Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Философия

Глава тридцать первая 3 страница  Просмотрен 137

Скользкие наросты льда делали дорогу еще более опасной. И носильщи­ки, и сам Сайхун вынуждены были хвататься за любое деревце, за любой кустик. Иногда, чтобы не свалиться в ущелье, им приходилось привязывать себя цепями и железными крючками.

К полудню они добрались до павильонов, где в свое время останавлива­лись паломники, чтобы перекусить и попить чаю. На полпути вниз они оста­новились в одном из таких мест, чтобы носильщики смогли передохнуть. Вместе с Сайхуном Великий Мастер подошел к краю горной террасы. Внизу шумела река, которая брала свое начало в снегах Южного Пика.

— Дао похоже на эту реку, — Великий Мастер взмахнул рукой, указывая
на пенистые буруны. — Но не думай, что следовать Дао — значит просто
плыть по течению.

Он сильнее вытянул руку в направлении реки. Со дна речного русла поднимались валуны, которые не одно столетие преграждали путь воде. Гор­ный поток преодолевал препятствия и с шумом стремился дальше вниз.

—Что если бы тут не было камней? — продолжил Великий Мастер. —Тогда течение реки изменилось бы. А если бы мы набросали туда еще больше камней? Течение снова изменилось бы. Иногда мы можем изменить течение событий, просто удаляя препятствия или устанавливая их. Иногда же, стал­киваясь с препятствиями, мы вынуждены обтекать их, приспосабливаться к ним.

Великий Мастер снова вытянул руку, на этот раз он коснулся Сайхуна. Учитель благословил ученика. Сайхун на мгновение посмотрел на человека, которого он любил больше всего на свете. На мгновение он заметил, что, как обычно, несокрушимый учитель улыбается ему, благословляя на дальнейший путь.

То был последний раз, когда они стояли вместе на склонах Хуашань.

О

ни стояли на вокзале в ожидании поезда. За все это время учитель ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на Хуашань. Наконец они взоб­рались в вагон. Поезд был переполнен галдящими крестьянами, домашней живностью и грубыми кондукторами. Учитель неизменно хранил молчание. Монахи отправились в Пекин. Из-за плохой системы железнодорожных сообщений это путешествие обещало продлиться не один день. Если в горах царил холод, то на равнине как раз начало теплеть. На деревьях появились первые листочки; крестьяне уже вовсю работали, обрабатывая свои наделы. Поля вокруг Пекина были скудными, как и выращиваемый на них урожай. Все это было результатом войны. Некоторые здания все еще лежали в раз­валинах, воронки от бомб превратились в пруды, где теперь жила рыба. Приблизительно за пятьдесят миль от столицы путешественники сошли на небольшой станции. Их встречал старик в очках и несколько слуг.

—Учитель! Учитель! Как я рад встрече с вами! — взволнованно воскликнул худосочный старик.

—Дело не совсем в этом, мой старый друг. Ты просто проявляешь определенное гостеприимство, — ответил Великий Мастер.

Господин Чэнь был вполне обеспеченным ученым. В свое время он рабо­тал профессором в Нанкинском университете. Чэнь уже много лет был пок­лонником Великого Мастера. Удалившийся от дел ученый сохранил неболь­шую виллу в предместье Пекина и до того времени ему удавалось сохранять как свою собственность, так и слуг. Просторный особняк представлял собой классическое жилище ученого: он был ориентирован на юг и окружен садом с высоким забором. Резные карнизы и остроконечные черепичные крыши придавали дому изящество; бросались в глаза и тщательно ухоженные де­ревья, и клумбы с цветами. Хозяин провел монахов в домик для гостей, рас­положенный сразу за беседкой, рядом с огромным зеркалом пруда. Чэнь предложил Великому Мастеру оставаться здесь столько, сколько тот пожела­ет.

