Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | История

Севастопольская городская больница  Просмотрен 855

Работа в Севастополе оказалась нелёгким и последним этапом моей нейрохирургической деятельности.

Я - выпускник Одесского медицинского института, ещё раз подчеркиваю, - высококультурного высшего учебного заведения, и ученик украинской школы нейрохирургов, оказался здесь, где почти все врачи - выпускники Крымского мединститута, - "белой вороной". Многое, с чем мне доводилось сталкиваться в этой больнице и в здравоохранении города, казалось мне просто "пещерной" дикостью. Натыкаясь с первых дней на хамство, невежество и матерщину отдельных высокомерных "князьков" городской медицины, никак не мог понять:

Почему в этой больнице такая низкая культура?!

Впервые "познакомился" с севастопольской городской больницей №1 им. Н.И. Пирогова ещё в далёкие шестидесятые годы. На страницах самого популярного в то время журнала "Огонёк" была опубликована большая статья, посвящённая будням этой больницы. В ней было много цветных фотографий, иллюстрирующих деятельность её функциональных подразделений. И тогда меня поразила одна фотография с надписью: "Выписная комната".

Да! Оказывается, в те далёкие времена в лечебных учреждениях были специальные комнаты, в которых выписанных пациентов одевали в их чистую и выглаженную одежду.

Главным врачом больницы с 1963 до 1968 года была гинеколог Вера Семёновна Доломанова - женщина совсем маленького росточка, но очень волевая и энергичная. Главным хирургом в то время был прекрасный организатор здравоохранения Леонид Вуколович Бобылев - один из двух хирургов, выживших на Малой Земле.Второго, оставшегося в живых на той огненной земле, его коллегу - Валентина Ивановича Квашина, я хорошо знал. Он заведовал отоларингологическим отделением Кировоградской областной больницы, и наши отделения располагались на одном этаже.

При Вере Семеновне был период расцвета лечебно-профилактической и общественной деятельности больницы. В коллектив влилось много молодых врачей: травматологи, хирурги, анестезиологи и другие специалисты. В больнице была замечательная художественная самодеятельность и одна из лучших в Крыму волейбольная команда. Поскольку Доломанова страдала приступами головной боли, то с целью снятия приступа часто прибегала к употреблению кофеина, который никогда и нигде не считался наркотиком. Но, этим воспользовались врачи - подлецы во главе с хирургом Гольдфарбом Давидом Шаевичем, которым она часто "наступала" на их больные "мозоли".

"На свете - говорил Достоевский, - есть три рода подлецов: подлецы наивные, то есть убежденные, что их подлость есть высочайшее благородство, подлецы, стыдящиеся собственной подлости при непременном намерении все-таки ее докончить, и, наконец, просто чистокровные подлецы".

О бнаружив в её сейфе препарат кофеин, который она принимала при приступах головной боли, "чистокровные" подлецы оклеветали её, и, сделав из неё наркоманку, "растрезвонили" по всему городу. Она была вынуждена уехать из города. Представьте себе, - она от этого ничего не потеряла. Её приняли на должность областного акушера-гинеколога Ростовской области и ассистента кафедры гинекологии мединститута. Со временем она была награждена "Орденом Ленина". Об этом упоминаю, не преследуя никакой цели, а так, кое-кому в назидание, как "информация к размышлению".

Пятый день моей работы.... Присутствую в конференц-зале на клинико-анатомической параллели. Идет обсуждение летального случая в хирургическом отделении. Как обычно, вначале лечащий врач доложил историю болезни, а после патологоанатом - участник войны, инвалид, потерявший на фронте один глаз, стал зачитывать протокол вскрытия. Лечащему врачу, как мне показалось, довольно-таки приятной женщине, что-то "не понравилось" в его докладе... Она резко вскочила с места, протянула ему дулю, и во весь голос закричала:

- На! Циклоп! Застрелись!

