Всего на сайте:
248 тыс. 773 статей

Главная | Философия

Глава восемнадцатая 17 страница  Просмотрен 144

Великий Мастер взглянул на Сайхуна.

— У всех этих людей есть нечто общее: они остаются пленниками разума. Кем бы они ни были — тупыми простолюдинами, которые слишком глупы, чтобы понимать смерть, или мудрецами, вознесшимися наравне с богом, — все они стремятся удержать свою индивидуальность. Но есть нечто, которое гораздо выше всего этого.

Глаза Сайхуна загорелись. Великий Мастер хорошо знал своего ученика: Сайхун всегда будет стремиться к лучшему.

—Лучше всего пустота, — сказал Великий Мастер, — ты должен стре­миться быть пустым. Учиться долголетию — хорошо. Но не пытайся дос­тигнуть бессмертия. Даже боги умирают. Живи столько, сколько необходи­мо, чтобы исполнить предначертания судьбы.

—Но как это сделать?

—Ты должен иметь цель в жизни. Имей цель — и жизнь твоя будет целеустремленной. Имей смысл — и твоя жизнь станет осмысленной. Прими решение и твердо придерживайся его, избегая догматизма и жесткости. На­стойчиво иди к цели, но будь гибок. Как только цель избрана, ничего не должно мешать. Отметай решительно все, что в обычном мире считается
необходимым для отыскания смысла жизни. Если у человека есть сильное стремление жить, значит, его выбор вполне определен. Благодаря дисциплине во имя высшей цели приносятся жертвы, и человек поступает с уверен­ностью и прямотой в своих действиях. Тогда ты войдешь в источник всего с чувством удовлетворенности от того, что исполнил свое предназначение в земной жизни. Ничто не сможет затянуть тебя обратно. Ты свободен.

—Учитель, но что это за источник?

—Пока что я не скажу тебе — ты должен сам отыскать это и рассказать
мне. Тогда я буду знать, что ты действительно нашел его.

И они направились обратно к храму. Послышался вечерний колоколь­ный перезвон. Сайхун шел и продолжал размышлять над словами своего учителя.

 

Глава двадцать девятая

С

Созерцая пустоту

айхун брел в холодную ночь, и только бумажный фонарик освещал ему путь. Вечерние послушания были уже закончены, и Сайхун собирался воспользоваться оставшимся до полуночи часом, когда энергия инь была самой сильной, для того, чтобы провести четвертую задень медитацию. Под­ходя к келье, он заметил золотистый луч света и вспомнил старую поговорку: «Умный человек, который ищет путь, держит перед собой свечу». Эта свеча символизировала знания, но она лишь освещала путь. Пройти же его все равно следовало самому, шаг за шагом.

Его нынешний распорядок медитаций был составлен так, что приходи­лось жить одному в небольшой хижине. Сайхуну отвели комнату, достаточно большую, чтобы там могли поместиться кровать, столик и полка для книг, Посещать Сайхуна мог только его учитель; в остальном же прием пищи, обучение и медитация должны были проходить в крохотном домике, одино­ко примостившемся под выступом скалы.

Это небольшое строение, созданное в типичном даосском стиле из кир­пича, дерева и черепицы, стояло на таком маленьком пятачке, что его сложно было даже назвать уступом. Но в этой утлой лачуге достигли самореализации многие поколения монахов; говорилось даже, что долгие годы медитирования въелись в сами стены. Открывая свое существо для медитации, Сайхун улавливал отголоски просветления тех монахов прошлого, которые в свое время пережили такие же состояния сознания.