Начали сгущаться тучи. Вскоре небо приобрело свинцово-серый цвет. Ненастье заволокло небосвод, полностью закрыв солнце. В павильонах загу­лял северный ветер, сердито размахивая едва зазеленевшими космами пла­кучих ив. Ручейки и пруды в имении вскипели от ненастной ряби.

Следующий порыв ветра принес с собой несколько тяжелых капель. Ве­ликий Мастер и два служки шли по закрытой садовой тропинке, и одежды их развевались, словно флаги на горной вершине. Невзирая на тяжелый сундук, Сайхун постарался поплотнее запахнуть пальто. Неожиданный ледяной хо­лод заставил его лицо побледнеть. В домике для гостей было так же холодно,

как в Хуашань, хотя внутри жилище оказалось более ярко украшенным. Гип­совые стены бледно-лавандового оттенка; решетчатые окна из сандалового дерева, которые создают теплый акцент жилья. Комната была обставлена тяжелой резной мебелью красного дерева. Интерьер украшали картины с изображением пионов — собственное творение хозяина. Сайхун и Журчание Чистой Воды опустили сундук Великого Мастера на толстый ковер. Теперь этот сундук был единственным напоминанием о жизни в любимом горном храме.

Понемногу дождь перешел в ливень. Капли воды, стекавшие по кар­низам снаружи, скоро превратились в непрерывные струи, а стук капель по крыше сменился барабанным гулом. Садовые растения не перенесли такое издевательство природы. Первые листки и зеленые почки осыпались на зем­лю и потерянно кружились в черных мутных лужах.

Сайхун вышел в портик, чтобы понаблюдать за стеной дождя. Пада­ющие капли секли воздух мириадами сверкающих клинков. Учителя говори­ли Сайхуну, что вода всегда чистая. Она смывает зло, а зло не может преодо­леть струящийся водный поток. Вода омывает тело, питает его. В этих переп­летениях струй живут бесконечные каллиграфические удары, из которых мудрый может многое почерпнуть.

Потом он вернулся обратно в дом и увидел, что мастер также смотрит в сад. Мутный свет, пробивающийся через переплеты рамы, отбрасывал на ли­цо учителя причудливые тени.

—Все кончено, — тихо пробормотал учитель. — Те времена больше никогда не вернутся.

—Да, больше не встретить такого очарования, — согласился Сайхун и тоже развернулся к окну.

—Очарования? — эхом повторил Великий Мастер. — Нет, в этом мире больше нет места магии.

—Но почему магия исчезла с этой земли? — подумал вслух Сайхун.

—Безусловно, только из-за человеческой глупости. Люди повсеместно стремятся настроить побольше домов и высоких зданий. Через просторы дикой природы они тянут мили электрических проводов, а в теле земли роют ненужные тоннели. Самолеты загрязняют небо, океаны задыхаются от отхо­дов. Куда спешит человек? Ведь мы лишь удушаем землю. Неужели люди
думают, что единственная польза от этой планеты состоит в том, чтобы эксплуатировать ее ресурсы? Если бы они понимали идею пустоты и непостоянст­ва, то заметили бы, что девственная сила дикой природы также поддерживает их существование.

Человек был создан в гармонии с природой. В лесах и горах существуют десять тысяч сил, которые могут поддержать человека в любой момент. Ше­пот вечности вполне доступен слуху. Природа подпитывает нас всеми пятью элементами. Вода, дерево, огонь, земля и металл вращаются на своих собст­венных орбитах. Мы черпаем свою силу, настраивая себя на каждый из этих элементов.

Но люди считают, что дерево годится лишь для строительства и разве­дения огня; огонь используется для приведения в движение машин. Земля в понимании человека годится лишь для того, чтобы опустошать ее богатые кладовые. Металл служит для изготовления орудий разрушения, а вода при­нимает отходы жизнедеятельности. Люди считают, что существует лишь то, что они видят. Они воспринимают как питание лишь то, что покупается в магазинах. Они полагают, что настраивать себя можно лишь с помощью ам­биций, жадности или эгоизма. Они прославляют свое ничтожество; но если бы они хотя бы на мгновение остановились и задумались, то поняли бы, что именно этот мир поддерживает их. Когда их час нагрянет, мир безжалостно поглотит их. Из всех существ на этой планете лишь человек наделен способ­ностью размышлять. Животные идут по жизни, даже не отделяясь от своей природной судьбы. Они живут своими инстинктами.