Зал "загудел"... Услышав это, я обхватил голову руками, и склонил её на колени. Мне уже не хотелось никого видеть в этом зале, и присутствовать на этой конференции, вообще. Раньше и подумать не мог, что врач может себе такое позволить.

"О, Боже! В какой же дурдом попал"?! - подумал я.

После окончания конференции иду в мое отделение вместе с женщиной врачом-травматологом, оставшейся, по сей день, моим единственным верным и преданным другом.

- Скажите, и часто у вас бывают такие "научные" дискуссии? - спрашиваю её.

- Не удивляйтесь! Вы, я вижу, - человек интеллигентный! Ещё не такое увидите и услышите! Поэтому, начинайте привыкать, если хотите здесь работать! - ответила она.

Да! Довелось, и увидеть, и услышать всего. Но привыкнуть к этому никак не мог. Однажды иду по территории больницы с бывшей главным хирургом города Леокадией Сергеевной Сидоровой, и о чем-то увлеченно разговариваем. Вдруг слышу, позади кто-то кричит:

- Эй, ты! Курва македонская! Почему не здороваешься со мной?

Оглядываюсь, а это общепризнанный в городе "князёк", заведующий урологическим отделением - Вайнер так "ласково" обращается к моей попутчице. А вокруг полно народа: медперсонал, больные, родственники больных и посетители. Как-то в моем отделении больному потребовалась срочная консультация уролога, и я решил не звонить, а самому пойти в урологию, и пригласить любого врача. Зашел в их ординаторскую и прислонился к косяку двери. Как раз проводилась пятиминутка. Вайнер, вальяжно развалившись за столом, слушал доклад дежурного врача, и вдруг, вскочил и как закричит на него:

- Ты, пиз..а.! Что ты натворил?

Лечащий врач побледнел, понурил голову, и даже стал заикаться...

- Ну и дела?! Как же к такому бандитизму можно привыкнуть? - подумал я.

Прикрыв за собой дверь, удалился.

Но, и это ещё не все.

Однажды прохожу по коридору первого хирургического отделения и становлюсь свидетелем ужаснейшей картины. У самого начала коридора за столиком сидит молодая врач, и что-то пишет в истории болезни, а в противоположном конце длинного коридора из самой крайней палаты выходит хирург Давид Шаевич, о котором уже упоминал, и, сверкая полным ртом золотых коронок, кричит той женщине:

- Эй, ты! (называет её фамилию). Иди сюда, я сейчас тебя вы...бу!

Представляете себе, - на весь коридор!!! И это слышат и персонал, и больные, и родственники. А он, как ни в чем не бывало, покачивая, как утка, своей жирной попой, гордо "поковылял" по отделению.

Как можно допускать такое?! Это же настоящий бандитизм, творимый в стенах лечебного учреждения!

Октябрьские праздники. После демонстрации иду в мое отделение. Обхожу больных, поздравляю их с праздником, а после иду в отделение реанимации, которое располагается рядом. Там лежат двое больных, оперированных по поводу опухоли мозга. На нашем этаже находятся еще второе хирургическое и рентгенологическое отделения. И, вдруг, слышу, как на нашем этаже вдруг очень громко заиграл баян, и раздались песни и пляски. Это коллектив рентгенологического отделения отмечает праздник. На столах - водка, вина, разные закуски... Всем, кто там находится, "по фигу" до того, что рядом лежат тяжелые больные, и кто-то в трауре сидит у койки умирающего родного человека.

 

 

В праздничные дни и дни рождения подобные, длящиеся часами "гульбища", проводятся в этом отделении регулярно, из года в год. Но,

никто из администрации больницы и горздравотдела не посмел запретить такое безобразие. Потому, что там сидела "княгиня", которой было всё позволено.

 

 

 

 

 

Случись бы подобное в моем Кировограде, то такого руководителя с позором выгнали бы из областной больницы. А здесь, оказывается: таковы традиции!

В чужой монастырь, говорят, нельзя "влезать" со своим уставом! Но, простите, это уже в какой-то мере и мой "монастырь".