Внутри хижина была отделана гипсовой штукатуркой и окрашена извес­ткой. Никакого убранства, если не считая нескольких свитков с пейзажами на стенах, не было. Деревянные стропила оставались неприкрытыми, так, что виднелась посеревшая, грубая древесина, местами не очищенная от коры. Снаружи Сайхун укрепил табличку с надписью «медитация», чтобы его не беспокоили. Затем он плотно прикрыл сосновую дверь, спасаясь от пронизы­вающего ветра. Взяв пучок соломы и сучьев, он вновь развел костерок под кирпичным основанием кровати: от замерзания ночью его будут спасать лишь толстые куски хлопчатобумажного пледа да теплая лежанка. Он решил» что слишком холодно, чтобы раздеваться. Пожалуй, он ляжет тать во всей своей одежде, плотно повязав шапку и обмотав нос шарфом.

Просунув руку под шапку, он пощупал волосы: они уже выросли до плеч. Скоро он сможет заколоть иx в даосский узел. Сайхун подошел к дубовой колоде и вынул из кармана серебряную вещицу. Булавка для волос была сделана в форме прямого клинка шириной около четверти дюйма. Конец шес­тидюймовой булавки был затуплен. С противоположной стороны она окан­чивалась изящно сделанной головой дракона.

Он посмотрел на булавку, которая в свете фонарика сверкала, словно топаз. Эту булавку мастер вручил ему на обряде инициации. Никто не имел права касаться ее. Булавки для волос освящались и торжественно переда­лись лишь из рук в руки, подобно тому, как его духовность в свое время загорелась от искры личной передачи от учителя. Во время занятий аскетиз­мом Сайхун носил эту булавку; когда же настали годы странствий, он береж­но хранил ее как символ отречения от мира и знак силы даосизма. Сайхун Отложил булавку в сторону, предвкушая тот день, когда он сможет восполь­зоваться ею.

Чтобы избежать скучной процедуры размалывания чернил и подготов­ки бумаги, Сайхун достал книгу и чернильную ручку. Потом он записал все, о нем они говорили с мастером в тот полдень. Заново прокручивая в голове весь разговор, он чувствовал волнение. Сайхун не вполне понимал то, чему его учил Великий Мастер. В него даже закралось боязливое сомнение, что, с точки зрения концепции пустоты, Великий Мастер мог предложить лишь нечто такое, что не имеет реальной ценности.

Закончив со своими записями и не пытаясь разобраться в своих внут­ренних ощущения, Сайхун приготовился к медитации. Он уже устроился на помосте, но вдруг на мгновение ощутил легкий укол сожаления. В горах, безусловно, было хорошо, но вместе с тем немного одиноко. Иногда ему хотелось, чтобы его отношения со старыми мастерами были бы не такими официальными, чтобы можно было немного расслабиться, пошутить. Сай­хун улыбнулся: делать подобное в храме не разрешалось. Но это было именно тем, ради чего он вернулся сюда, несмотря на всевозможные трудности.

Он сел. Появилось ощущение физической неподвижности. Он немного поправил позу, скрестив ноги и положив руки на колени. Через секунду он превратился в гору.

В полной тишине он позволил словам своего учителя вернуться к нему. Среди вселенской пустоты и одиночества, которые существовали лишь в его сердце, он слышал наставление Великого Мастера: медитировать над прехо­дящим. Он должен был исследовать с помощью столь разрекламированного разума факт того, что в жизни нет ничего продолжительного.

Подчинившись распоряжению и следуя давно заученной методике, Сай­хун вначале исследовал свои взаимоотношения с другими людьми, стараясь понять, что все на земле временно. Это был один из способов, с помощью которых он мог отбросить привязанности, соединявшие каждого человека с земным миром вещей и событий; благодаря этому он мог избегнуть опреде­ления смысла жизни как связи с другими людьми. Задача оказалась нелегкой: Сайхун был сентиментален.

