия по поводу дальней- ших действий. Мнения на этот счёт резко расходились. Наиболее горячие головы тре- бовали идти завоёвывать города и крупные железнодорожные станции. Другие считали это преждевременным и настаивали на продолжении удачно начатого рейда от села к селу, от станицы к станице, чтобы охва- тить восстанием всё Восточное Забайкалье.

Пока продолжались эти ожесточенные споры, атаман Семёнов бросил на подавление восстания крупные силы. Два кадровых казачьих полка подошли к Алек- сандровскому Заводу со стороны Даурии. После неудачного боя с ними повстанцы вынуждены были начать отход через хребты в долину Газимура. Ободрённые успехом, семёновцы неотступно преследова- ли их, и приток свежих сил в отряд совер- шенно прекратился. Примкнувшие к восста- нию не по убеждению, а глядя на других, стали в одиночку и группами исчезать из отряда. Тогда Бородищев предпринял отча- янную попытку задержать наседающего противника. Сводный эскадрон численнос- тью в сто сорок человек, в который были отобраны исключительно бывшие фронтови ки, оставил он под командой курунзулайца Кузьмы Удалова в засаде на одном из хребтов. Любой ценой эскадрон должен был задержать противника хотя бы на сутки.

Кузьма Удалов, коренастый и крутогрудый казачина тридцати трёх лет, был угрюм и суров с виду. В его типичном для забай- кальца обличье было больше бурятских, нежели русских черт. Широколицый и скуластый, имел он вместо усов торчащие вразброс волоски. Росли эти волоски у него над краями широкого рта, полного удиви- тельно ровных и белых зубов. Имел Кузьма привычку постоянно щипать свои усики, на людей глядеть исподлобья, словно вечно был недоволен. Разговаривал мало и нехо- тя. Человек он был совершенно неграмот- ный, но с умом и смекалкой. Бородищев полагался на него, как на самого себя. Узнав, какие надежды возлагались на него Бородищевым, Удалов коротко ответил:

– Ладно. Сделаю, – и потребовал у него права выбрать себе взводных командиров по собственному усмотрению.

Бородищев согласился. Удалов отобрал во взводные Романа Улыбина, Семёна Забареж ного и приискового рабочего Ивана Аниси- мовича Махоркина. Все трое были его товарищами по лесной коммуне. Характер и повадки каждого из них он хорошо изучил и знал, что они не подведут. Махоркин и Забережный были оба под стать друг другу – расчётливые, осторожные и, когда надо, – непреклонные. Роман же отличался в послед них боях умелой инициативой, быстротой соображения и стремительностью действий. На его счету было дерзкое нападение на учебную команду в Александровском Заводе. С тридцатью бойцами взял он в плен восемьдесят шесть молодых семёновс- ких солдат без всяких потерь со своей стороны. Нападение совершил днём, захватив команду на учебном плацу, где колола она штыками чучела, изображавшие большевиков. Роману же принадлежала первая, удачно осуществленная засада под Акатуем, во время которой был захвачен обоз с патронами.

Забирая Романа к себе, Удалов сказал ему:

– Вот что я тебе скажу, Ромка. Кусать бело- погонников ты умеешь. Кусанешь разок, другой – и ходу. А теперь попробуй кусаться и насмерть стоять, где тебе будет приказано.

Для засады Удалов выбрал высокий хребёт, северный склон которого был отлогим и лесистым, а южный – крутым и безлесным. На южном склоне, недалеко от перевала, торчали по обе стороны дороги глыбы камней. Между ними виднелись кустики горной таволожки и шиповника. Здесь Удалов расположил взводы Махоркина и Забережного, а взводу Романа приказал спуститься с хребта и занять там небольшую одинокую сопку справа от дороги.

– Сидите на сопке, пока белопогонники не напорются на нас. А когда напорются да побегут, подбавьте им жару от себя. Потом сломя голову подавайтесь к нам и снимайте по дороге с убитых оружие. Патронов у нас по четыре обоймы на рыло, а продержаться нам надо весь день.

Роман бысто занял сопку. Своих коней бойцы спрятали на западном её склоне, в глубокой промоине, заросшей кривыми березками, а сами залегли среди замшелых плит вдоль гребня сопки. По дороге было от них шагов двести.