Меня утомили тяжкие будни и четырнадцать партийных поручений, которые отнимали все свободное от работы время, связывали по рукам и ногам и не позволяли основательно заниматься научной работой. Порой казалось, что эти "партийные поручения" раньше срока загонят меня в могилу. За время работы партийное бюро трижды "загоняло" меня в "Вечерний университет марксизма-ленинизма", так тогда называлась высшая партийная "бурса". Даже сейчас храню "красные дипломы" об окончании того, извините за выражение "университета". Они свидетельствуют о приобретенном мною высшем партийном образовании на факультетах "Атеизма", "Исторического материализма" и "Партийно-хозяйственного актива". Т.е. о том, что я получил "знания" по полному курсу тогдашней идеологической отравы. Сейчас трудно сосчитать, сколько было отобрано у меня вечеров, которые можно было с пользой посвятить научной работе или личной жизни.

Поражает "дробление" партийной организации больницы на мелкие "цеховые организации". В больнице насчитывалось шесть таких мелких парторганизаций, в которых никакой работы не проводилось, они существовали лишь формально.

Дошло до смешного: в рентгенологическом отделении три коммуниста, тоже создали свою партийную организацию.

 

 

 

Жутко устал от ежегодных отчетов на партсобраниях о работе руководимого мною нейрохирургического отделения, отчётов о работе возглавляемых мною комиссией, "самоотчётов" на партбюро больницы и протчая. Да еще и моральная подавленность от огромного количества получаемых мною выговоров. А их объявляли за всё. Например, за то, что медсестра поссорилась на коммунальной кухне с соседкой, из-за чего поступила "телега" из милиции, или мой врач Бронислав Малышев нагрубил родственникам больного, и по этому поводу поступила жалоба в горздравотдел. Реакция администрации больницы на все эти "телеги" была однообразной: "За низкий уровень воспитательной работы в коллективе на заведующего отделением наложено дисциплинарное взыскание". Как-то за один год у меня накопилось четыре выговора, что согласно КЗОТу, давало право администрации уволить меня с работы. Но, кто, же тогда оперировал бы нейрохирургических больных?

Расскажу об одной уникальнейшей операции, которую мне довелось сделать на первых порах работы в Севастополе. Я считаю её самой сложной и самой удачной в моей жизни.

Моей пациенткой была Тамара Р. - молодая женщина, помощник прокурора Магадана. Во время отдыха на природе, с сопки свалился на голову огромный камень и причинил ей тяжелейшую травму: "Открытый многооскольчатый перелом лобной кости с массивным повреждением мозгового вещества". Магаданский нейрохирург сделал всё, что положено в таких случаях для спасения жизни. Он удалил все костные отломки и нежизнеспособные участки мозгового вещества. В виду грубых расстройств дыхания вставил в дыхательное горло трахеотомическую трубку. Больше месяца больная находилась без сознания. В дальнейшем у неё появились тяжёлые общие эпилептические припадки, которые возникали по два-три раза в неделю, а то и чаще - по несколько раз в день. Позже её консультировали в нейрохирургических клиниках Новосибирска, Иркутска и Москвы, и везде было отказано в какой-либо операции. Летом 1975 года она приехала к своему брату в Севастополь, и они обратилась ко мне. Ее лицо было обезображенным: в правой лобной области был обширный "запавший" пульсирующий костный дефект. Отсутствовала почти вся правая половина лобной кости вместе с лобным бугром, надбровной дугой и верхней стенкой глазницы. Из-за этого у неё было опущено веко, а правое глазное яблоко сместилось глубоко в полость черепа. На шее был большой обезображивающий втянутый рубец. Было жутко смотреть на лицо этой молодой, прежде красивой женщины, и наблюдать её мучительные судорожные припадки. Я решил её оперировать. Для этого необходимо было изготовить сложный трансплантат, который, единым блоком, должен составлять лобную кость, лобный бугор, надбровную дугу и верхнюю стенку глазницы. Вначале я изготовил гипсовый оттиск костного дефекта, на котором дополнительно сформировал все вышеперечисленные анатомические образования. По слепку на заводе изготовили металлическую матрицу, с помощью которой при высокой температуре "выдавили" из плексигласа трансплантат. Больную стали готовить к операции. Однажды неожиданно меня вызывали в горздравотдел. В кабинете заведующего сидели брат больной - начальник одного из управлений горисполкома и главный хирург города, которого я хорошо знал раньше, когда он был главным нейрохирургом одной из областей Украины. Заведующий горздравом - небольшого роста, косоглазый, поэтому всегда было трудно понять, куда он смотрит - то ли на тебя, то ли куда-то в сторону? Чтобы подавить волю подчиненного собеседника и удерживать его в состоянии страха и скованности, он при беседе всегда разговаривал с ним адмиральским командным тоном.