Он подумал о дедушке и бабушке, которых считал своими кумирами. Вот появился образ бабушки. При своем шестифутовом росте она была безжалостной воительницей. Ее стиль в боевых искусствах назывался «Буддий­ская Бабочка», хотя ее изящество скрывалось лишь во внешности и в имени. Когда-то Сайхун вздумал посмеяться над ее женскими «штучками», и бабуш­ка одним ударом разорвала на нем пояс и рубашку, оставив длинный багровый след через всю грудь. При этом в руке у нее не было никакого оружия, да и действовала она не в полную силу. Несмотря на долгие годы тренировок Сайхун даже сейчас не осмелился бы бросить вызов бабушке.

Как-то Сайхун видел, как дедушка с женой сражались против убийц ц3 соседнего клана У. Наемники проникли во двор дома патриарха, переодевшись в добрых прорицателей, которые обычно появляются на праздновании дней рождений. Бабушка Сайхуна сидела в павильоне и играла на арфе. Едва завидев блеск кинжала, она тут же пригвоздила руку убийцы дротиком, кото­рый носила под видом заколки для волос. Дед немедленно набросился на нападающего, нанеся ему такой сильный удар ладонью, что сломал бандиту челюсть.

Другой вытащил было саблю, но старик без труда разоружил и убил противника. Парочка уцелевших разбойников поспешно скрылась через са­довые ворота. А дедушка Сайхуна снова сел за стол к гостям. Он был в добром расположении духа — ведь был день рождения. Поэтому дедушка не видел повода убивать бандитов.

— Нет! — воскликнула его супруга. — Если уж вырывать сорняки, то с корнем!

С этими словами бабушка отправилась в погоню, догнала нападавших и убила их.

В нем текла кровь дедов; он вырос из их жизни. Но деды ушли, подчин­ившись изменяющимся обстоятельствам, которым даже они, с их геройской мощью, были не способны сопротивляться. Внимательно созерцая кратков­ременность существования двух дорогих сердцу людей, впитывая в себя зна­чение их ухода, меняя свою ориентацию до тех пор, пока в ней не осталось места сентиментальности, Сайхун увидел всю тиранию привязанности и ил­люзорности. Ничто в жизни не было постоянным. Ничто в жизни не могло зависеть от чьего-либо существования.

Зато Дао изменялось постоянно, никогда не пребывая в определенном состоянии. Не было никакого смысла в попытках держаться за любимых и дорогих, за взлелеянные определения — возможно, даже за собственное тело. Сайхун слегка изменил фокус медитации. Теперь он смотрел внутрь своего тела. Как он ни старался довести его до высшего атлетического совершенства, он понимал, что все это не вечно. Он стремился к долголетию; но даже если бы ему довелось жить многие тысячи лет, упадок все равно был неотвратим: пальцы станут негнущимися, ноги окажутся ненадежной опорой, органы постепенно будут усыхать. Его тело было лишь временным явлением, прояв­лением пяти элементов, объединившихся вместе на каком-то фундаменталь­ном, невидимом уровне. Неисчислимое скопище мельчайших частиц, удерживаемое одним только сознанием, немедленно разлетится, как только разум отпустит их. Независимо от того, существует рай и ад или нет, никому еще не удавалось пройти через порог смерти, сохранив свое тело. Испытывать при­вязанность к телу было бесполезно. Оно даже не смогло бы перенести его в иной мир; так зачем держаться за него в этом мире?

Сайхун подумал о своем учителе, который казался старше любого старика, готовящегося покинуть этот мир. Он будет лишь крохотной искоркой, которая растворится в ночи. Правда, его учитель утверждал, что смерть — всего лишь изменение.

Смерть. Да, он видел смерть. Он хотел одной лишь жизни; хотел бес­смертия. Но глядя на всех тех, кто навсегда ушел из его, Сайхуна, жизни, он вдумывался: действительно ли вечны разум и душа? И может ли разум дей­ствительно преодолеть смерть и обрести бессмертие?

Он услышал, как учитель снова задает ему вопрос: где находится разум?