Человеческим существам стоило бы использовать свой разум для того, чтобы с его помощью отвернуться от своей инстинктивной похоти и жад­ности, обратив лицо к солнцу святости и свету божественности. И когда поя­вится яркий Путь, человек должен испытать почтение. Но вместо этого чело­век использует собственную хитрость для восхваления собственных чувств и поддержания своей жадности. Под лучами священного сияния они жмурятся и стараются держаться в тени.

Великий Мастер повернулся к Сайхуну.

— Это последний урок, который ты получил в Китае, — сказал учитель.
Сайхун торжественно кивнул в ответ.

— Важно понять, каким образом справляться со своей жизнью. Даосы понимают жизнь определенным образом. Мы развили нашу философию в подход к жизни; но эта философия не всегда работает в условиях другой культуры.

— Запад совсем не похож на Китай.

— Я знаю. Когда ты находишься на Западе, старайся понять его. Не ста­райся просто остаться китайцем. Смешивайся с другой культурой. Понимай ее. Каждая культура действует. Когда ты окажешься в ее лоне, старайся делать все так, как принято там.

— Зачем все усложнять? — продолжил Великий Мастер. — Инь и Ян,
десять тысяч предметов обозначают разделение. Разделение подразумевает
дискриминацию. Дискриминация означает разногласие. Ты не должен стре­миться только к положительному. В жизни ты должен также воспринимать и отрицательное. Те, кто не воспринимает обе стороны, становятся злыми. Жизнь — это колебание между добром и злом. Пусть себе колеблется. В ней есть созидание и разрушение, плохое и хорошее. Жизнь будет течь своим путем. Постарайся смешаться с ней. Оставайся простым.

— Но как мне сделать это?

—Я знаю, как ты живешь, — произнес учитель с легкой укоризной в
голосе. — Но несмотря на то, что ты должен смешиваться, ты также должен
Помнить и то, кто ты внутри. Ищи свою судьбу. Больше никаких тебе утешений не будет. Человек должен сам предсказывать собственную судьбу. сугубо индивидуально. Кто сказал, что единственный способ познать Дао это сидеть на горной вершине? Дао — это изменение. Каждый день рождаются люди. Каждый день они умирают. Если бы люди не умирали, ничто не изменялось бы. Меняется именно человек, потому-то он и считает, что в этом смысл прогресса. Прошлое, настоящее и будущее сосуществуют вместе. Дви­жение по жизни — это естественно. Вопрос только в том, где твое место в этом движении?

—Если бы я только знал...

—Я не скажу тебе. Я — не ты. Твой бог живет внутри тебя. Твой бог — это твоя сущность. Вот где источник твоей судьбы.

—Но я уже не имею доступа к учениям вашей секты.

—Ты боишься. Это — шаг назад. Если ты станешь поддаваться страху, то станешь одним из простых людей, которые не понимают Дао. Ненависть и злость зарождаются из страха. К простым людям, которые связаны подобными проявлениями чувств, просветление приходит лишь в момент смерти. Вот когда их глаза и рты широко раскрываются от удивления! Они перепол­няются желанием совершить что-нибудь, но в этот самый момент самоосоз­нания смерть уносит их. Ты не желаешь этого. Ты хочешь достигнуть просветления тогда, когда ты еще можешь действовать на его основе. Отбрось страх. Должна быть вера.

—Но как мне теперь отыскать свое просветление?

—Жизнь — это просто струйка дыма. Она мелькнет и исчезнет, словно искорка. Постарайся поймать как можно больше моментов просветления — маленьких самореализаций, крохотных осознаний себя. Наращивай себя. Дао, как впрочем и просветление, не есть нечто данное раз и навсегда.