Семёновцы не заставили себя долго ждать. Через полчаса с юга, от видневшейся вдали деревни, показался их разъезд. В некотором отдалении от него шла головная сотня. Потом появились и главные силы. Между ними и сотней был интервал в полторы-две версты. В бинокль Роман видел, что это была конница численностью до двух полков. Сквозь поднятую пыль взблёсткива- ли на солнце пики и трубы духового оркестра, желтело казачье знамя.

– С оркестром идут, – поделился он с бойцами. – Хорошо бы отбить его у них.

– Не оттяпаешь, шибко много их, – сказал Васька Добрынин, самый меткий во взводе стрелок.

Разъезд прошёл мимо сопки на рысях с винтовками наизготовку.

Роман, сняв с головы папаху, напряженно разглядывал казаков в бинокль. Проводив их, повернул бинокль на подходящую сотню. Когда она поравнялась с сопкой, стал он отчётливо различать конские морды и лица казаков. Это были все лица, каких немало он повидал на своем веку. Видел он то лихо закрученные усы, то рыжие бороды во всю грудь, то взбитый на папаху вороной или русый чуб. Каждый казак по-своему сидел в седле, держал поводья, по-своему смеялся или хмурил брови, поигрывал от нечего делать нагайкой или тайком от вахмистра, ехавшего сбоку, курил цигарку. Вдруг Роман обратил внимание на посадку одного казака. Она показалась ему странно знакомой. Избоченясь и склонив голову налево, казак покачивался в такт конскому шагу, и так же лениво покачивалась его вытянутая книзу рука, на которой висела и мела дорогу нагайка. Вдруг казак поднял голову, и Роман узнал в нем Данилку Мирсанова.

– Вот сволочь! – недовольно выругался он вслух.

– Ты это кого? – удивленный выражением его лица, спросил Васька.

– Дружка своего узнал. Раньше нас с ним, бывало, водой не разольешь. На Семёнова в прошлом году вместе ходили, а теперь он сам семёновец. Покажем мы ему сегодня, как с большевиками воевать.

– Ты мне его покажи. Ежели его на хребте не хлопнут, так я его на обратном пути выцелю. Я таких переметчиков терпеть не могу.

– Ладно. – Роман с секунду поколебался, потом улыбнулся: – Вон сбоку едет, видишь? – И показал ему на вахмистра, под которым в эту минуту вздыбился рослый белоногий конь.

– Запомнил… – сказал значительно Васька. – Только бы не запоздали там наши, а то и нам хана выйдет.

– Удалов не проморгает, не бойся, – успокоил его Роман, с опаской поглядывая туда, откуда уже доносило порывами ветра звуки марша. Удалов спокойно пропустил мимо себя разъезд, вынул из зубов трубку и тихо передал команду:

– Приготовиться! – И когда сотня подошла вплотную, скомандовал: – По белопогонникам… огонь!

Чётким, дружным залпом сорвало с коней ехавших впереди офицеров и несколько рядов казаков. В страшной сумятице повернули остальные назад. Пригнувшись к конским гривам, бросая пики, летели они с хребта, вдогонку им полыхали залп за залпом, звучно отдаваясь в горах. Они считали себя уже спасенными, но по ним ударили с сопки, и прорвалось мимо неё не больше шестидесяти человек.

– По коням! – крикнул затем Роман и побежал в промоину к коноводам. В ту же минуту над гребнем сопки разорвалась шрапнель. Вторая лопнула почти над промоиной. Каленым градом шумно хлестнуло по кустам, по каменным плитам.