- Что Вы хотите делать с Тамарой Р.? - процедил он сквозь зубы.

- Оперировать - спокойно отвечаю ему.

- Но, ей отказали делать операцию даже в Москве! Не слишком ли много Вы на себя берете? Вы уверены, что сделаете такую сложную операцию? - повышая тон, он воздел оба глаза в потолок.

Последняя его фраза здорово разозлила меня, и я ответил ему его же тоном:

- Да, уверен! Раньше мне доводилось делать подобные сложные операции. А чтобы заявлять так, как Вы себе позволяете, то надо быть хотя бы клиницистом!

Чиновник явно не ожидал от меня такой дерзости, ничего не ответил. Заёрзал на стуле, и не задавал никаких вопросов. Далее инициативу перехватил главный хирург (в дальнейшем буду называть его - "главный"):

- Вы будете оперировать со мной! Я ведь еще и нейрохирург!

Э-хе-хе! Каким он был нейрохирургом, на Украине не было секретом: областное нейрохирургическое отделение, которым он заведовал до переезда в Севастополь, по всем показателям считалось самым худшим в республике. И вот - операция. Мы работаем вдвоём с ординатором отделения, ныне покойным Брониславом Малышевым. Самым сложным этапом было удаление кожно-мозговых и оболочечно-мозговых рубцов, служивших причиной судорожных припадков. Всё шло нормально. И тут в зал зашёл "главный". После вчерашнего "перебора" у него был ужасный вид: ноги искали равновесия, а руки дрожали, будто у паркинсоника.

- Зачем Вы пришли? Идите-ка лучше отдохните! Ваша помощь нам не нужна, мы справимся сами. Да и оперировать с Вами, в таком как вы есть состоянии, - опасно.

Но "главный" был настроен решительно: он забрал у моего ассистента отсос, и оттолкнул его плечом в сторону. Отсос судорожно "задрожал" в его руке. Несколько раз он травмировал мелкие сосуды, и появлялось кровотечение, которое надо было останавливать. Я вновь и вновь прошу его отдать отсос ассистенту, но всё бесполезно. Не выдерживаю - прикрываю рану салфеткой, а сверху неё кладу свои ладони, и приостанавливаю операцию:

- Продолжать операцию с вами не буду! Прошу отдать отсос ассистенту!

Но и это не подействовало: он, пошатываясь, отрицательно помотал головой. Но, надо было продолжать операцию. И тут "главный" пошатнулся, и отсос "погрузился" глубоко в мозговое вещество.... Произошло тяжелейшее осложнение. Он "проткнул" отсосом желудочек мозга, и в рану хлынула мозговая жидкость. Я не сдержался, и, пусть простит меня, Господь Бог(!), впервые за все время работы не сдержался, произнёс громкие матерные слова в адрес "главного", и выгнал его из операционной. Понадобилось более двух часов для того, чтобы с помощью специальной губки "затампонировать" отверстие в желудочке мозга, и приостановить истечение мозговой жидкости. Огромный дефект твердой мозговой оболочки заместил лоскутом, взятым из широкой фасции бедра. Соответственно краям костного дефекта "подогнал" трансплантат, и прикрепил его к краям кости отдельными капроновыми стежками. В общей сложности операция продлилась более шести часов. Послеоперационный период протекал очень тяжело. Первые три дня после операции состояние пациентки было настолько тяжелым, что я даже утратил надежду, что она сможет выжить. Три дня не отходил от нее ни днем, ни ночью. Сделал еще одну небольшую операцию.