Учитель внимательно посмотрел на своего ученика.

—В тебе есть устремленность и желание. Это означает, что ты еще несовершенен. Какая-то тайна управляет тобой.

—Но я не знаю, какая именно.

—Безусловно, не знаешь. Потому она и тайна. Какая ценность была бы в жизни человека, если ее можно было бы свести к обыкновенной дорожной карте? Как человеческое существо, ты обладаешь своими индивидуальными сложностями и загадками. Твое личное изречение-талисман живет внутри тебя. Чтобы самореализоваться, ты должен расшифровать смысл этого изре­чения. Я знаю: ты чувствуешь себя обманутым. Тебе хочется стать бессмерт­ным. Но это искусство выглядит вполне обыденным в сравнении с гораздо более существенным вопросом: Зачем! Зачем ты существуешь? Или сущест­вуешь ли ты вообще? Если ты сможешь ответить на вопрос о причине твоего существования, тогда найдешь смысл своей жизни. Время, которое ты провел
со мной, было лишь временем твоей подготовки. Твоя жизнь — это время, отпущенное для обучения. Духовность и самореализация — вещи совершен­но личные. Чтобы добиться реализации, ты должен заниматься всю свою жизнь. Когда же ты обретешь эту самореализацию, береги ее, храни как самое большое сокровище — и прячь от чужого взгляда. Храни его для себя. Как только ты разберешься во всем, ты увидишь, что совершенно не важно, бу­дешь ли ты священником или простым официантом: ведь это всего-навсего обличья, маски.

— Но я действительно вижу, что стремление держаться за роли, которые
предлагает разум, может быть самообманом, — произнес Сайхун.

— В какой-то степени, хотя и ограниченной, ты действительно это по­нимаешь, — согласился Великий Мастер. — Ты отрицаешь жесткую условность этих различных ролей в жизни. Но существует еще одна, окончатель­ная роль, к которой ты продолжаешь тянуться: это твоя сущность. Только тогда, когда ты сможешь оставить позади и эту роль, у тебя появится право сказать: я смог хотя бы одним глазком увидеть Дао.

— Учитель, но вы даже не знаете, что это такое — жить там. Чтобы
выжить, я обязан верить в себя.

Сайхун не видел для себя практической возможности жить в США в состоянии полного самоотречения. Напряженность, существовавшая между упрощением своей сущности и верой в себя, волновала его.

Судя по всему, учитель начал терять терпение. Он резко отвернулся от Сайхуна.

— И что дальше? Мне что, нужно пожалеть тебя?

— Если бы я мог рассчитывать на вашу помощь! Если бы вы только позволили мне вернуться назад. Я уверен, я тут же оставил бы все эти роли у себя за спиной.

— Но это невозможно до тех пор, пока ты не завершил свое задание, — сурово произнес учитель.

— Почему тогда вам и служкам не поехать со мной в Америку? Я бы работал день и ночь, чтобы содержать вас. Только, пожалуйста, не оставляйте меня одного.

— Но разве наша связь подвластна расстояниям? — спросил Великий Мастер.

— Я не настолько силен, чтобы познать Дао без дальнейшей помощи учителя. Я прошел лишь десятую толику пути. — Говоря эти слова, Сайхун действительно имел в виду это.

—Я прошел этот путь — и ты пройдешь его, — Великий Мастер повер­нулся и посмотрел на Сайхуна. В его глазах внезапно мелькнула жестокость, — Неужели ты думаешь, что я собираюсь облегчить тебе путь? Мои учителя никогда не делали мне поблажек. Мне приходилось достигать всего своими собственными силами. У тебя больше нет времени заниматься самоизвине­ниями. Мир быстро катится к темной стороне, а ты до сих пор привязан к идее своего собственного «я». Иди! Иди, исследуй, познавай мир. Только тог­да, когда ты устанешь от этого мира, ты сможешь найти ответ. До этого же момента ты должен стремиться, и страдать, и настойчиво двигаться к цели, как любой другой. Никто, ни один человек не в состоянии пронести другого по Пути. Никто.