Бежавший рядом с Романом молодцеватый, гвардейского роста боец упал, как подломленный. Шрапнель угодила ему прямо в висок. Повскакав на коней и захватив с собой убитого, отправились к своим. По дороге снимали с трупов семёновцев патронташи и винтовки. А семёновские батареи били беглым огнём по хребту, затянутому пылью и дымом. На месте засады Удалова уже не оказалось. Он укрылся на северном скате хребта, в лесу, где лежал ещё местами сизый ноздреватый снег. На гребне хребта оставались только наблюдатели эскадрона. Укрываясь от арти-лерийского обстрела, они сидели под скалой. Удалов, Забережный и Махоркин стояли и дожидались Романа на дороге. Они сразу набросились на него с расспросами. Интересовали их больше всего численность противника и его намерения. Роману, взбудораженному всем пережитым, хотелось подробнее рассказать обо всём, но, боясь показаться несерьёзным, отвечал он коротко и сдержанно. Когда Роман вернулся к своему взводу, который расположился на поляне влево от дороги, бойцы его курили душистые папиросы.

– Где это разжились? – спросил он их.

– У одного офицерика я нашёл в сумке, – ответил Васька, уже оказавшийся в новых сапогах со шпорами, и тут же похвастался: – А ведь я таки срезал твоего дружка-то. Сперва коня под ним ухлопал, а потом и его гвозданул.

– Врешь, обознался, – усмехался Роман, видевший, что Данилка благополучно удрал.

– Ничего не обознался. Я ведь, паря, с него потом револьвер и шашку снял.

– А он с усами или без усов? – продолжал допытываться Роман.

– С усами и толстомордый такой.

– Ну, тогда это не он. Усы у Данилки ещё не выросли.

– И не вырастут теперь, – не сдавался Васька.

Скоро наблюдатели донесли, что спешенные казачьи цепи подымаются на хребёт. Повстанцы бросились занимать позицию на гребне. Удалов распорядился на бегу:

– Сенькин взвод – направо, Ромкин – налево! Остальные – за мной…

С окрестных сопок по гребню били пулемёты. Пули пощелкивали о камни, взметали песок. Внизу горела на просохших солнцепеках подожженная снарядами трава. Огонь гнало ветром вверх прямо на повстанцев. Роман, пригибаясь, пробежал к открытому месту и упал над обрывистым скатом за кучу камней. Выглянул из-за них и увидел: семёновцы шли, прикрываясь низко стлавшимся дымом. В дыму то тут, то там мелькали их ссутуленные фигуры в зелеёных стёганках, в сизых папахах. Было до них не больше двухсот шагов, и оба фланга их двигались там, где у повстанцев не было ни одного бойца. У Романа пробежал по спине холодок, от которого никак он не мог отделаться в минуту опасности. Было очевидно, что на флангах семёновцы выйдут на гребень и тогда легко займут весь хребёт. Роман решил немедлен- но жиденькую цепочку своих бойцов растянуть ещё больше влево. Он поднял половину взвода и по северному склону побежал с ней по камням и кустарникам к опасному месту. В это время пулемёты умолкли и семёновцы с криками «ура» бросились в атаку. Повстанцы встретили их дружной стрельбой и гранатами, но тысячеголосый их рев все рос и ширился и там, куда бежал Роман с горсткой бойцов, подкатывался к самому гребню. Вдруг впереди себя Роман увидел семёновцев, вымахнувших на гребень в каких-нибудь двадцати шагах. Было их человек десять. Потные и багроволицые, с вытаращенными глазами, с распяленными в крике ртами бежали они прямо на него.

Устрашающе поблескивали примкнутые к винтовкам штыки.

– Со штыками, сволочи, а мы без штыков! – обожгло Романа чьим-то паническим криком, и от этого крика он на мгновение оробел. Но затем, перебросив на левую руку карабин, выхватил из ножен шашку.

– Бей гадов! – всплеснулся его призывный вскрик, и, помня только то, как надо было отбиваться шашкой от штыков, бросился он навстречу семёновцам. Коренастый урядник в заломленной накребень папахе безстраш- но ринулся на него. Подпустив урядника вплотную, в самое последнее мгновение Роман с ловкостью кошки увернулся от штыка, выбил из рук урядника винтовку и, присев, достал его уколом шашки в левый бок. В короткой рукопашной схватке семё- новцы были истреблены, но следом за ними подоспела новая волна атакующих. Засев на гребне, они сосредоточенным ружейным огнем выбили у Романа двенадцать бойцов. С остальными он вынужден был отойти в лес, к коноводам. Одновременно с ним туда отошли со своими взводами Забережный и Махоркин. У Махоркина потерь почти не было, но взвод Забережного поредел почти наполовину. Ему также пришлось выдер- жать рукопашный бой.