Сайхун искал бесконечно, но каждая возможность растворялась в пус­тоте. Может, разум существует на каком-то очень тонком, атомарном уров­не? Или прячется в какой-нибудь частице? А может наоборот, он большой, как вселенная?

Все его сопротивление происходило из простой неуверенности относи­тельно непознанного. Он увидел новую перспективу — потрясающую, ши­роко открытую возможность: любая борьба, любые идеалы, на которых он строил свою жизнь, должны быть отброшены. Необходимо отпустить на сво­боду каждую частицу себя, как созданную другими, так и созданную самосто­ятельно с помощью инстинктов и амбиций. Разум, который яростно лепил из тела и души плотный комок того, что называлось Кваном Сайхуном, может просто расслабиться, и тогда все, чем он является, — начиная с физического и заканчивая воображением — ослепительно взорвется, словно новая звезда.

Очутившись на вершине нового понимания, Сайхун немного задержал­ся. Еще виднелись слабые отблески разума, еще ощущалось едва заметное дыхание человеческого существа, оставленного созерцать присущую ему не­реальность. Сколько раз его учителя твердили: «Мир — это иллюзия»! Не желая вывести его из равновесия, они ждали так долго лишь затем, чтобы теперь он мог осознать: «Иллюзия — это мое я».

Именно я было придумано. Я было побочным продуктом связывания воедино сознания и материи. Я было микроскопическим осколком некоей космической мысли, которая сама по себе была лишь временным возмуще­нием, случайным феноменом — обыкновенной рябью среди бесконечного количества непознаваемых вселенных.

 

 

Глава тридцатая

Булавка

 

К

огда немного потеплело, Сайхуну добавили еще две обязанности ухажи­вать за огородом и присматривать за рыбой, которую выращивали в пруду. К новым поручениям он отнесся с радостью — ему нравилось общать­ся с живыми существами, а наблюдение за тем, как они растут, вообще было одним из самых больших удовольствий.

Рано поутру, закончив послушания и медитации, Сайхун вышел из своей кельи, чтобы вскопать жирную землю и повыдергать сорняки. Он проверил теплицы, в которых в тепле была надежно укрыта буйная молодая поросль. Пересадив некоторые растения стройными рядами, Сайхун ласково полил ростки.

Для более выносливых овощей предназначались грядки на открытом грунте; их делали в местах с природными укрытиями, чтобы защитить посад­ки от резких порывов ветра. Даосы размещали свои огородики между скаль­ными гребнями везде, где было достаточно света. Благодаря своей искренней решимости и тяжелому труду даосам удавалось разбивать крохотные поля, выращивая урожай, которым кормились многие монахи.

Несколько часов поработав с растениями, Сайхун отправился посмот­реть на рыбу. В небольших горных гротах с естественным освещением даосы устраивали деревянные садки, в которых содержали карпов и щук в разных стадиях развития, начиная от мальков и заканчивая взрослыми особями. Он обнаружил, что, как часто случается зимой, поверхность воды покрылась тонкой корочкой льда. Разбив ледок, Сайхун выловил форелей из садка, очис­тил его от грязи и водорослей, а заодно отрегулировал подачу воды через систему из бамбуковых труб. Потом он проверил, свободно ли втекает вода из источника в трубы. Возвратившись к своим мыслям, он принялся кормить рыб смесью из насекомых, зерна и мелко нарезанных грибов.

Карабкаясь по склону к храму, Сайхун вспомнил о машинах, которые начали понемногу появляться в крестьянских хозяйствах. Потом память под­сказала ему статьи о коллективизации и механизации в сельском хозяйстве, которые он писал, будучи членом правительства. Однако даже если бы мо­нахи и отнеслись благосклонно к подобному новшеству, они все равно не смогли бы позволить себе покупку техники. Для них мера труда оставалась сугубо человеческим понятием.