—Дальше говорить Сайхун не осмелился. Он знал, что отдал бы все, лишь бы ему не пришлось возвращаться обратно в Питтсбург; но с приказами своего учителя он спорить не мог. Сайхун отправился повидаться с ближай­шими родственниками. Великий Мастер находился под надзором правитель­ственных чиновников, и слишком долгое пребывание вместе могло вызвать лишь подозрение и последующее расследование.

Сайхун прошел через главные ворота поместья. Дождь не переставал, и он открыл зонтик из бамбука и промасленной бумаги. Темные, плотные тучи быстро неслись над землей. Крупные капли тысячами барабанных палочек колотили по зонту. Сайхун взглянул наверх: затянутое облаками небо напо­минало зеркальное отражение океана в непогоду. Ненастье показалось ему морем, которое вздумало обрушиться на него.

 

 


Глава тридцать третья

Нет больше песен

В

Соединенные Штаты Сайхун вернулся со свежими воспоминаниями о Китае. Ему все еще виделись последние розовые лучи заката на белой штукатурке, индиговые тени тополей, причудливо изогнувшиеся по золотис­той шелухе, укрывающей деревенское гумно, яркие изумрудные гроздья, сви­сающие с бамбуковых подпорок. Перед внутренним взором возникали обра­зы стариков: они одиноко сидели в дверях своих хижин и поигрывали на струнных инструментах, нисколько не заботясь об аудитории, целиком пре­даваясь наслаждению от игры. Вспомнил он и дымок далеких костров на фоне кобальтово-синего неба; даже воспоминание о том, как он бродил по жесткой стерне на полях, сейчас казалось очень близким и дорогим. Память жила в нем. Даже посреди опустевших полей он чувствовал пульс жизни: деревья, ветер — это дыхание самой природы, — крохотные лягушки в бо­роздах, быстрый излом крыльев ласточки, шорох змеи.

Там, в Китае, время тянулось медленно. Это были удары сердца, которое билось глухо и неторопливо. Безусловно, день везде служит границей; но у его парода весь цикл изменений бытия вдвойне отличался от принятого в Аме­рике. Вместо часа здесь использовались два отрезка времени по шестьдесят минут, так что китайцы делили сутки лишь па двенадцать периодов, каждому из которых было присвоено поэтическое имя. Месяцы соответствовали лун­ному циклу, двадцать четыре поры составляли год. Люди с удовольствием ожидали этой удивительной смены времен: Сезон Дождей, Большая Жара, Малый Снег, Начало Весны. Здесь не было никакой спешки — разве что тяжелая работа, да иногда приходилось голодать, или желтый ветер мог оку­тать кучей пыли и грязи — но жизнь, по крайней мере, была честной, прямой. Люди жили поближе к земле, внимательно вслушиваясь в медленный ритм — легкое эхо мощного биения сердца планеты.

Здесь же, в Питтсбурге, жизнь мчалась, словно экспресс. Земля была укрыта коркой асфальта и бетона, стальные столбы пронзали ее насквозь. Деревья, как и саму природу, сосредоточили в точно отмеренных отверстиях тротуарного панциря, животных быстро разобрали по видам и определили в зоопарки. Люди мчались в автобусах и автомобилях, чтобы начать свой восьмичасовый рабочий день, расписанный по минутам. Восемь часов. Работа. Цифры. Никакой поэзии. Восемь. На работу — в восемь, отработать — тоже восемь, под слепящим сиянием ламп дневного света, в потоках искусствен­ного ветра из железных систем подачи воздуха, в одежде из химикатов, съесть свой рацион из продуктов, которые, верно, никогда не дышали, не ходили по Настоящей земле, которым не довелось пустить нежные корни в рыхлую, Комковатую и надежную почву.