– На этом хребте повоевали, хватит, – угрюмо обратился к эскадрону Удалов. – Теперь попробуем на другом схлестнуться. Жалко, много добрых ребят загинуло. Ну, да оно не напрасно. Долго будут помнить белопогонники это место.

Пока отходили к следующему хребту, погода испортилась. Как часто бывает в Забайкалье в эту пору, разыгравшимся ветром нагнало студёные хмурые тучи. Без конца неслись они с северо-запада, опускаясь всё ниже и ниже. На вершинах дальних хребтов забелел просыпанный тучами снег. Вечером началась мокрая апрельская пурга. Хлопья сырого снега то тихо и отвесно падали на землю, то косо и стремительно летели к ней, как пули. Пурга сначала вымочила бойцов и коней тающим снегом, а потом начала донимать пронзи- тельным ветром и мелкой ледяной крупой, со свистом бившей из непроглядной тьмы.

Поздно ночью перезнобившийся эскадрон добрался до глухой таёжной деревушки. Мокрых, дрожащих от холода коней попрятали по завозням и поветям, закутав попонами, собственными шинелями и полушубками. Полные торбы реквизирован ного у местных богачей овса навесили им на морды. Но и этими мерами не всех коней уберегли от гибели. К утру, когда землю прихватило почти тридцатиградусной стужей, самые слабые лошади пали. А пурга бушевала весь день и назавтра. Закончилась она снегопадом, завалившим леса и пади глубоким, почти аршинным слоем снега.

Только на третий день эскадрон мог присоединиться к своим главным силам, стоявшим в Газимурском Заводе. И только он пришел туда, как началась оттепель. В один день растаял весь снег. Все ручьи и речки сразу превратились в бурные потоки, а дороги стали на несколько дней совершенно непроезжими. Семёновцы не показывались, и Бородищев, пользуясь пере дышкой, отправил в окрестные станицы и села своих гонцов и агитаторов поднимать народ. Через день он отправил Романа Улыбина с его взводом для разведки и вербовки новых бойцов в большое село Тайнинское, расположенное к востоку от Газимурского Завода. В Тайнинское прибыл Роман под вечер. В селе жило смешанное крестьянско-казацкое население. Одной половиной его управлял поселковый атаман, другой – сельский староста. Роман арестовал атамана и старосту и быстро собрал жителей на совместную сходку.

– Товарищи! – обратился он к ним не свойственным для него баском. – Я – командир разъезда красных повстанцев. Отряд наш занял сегодня Газимурский Завод. Вторую неделю воюем мы с белобандитами. За это время мы побывали во многих местах, и везде в наш отряд вступали добровольцы. Жители Курунзулая ушли к нам все поголовно. Я знаю, что в восемнадцатом году от вас на Семёнова ходила целая рота. Думаю, что и теперь найдутся желающие бить белопогонников.

С минуту тайнинцы молчали, теребя рукавицы и концы широких кумачовых и далембовых кушаков, которыми были подпоясаны все без исключения. Потом вперед выступил рослый, средних лет мужик в сбитой на затылок заячьей папахе и широченных плисовых штанах. Уперев кулаки в бока и посмеиваясь, он спросил:

– А много вас восстало-то?

– Да под тысячу подваливает.

– Ну, а как насчёт оружия? Снабдите?

– Берданкой снабдим, ежели запишешься, а винтовку в бою добудешь, – усмехнулся Роман.

– Тогда давай записывай, – довольный его ответом, сказал мужик и, назвав свою фамилию, повернулся к сельчанам: – Ну, а вы чего, граждане, думаете?

– Я бы записался, да коня у меня нет, – пожаловался русый паренёк в рыжей куртке из конского волоса.

– Коня найдём. У любого богача возьмем по твоему выбору, – объявил Роман, строго глядя на кучку недовольно зашумевших тайнинцев.

– Раз так, тогда пиши, – показал чистые, белые зубы паренёк.

– И меня записывай.