Работа давала потенциальное время для духовного роста. Даосы рабо­тали вместе с природой, но не против нее. Они брали у земли и отдавали ей, не допуская бессовестной эксплуатации кормилицы. Урожай, который они собирали, был не просто собиранием овощей и ловлей рыбы — это был урожай Дао. Погружая пальцы в мягкую землю, Сайхун погружался в Дао; каса­ясь водяных струй, он соприкасался с Дао; следуя временам года, он следовал пути Дао. Каждый момент таил в себе неожиданное просветление. Самореализация возникала не на молитвенном коврике, в алтаре или из священных текстов — это была часть жизни, дар жизни. Считать самореализацию чем-то отдельным от жизни было ошибкой. И монах мог заботиться о садках с ры­бой так же, как он заботился о преклонении перед богами.

В чистоте горного воздуха, честности тяжелого труда и спокойствии ме­дитации Сайхун нашел убежище, в котором можно было очиститься от земных помыслов. Может быть, на этот раз его беспокойство уже не вернется, и он сможет провести остаток своих дней в созерцании и послушании, разделяя обязанности других монахов.

Он вошел в Храм Трех Чистых. Там он выкупался в каменном бассейне л переоделся в чистое. Ледяная вода сделала пальцы совершенно нечувстви­тельными, но Сайхун слишком сосредоточился на своей священной обязан­ности, чтобы думать об этом. Он вошел в темное нутро храма. Ни с кем не здороваясь и не вступая в беседы, он встал в ряд, где уже выстроились десятки его собратьев. Дым от курившихся сандаловых благовоний мягко плыл по залу, тусклые огоньки свечей лишь подчеркивали мрак, окружавший позоло­ченную резьбу. За расшитыми шелковыми занавесями возвышались сидя­щие фигуры трех высших богов даосизма в натуральную величину. Каждый из богов восседал в собственном храме, который выглядел как отдельное здание внутри храмового зала. Сайхун все вспоминал, как ребенком он всегда боялся войти в храм. Божества казались живыми; они могли заговорить с ним, или пошевельнуться, или даже наказать за прегрешения. Он вспомнил это, потому что первобытный страх перед богами все еще жил в нем.

Он начал пение. Туман В Ущелье, одетый в яркий шелк, запевал, а Сай­хун и остальные монахи хором исполняли рефрен. Их молитва звучала почти как опера в музыкальном сопровождении колокольчиков, цимбал, тарелок и барабанов. Монашеский речитатив заставлял богов спускаться на землю, уравновешивал силы и, что важнее всего, — приводил человечество в равно­весие с силами природы и неба. Даосы утверждали, что без идущей от сердца преданности нельзя уравновесить зло и бороться с энтропией.

Сайхун пел от души: для него поклонение и преданность богам были крайне важны. Через форму священных текстов, через церемонию, когда было нужно стоять в освященном здании, он извлекал для подношения богам все лучшее, что было в нем. Он отдавал им не свои самые совершенные таланты, не искусность речи, но простую и честную сущность своей души.

Церемония продолжалась почти два часа. В конце Сайхун подошел к алтарю, опустился на колени в поклоне, затем поднялся, вновь преклонил колени. Так он проделал девять раз, простираясь перед божествами. Покончив с этим, он медленно попятился назад и развернулся, чтобы покинуть храм

Снаружи он почувствовал приближение вечерней прохлады. Он посмотрел на темнеющее небо, которое у горизонта полыхало закатным огнем, а над головой превращалось в перевернутую яму с чернильным мраком. Появились первые звезды. Выглянула луна. Она напоминала предводителя, за которым на горные вершины и глубокие каньоны ринулись полчища ледяного холода. Сайхун почувствовал озноб: пора было снова одеваться во все теплое

Осень была не за горами. Клены покрылись багрянцем, на высоких пиках появились пока маленькие снежные шапки. Он видел, как на окружающих Хуашань горах первый снег зазолотился в закатных лучах. Он знал, что вскоре ему предстоит подготовиться — когда горы покроются снегом, спуститься вниз будет невозможно. Стоит слегка поскользнуться — и он будет кувыркаться вниз не одну тысячу футов.