Неужели кухня со знакомой пищей, неужели новая семья, в которой все говорят на языке твоей родины, — это твой новый дом? Неужели родной очаг — это черные волосы, округлые лица, смуглая кожа цвета амбры, ониксовые глаза и смех? Глупая шутка с непереводимым смыслом, дурацкая, но вместе с тем невинная — совсем как дома. Еда так и оставалась едой, но это особое чувство, когда просто говоришь, когда лепишь вместе потрясающие, восхитительные слоги, известные тебе с детства, когда играешь свою роль, которую тебе отвели старейшины, когда собираешься вместе при малейших признака несчастья, делая при этом особые жесты, в соответствии с обычаем, таким древним, что все уже стало практически врожденным, — о, это была особая, пряная приправа, настолько душистая, настолько сводящая с ума своим изу­мительным вкусом, что безумные воспоминания заставляли глаза подниматься к небу в немом восхищении!

Что же касается китайцев Питтсбурга, они до сих пор продолжали жит в том ритме, который установился еще в девятнадцатом столетии, когда люди приезжали в Соединенные Штаты, чтобы строить здесь железные дороги, искать золото в шахтах, заниматься сельским хозяйством и ловить рыбу. Лишь немногих увезли сюда силой; другие отправились на чужбину лишь в опаянных попытках заработать деньги. Десятилетиями борясь с нуждой, они отчаянно трудились, чтобы сложить по крупицам свое богатство. Кое-кто мечтал вернуться домой богачом. Другие работали, чтобы привезти на запад свою жену или семью.

Все разрывались между родиной и чужбиной; никто не избежал мучи­тельного ощущения, что оставил все любимое и ценное далеко за морями. Каждый из них упрямо верил, что тяжелый труд и самопожертвование поз­волят им однажды реализовать свои самые сокровенные мечты. Не стал ис­ключением и Сайхун: как и другие, он попал в общую струю иммигрантских надежд. Он также искренне отсылал деньги, надеясь таким образом поддер­жать своего учителя и двух служек, ибо теперь он был их основным источни­ком доходов. Он также трудился, утешая себя идеей о том, что работает во имя далекой цели, отделенной океаном от прекрасных воспоминаний прош­лого.

Даже проснувшись в воскресенье утром, Сайхун все еще продолжал раз­мышлять о пейзажах своего детства, о счастливых моментах в саду дедушки. Он вышел в задний дворик, и его тут же окутала волна теплого воздуха, слегка отдающего рекой. Персиковое дерево уже почти полностью зазеленело, и Сайхун с удовлетворением отметил, что с виду саженец выглядит здоровым. Сзади хлопнула сетчатая дверь — это дядюшка Уильям направился по тропинке к гаражу.

У дядюшки Уильяма, осанистого старика лет семидесяти, была круглая голова, чуть седеющие волосы и серебристая щетина на грубом лице. Он позвал Сайхуна помочь ему с машиной. Вообще-то дядюшка Уильям никогда не позволял никому даже прикасаться к его «бьюику», но Сайхун в любом случае был обязан подчиниться просьбе старшего. Старик просто не упускал возможности лишний раз похвастаться самым главным своим приобретением. Сайхуна он позвал для того, чтобы тот закрыл дверь гаража; но любому стало бы ясно, что больше всего дядюшке в этот момент нужен был паж для проведения несомненно королевской церемонии. Дядюшка Уильям любовно протер бамперы, проверил давление в шинах с белым ободком. Также мето­дично он поднял складывающийся верх, проверил радиатор, потом убедился в достаточном количестве масла. Убедившись в том, что все в порядке, он забрался на сиденье водителя и аккуратно вывел машину из гаража.

Сверкающий лимузин нефритово-зеленого цвета выкатился на солнце, и дядюшка Уильям повел его вдоль аллеи к переднему крыльцу дома. Сайхун остался закрыть дверь гаража; потом ему предстояло вернуться в дом и тор­жественно объявить, что все готово. Тетушка Мейбл, нарядившись в цветас­тое, яркое платье, подхватила корзинку для пикника и гордо прошествовала к выходу.