– И меня тоже! – наперебой закричали в той стороне, где стояли помоложе и победнее одетые жители.

Скоро, глядя один на другого, записались семьдесят шесть человек. Больше половины из них не имело никакого оружия и человек двадцать были безлошадными. Оружие, коней и седла для них реквизировали у местных богачей, с которыми, помня наказ Бородищева, Роман много не разговаривал.

Судьбу арестованных атамана и старосты поручил он решить своим новым отрядникам. Атамана они единодушно оправдали. Был он из середняков и службу свою нёс спустя рукава. Но старосте, барышнику и контрабандисту, повинному в аресте бывших красногвардейцев, вынесли обвинительный приговор. Постановлено было захватить его с собой и сдать в партизанский ревтрибунал. Вернуться в Газимурскии Завод Роман решил завтра утром, чтобы ободрить и порадовать своей удачей всех, кто начинал терять веру в успех восстания. Но ночью случилось то, чего он не предвидел. Повстанцы были выбиты из Завода и стремительно отступили вниз по Газимуру, не сумев или забыв предупредить его об этом. Утром, когда он готовился к выступлению, перед селом появились семёновские разъезды. За разъез- дами двигались по двум дорогам густые колонны кавалерии. Тогда он вывел свой отряд на сопки к востоку от села, намереваясь обстрелять оттуда семёновцев. Но примкнувшие к нему тайнинцы не согласились на это.

Они боялись, что за понесённые в бою потери семёновцы жестоко расправятся с их семьями. Роману пришлось согласиться с ними. Сопки покинули без боя. Вынужденный действо- вать на свой страх и риск, Роман принял решение отходить по Нерчинско-Заводско- му тракту на прииски Яковлевский и Быструю. Этот выбор он сделал потому, что на приисках надеялся значительно пополнить свои ряды. А за приисками начинались и знакомые для него места. От Яковлевского был всего один дневной переход до Орловской, и между всеми своими заботами Роман подумывал о том, что неплохо было бы нагрянуть туда во главе отряда. Стоило ему представить, какого переполоху наделает он своим появлением в родной станице, как изумит друзей и перепугает врагов, – и он содрогался от жестокой и гордой радости.

Только много мечтать об этом не приходилось. Командовать сотней людей, из которых три четверти всего лишь накануне взялись за оружие, оказалось нелёгким делом. Сильные разъезды белых всё время шли по пятам. Их приходилось задерживать засадами на хребтах и в узких распадках, а делать это как следует бойцы его не умели. То они открывали преждевременную стрельбу, то при первых же ответных выстрелах садились на коней и пускались в бегство. Некоторые из них, попав с первого же дня в такую переделку, уже раскаива- лись, что пошли партизанить. Их приходи- лось ободрять, уговаривать и всем своим поведением показывать, что всё идёт как надо. К вечеру белые отстали, а повстанцы заняли прииски, разделившись на две группы. На приисках народ с нетерпением дожидался красных. Сто восемнадцать человек влились там в отряд, и среди них оказались посёльщики Романа – Никита Клыков и Алёха Соколов, давно скитавшиеся в тайге. Придя записываться в отряд и не узнав Романа, обросший бородой и одетый, как настоящий прииска- тель, Никита первым делом объявил:

– Я, товарищ командир, вроде как бы уголовный, – голова его непроизвольно дернулась, – в прошлом году убил я по пьяной лавочке у себя в поселке двух человек. Один из них был настоящей сволочью, и о нём я не жалею, а вот другой пострадал напрасно. За мою провинность готов я к стенке хоть сейчас. Целый год я скрывался по приискам, а больше не могу. Либо хлопните меня, либо возьмите к себе в отряд.

– Ладно, – подумав, ответил Роман. – Примем мы тебя. Только ты всегда должен помнить, Никита Гаврилович, что своим проступком ты навредил нам в Мунгаловском, как никто другой.

– А ты откуда меня знаешь? – изумился Никита.

– Отчего же мне тебя не знать, если я сам мунгаловский. Разве ты меня не узнал?