Он направился к кухне главного храма. Большая, тесно забитая всякой всячиной комната со свисающими с потолка пучками трав и горшками была едва ли не единственным теплым местом. Повара, обернув свои длинные волосы кусками ткани, спешили приготовить вечернюю трапезу. Некоторые из них стояли подле громадных котлов: взобравшись на кирпичную приступ­ку печи, они помешивали тушившиеся овощи. Другие быстро жарили клей­ковину и остальные овощи. Наконец, остальные присматривали за духовыми печами — в горах основной пищей считался хлеб, а не рис. Самые молодые помощники поддерживали огонь, подбрасывая дрова.

В одну руку Сайхун взял плошку с лапшой и овощами, держа в другой фонарь. Сегодня был религиозный праздник, и монахи не ели рыбу. Вечно голодному Сайхуну иногда казалось, что этих празднеств уж слишком много. В этот вечер он хотел вернуться в свою хижину и поесть в одиночестве. Он надеялся возобновить свои попытки через спокойствие и уединение. Почти ежедневно ему казалось, что ответ на вопрос учителя готов; но каждый раз наградой ему были либо мягкая насмешка, либо укоризна.

В лачуге стоял отчаянный холод. Он зажег масляный светильник и сло­жил дрова в бронзовую жаровню. Уже собравшись заняться едой, он почти с испугом заметил в дверях фигуру Великого Мастера. Сайхун поспешно опус­тился на колени. Великий Мастер, как всегда облаченный в безупречные чер­ные одежды, легко шагнул внутрь.

Какое-то время старый учитель стоял, не говоря ни слова. Долгие мгно­вения Сайхун чувствовал, что во всем мире нет вообще никого, кроме него самого. Он вдруг остро пожалел о том, что умер дед. Он так хотел, чтобы Великий Мастер более походил на его дедушку! Тогда в их отношениях было бы больше теплоты и нежности! Однако в храме роли учителя и ученика были строго определены.

Он даже не подозревал, насколько задумался; из забвения его вывел Ве­ликий Мастер, который наконец заговорил, прервав долгое молчание.

— Твоя судьба еще не завершилась, — объявил он, — Ты не должен искать ее здесь, в Китае. Отправляйся за океан.

Сайхуна изумила резкость в голосе учителя,

—Но Учитель, все, чего я хочу, — это служить вам, — произнес он.

—Пока что это невозможно. Ты должен выполнить свое предназначение.

Тогда я выполню его и быстро вернусь обратно, — тут же перебил Сайхун.

— Нет. Назад не возвращайся.
Сайхун молчал.

—Может быть, когда ты вернешься, меня здесь уже не будет, — добавил Великий Мастер.

—Что вы такое говорите? Почему это вас здесь не будет?

—Не спрашивай! Отправляйся выполнять свое предназначение.

—Но Учитель! В чем состоит мое задание? — в голосе молодого даоса послышалось отчаяние.

—Вот это ты и должен выяснить, — твердо заявил учитель. — Я знаю и вопрос, и ответ на него. Не возвращайся, пока не сможешь ответить мне.

С этими словами Великий Мастер развернулся и вышел.

Прошло несколько секунд, прежде чем Сайхун понял, что он так и сидит с раскрытым от изумления ртом. Ощутив внезапный порыв ярости, он под­хватил плошку с ужином и швырнул ее о стену. Потом гневно вскочил на ноги и принялся мерить хижину из угла в угол. Сайхун вынул из узла волос серебряную заколку и начал рассматривать ее.

Потом он одним ударом распахнул окно и швырнул серебряную булавку на склон горы.

Предыдущая статья:Глава восемнадцатая 16 страница Следующая статья:Глава тридцать первая 1 страница
page speed (0.0932 sec, direct)