За эту минуту-две дядюшка Уильям уже успел выключить двигатель ав­томобиля — чтобы не расходовать бензин напрасно на холостом ходу, объяс­нял он, после чего принимался снова разогревать двигатель. Как ни требовала тетушка Мейбл, чтобы он не выключал мотор, ожидая ее, дядюшка Уильям всегда ожидал их как свидетелей прогрева двигателя, на который отводилось ровно пять минут.

Первая остановка, как всегда, была у молочного магазина неподалеку от Шенли-парк.

— Как?! Опять? — с отчаянием воскликнула тетушка Мейбл. — Каждое воскресенье одно и то же! Опять это мороженое!

Тетушка Мейбл, внушительных размеров мадам с широкой костью, всегда любила жаловаться. Дядюшка Уильям, который был женат на ней более сорока пяти лет, по этому поводу усвоил древнейшую стратегию муж­чин: молчать. Он знал, когда нужно хранить молчание (он часто шептал Сайхуну, что, если бы не это его совершенное чувство своевременности, не бы­вать бы их долгому браку), — но пока он вел машину, ни в какие споры не вдавался. Сайхун тоже хранил молчание. Ему мороженое нравилось.

В лавке молочника все трое взяли по вафельному стаканчику. Несмотря на свои жалобы, тетушка Мейбл редко упускала возможность полакомиться сладким холодным лакомством. Больше всего ей нравилось клубничное, хотя они вместе с Сайхуном нередко пытались экспериментировать со всевозмож­ными вкусовыми добавками. Дядюшка Уильям, как истинный приверженец классики, неизменно требовал себе двойную порцию ванильного.

Почти всю свою жизнь дядюшка Уильям проработал в ресторанах — Начала официантом, а потом и владельцем нескольких ресторанчиков, которыe, впрочем, не принесли ему ни денег, ни успеха. Даже удалившись на покой, он иногда подрабатывал в ресторанах, когда там случалась горячая пора. Он всегда настаивал на том, что ему нужно открыть свое дело; но крайний индивидуализм характера и нежелание идти на компромиссы всегда ока­зывались непреодолимыми камнями преткновения. Если бы не финансовая поддержка жены в сочетании с ее умением планировать расходы, дядюшка Уильям легко скатился бы на самое дно нищеты, преследуя свою голубу мечту.

Именно тетушка Мейбл во время депрессии 1929 года первой настоя вернуться в Китай и упорно ожидала, когда же наступит экономически благоприятная ситуация, чтобы вернуться в Америку. В последующие годы она зарабатывала себе на жизнь, работая прачкой. Постепенно она открыла свой небольшой магазинчик на Ист Огайо-стрит, Потом на сбережения тетушки они купили кое-какую недвижимость, так что старость они встретили более-менее уверенно. Дядюшка Уильям с удовольствием — но без всякого интереса — любил вспоминать о правах собственника; но больше всего ему нравилось ездить на своем «бьюике» вдоль Северного побережья.

Расслабившись за мороженным, тетушка приобрела почти девический вид. Всю неделю она казалась рассеянной и озабоченной, занимаясь домаш­ним хозяйством, собственностью да дядюшкой Уильямом. В свое время она была весьма статной женщиной крестьянского телосложения, однако с воз­растом постепенно начала ковылять и слегка уменьшилась в росте. За время работы прачкой ее руки никогда не высыхали от воды и мыла, и теперь артрит изуродовал ее руки, согнул кости и тело. Сайхун часто делал ей массажи, используя всевозможные мази и притирания, — но разве может снадобье повернуть вспять годы такой жизни! Тяжелый труд проявился морщинами на лице тетушки Мейбл, посеребрил ее волосы (с перманентной завивкой, но никогда не крашенные), согнул некогда прямую спину. Лишь выбираясь на воскресную прогулку, тетушка Мейбл немного приободрялась. Она смеялась, улыбалась и счастливыми глазами смотрела на густую зелень деревьев.