– Хоть убей, не припомню. Молодой ты, без меня, должно быть, вырос. Я ведь восемь лет на службе и на войне мотался. А когда домой вернулся, всего два дня там и пожил. Угораздило пойти на гулянку и натворить беды. Горячий я и большевиков уважаю, из-за этого всё и вышло… Не гадал я, брат, не чаял, что в жизни у меня так получится. Домой ехал – новую жизнь мечтал строить, а вместо этого вон что наделал. Каяться теперь поздно. Кровью вину свою смою. Веришь ты мне?

– Верю, – твёрдо ответил Роман и принялся расспрашивать Никиту, где и как он жил всё это время.

…На другой день отряд выдержал четырёхчасовой бой с третьим семёновским казачьим полком, две сотни которого зашли ему в тыл, а остальные наступали в лоб. Потеряв до шестидесяти человек убитыми, ранеными и разбежавшимися, отряд проби- рался в тайгу и к вечеру через таёжные хребты вышел на Половинку (Половинкой назывался постоялый двор между поселком Солонечным и Орловской). В сумерки на Половинку прискакал на хозяйском коне работник орловского атамана Шароглазова Никитка Седякин. От него и узнал Роман, что в станице организована дружина. До этого он думал идти туда, чтобы присоеди- нить к отряду всех сочувствующих красным казаков. Но теперь пришлось от наступле- ния на станицу отказаться, и он повернул со своим отрядом вниз по Урову, на северо-восток. Пройдя за ночь сорок пять километ- ров, на рассвете отряд занял Мостовку, где снова значительно пополнился. Мостовцы почти все поголовно присоединились к нему. Роман, сидя в горнице местного кулака, ломал голову над тем, что делать дальше, как вдруг услышал, что на заставе, выставленной в сторону Мунгаловского, вспыхнула беспорядочная стрельба.

 

VI

 

Посланные на разведку дружинники дожида лись рассвета на чепаловской заимке. Было совсем светло, когда они рискнули отпра- виться дальше. Ехали не торопясь, с парным дозором впереди. В голых синеющих лесах исступленно токовали тетерева. В одном месте тетеревиный ток был на прогалине возле самой дороги. Развернув свои лиро- образные хвосты, распустив подбитые белым пухом крылья, сновали среди редких кустов багульника иссиня-чёрные птицы. Они чуфыркали и шипели, затевали яростные потасовки, подпрыгивая и взлетая.

Завидев всадников, тетерева метнулись сперва в глубь леса, потом взлетели на макушки гигантских лиственниц и, вытягивая шеи, стали зорко оглядываться по сторонам. Солнце выкатилось из-за щетинистой, как кабанья хребтина, сопки, ослепительно искристое и весёлое. Скоро заструился над лесами нагретый воздух, рассеялась голубая дымка в падях, и стало видно далеко вокруг. К полудню сделалось совсем тепло. С новой силой буйно зашумели, выходя из берегов, сбывавшие за ночь попутные ручьи и речки. За Ильдиканс ким хребтом маленькая речушка Листвянка затопила береговые кусты и неслась на север, к Урову, широким и бурным потоком. Крутясь, проплывали по ней ноздреватые, с вмёрзшими в них листьями голубые и зеленые глыбы льда, корье и щепы с лесных вырубок и целые деревья с набившимся в сучья чёрным слежавшимся сеном. Платон, одетый в стёганую куртку из синей далембы и в сбитую на ухо сизую мелкокурчавую папаху, сутулый и сумрач- ный, ехал рядом с Северьяном и жаловался ему раздражённым баском:

– Нынче я, паря, и дров не успел заготовить. Теперь ведь самое время лес валить, а тут воевать изволь. Раньше, когда жил у меня в работниках Федотка, мы с ним вот в той падушке, – показал он влево от дороги, – за неделю по сто возов наваливали. Работать Федотка умел. Как разохотится, бывало, так на сорокаградусной стуже в одной нижней рубашке целый день работает.

Предыдущая статья:ЧАСТЬ ПЯТАЯ 1 страница, I Весна подступила к тайге не спеша. До самого марта г.. Следующая статья:ЧАСТЬ ПЯТАЯ 3 страница, – Не слыхал ты, где Федотка теперь? – спросил у него Макся Пестов. ..
page speed (0.0273 sec, direct)