В городском парке был крошечный прудик; его называли озером Панте­ры. В дальнем конце пруда стоял памятник Джорджу Вестинхаусу. Полукруг­лая, расписанная позолотой декоративная стена-экран совсем не походила на памятники в Китае. В фокусе этой полукруглой стены возвышалась скульп­тура мальчика. По краям пруд окружали большие валуны — совсем как в садах и парках Пекина или Сучжоу. В воде лениво мелькали плавники золо­тых рыбок. Ирисы, плакучие ивы и китайские магнолии с пурпурными вер­хушками тянулись вдоль берега. Теплое солнце поливало своими медовыми лучами поросший соснами холм неподалеку. Чуть поодаль тянулись простые скамьи из массивных кусков черного гранита. Ни Сайхун, ни старики не зна­ли, имели ли садовники представление о том, как подобные ландшафты ус­траиваются на востоке, но в любом случае здесь можно было немного удовлетворить свою ностальгию по родине.

Тетушка Мейбл распаковала свою корзинку, потом помогла Сайхуну и мужу расправиться с домашней снедью, подливая им чай из старого хроми­рованного термоса. Тетушке Мейбл нравилось кормить своих домочадцев, она любила наблюдать за тем, как они с удовольствием поглощают ее кулинарные творения. Но как только ленч подошел к концу, она отделилась от мужчин, направилась к дальнему углу пруда и села, задумчиво глядя на цветы. По отсутствующему взгляду Сайхун понял: тетушка Мейбл мечтает о том, как они вернутся в Китай.

Сайхун сидел на гранитной скамье, разглядывая небо через яркие блест­ки ивовых листьев. Ему казалось, что он чувствует ледяные стратосферные вихри, которые всегда дуют на вершине Хуашань. Ему казалось, что он слы­шит, как чистая горная вода хрустальными струями огибает округлые валу­ны; он чувствовал едва уловимый аромат сосен, земли и сандаловых благо­воний. Там были высокомерные журавли, они разглядывали его с исконным птичьим презрением. Хитрые обезьяны пытались стащить фрукты из ваз, стоявших у алтарей. Там были добрые старики, которые вдохновили его пос­тигать знания и овладеть искусством жить в гармонии с природой. Именно они научили Сайхуна познавать себя с помощью медитаций; именно они внушили ему священное благоговение перед жизнью, а потом открыли ему восхитительный мир созерцания далеких пространств.

Для Сайхуна Хуашань остался воплощением всего того, что он считал традиционно ценным. Он вспомнил множество религиозных древностей, ко­торыми он пользовался в горах: кувшин для сбора подаяний, искусно сделан­ные розовые бутоны, свитки и древние книги, настолько хрупкие, что стра­ницы приходилось переворачивать специальными бамбуковыми палочками. Хуашань остался для него нерушимой связью с прошлым, с представлением о мире древности. Сайхун был частью родовой непрерывности; он чувствовал свою связь не только со своим старым учителем, но и с живущей традицией. Эта внутренняя связь будет продолжаться столько, сколько длится его жизнь. Но все равно Сайхун чувствовал зависть по отношению к окружавшим его церквам и величественным соборам, к сообщениям о том, с каким величай­шим поклонением переносятся из места в место религиозные реликвии: ку­сочек одеяния святого, зуб Будды или древний свиток. Многие люди на земле имеют свой объект поклонения, свою красоту; у него же не было ничего — только он сам и воспоминания о его старой стране.

Улыбнувшись, он вздохнул: его всегда учили, что внешние проявления незначительны в сравнении с настоящими ценностями внутреннего совер­шенствования. Его учителя были готовы сжечь храм, древние реликвии, даже собственную одежду, лишь бы доказать ему на практике то, чему они его постоянно учили: Дао следует искать только внутри.

Предыдущая статья:Глава тридцать первая 2 страница Следующая статья:Глава тридцать первая 4 страница
page speed (0.0421 sec, direct)