В боковой желудочек мозга ввел поливиниловый дренаж. Такой же дренаж ввел в спинномозговой канал, и стал круглосуточно промывать желудочковую систему мозга, удаляя из неё скопившуюся кровь. Больная медленно пошла на поправку.

За все это время "главный" лишь один раз посетил больную. Я не стал с ним разговаривать, поскольку тяжелое осложнение произошло по его вине. На восьмой день разрешил ей подниматься из постели и ходить. Больную перестали тревожить судорожные припадки. Постепенно, по мере уменьшения отека тканей, преображалось её лицо. Возвращалась прежняя красота. На прощанье, ещё удалил на шее обезображивающий кожный рубец. Рану ушил невидимым подкожным швом так, что осталась лишь еле заметная белесоватая полоска. Женщина была счастлива, а мы - довольны результатом нашей работы. Вернувшись в Магадан, Тамара посетила оперировавшего её нейрохирурга. Тот не узнал её, и стал расспрашивать, в какой зарубежной клинике Германии или Франции ей сделали такую чудесную операцию?

- В Севастополе! - ответила она.

- Завидую тому доктору, который Вас оперировал. Можно сделать тысячи сложных операций и обо всех забыть, а можно сделать только одну - такую, как сделали Вам, - и гордиться ею всю жизнь!

Вскоре она приступила к прежней работе. Через год мы опять встретились. Она чувствовала себя превосходно.

- Скажите, дорогой мой доктор, что я могу сделать для Вас в знак большой благодарности?

- Если, не дай Бог, оступлюсь, и судьба занесет меня в ваш Магадан, то стану просить Вас похлопотать, чтобы поместили в камеру южной стороны и убрали с окна козырёк! - пошутил я.

Она рассмеялась.

- А вообще-то, мне очень хочется ещё раз почитать чудесную книгу Юргена Товальда "Сто лет криминалистики".

Через месяц получаю бандероль, а в ней - эта книга с надписью на фальш-странице: "В.К.! Спасибо, дорогой мой человек!".

Вот так я получил "взятку". И не от кого-нибудь, а от самого помощника прокурора Магадана! Эх, досада! Во время моего переезда на другую квартиру эта книга кому-то очень понравилась. Мораль: принимать взятки от блюстителей порядка - великий грех!

Не помню, на второй или третий день после операции, ко мне приехал брат моей пациентки и предложил на несколько минут отлучиться, и поехать с ним. Мы подъехали к дому № 11 по ул. Дмитрия Ульянова, что вблизи древнего "Херсонеса" - в тихом спальном районе на берегу моря. Поднялись на третий этаж. Он открыл квартиру, и пригласил меня войти. Это была, хорошо обставленная мебелью, вполне жилая "ничейная" двухкомнатная квартира. Через её окна просматривалась "Карантинная бухта".

- Владимир Куприянович! Мне известно, что Вы снимаете квартиру. Поэтому переселяйтесь сюда, и живите, пока не получите собственного жилья..., - сказал он, и подал мне обычный почтовый конверт.

В нем находился ключ от квартиры. В то время подобные квартиры имели директора почти всех заводов и крупные городские чиновники. Я знал назначение таких квартир, и это вызывало у меня чувство отвращения к ним. Поэтому, с благодарностью за внимание, но за ненадобностью, вернул ему ключ.

Поскольку в его подчинении было огромное ремонтно-строительное управление, я попросил его помочь провести косметический ремонт моего отделения. И он помог. Учитывая, что для рабочих это была "левая" нагрузка, они долго тянули его. Оставалось побелить потолок, стены и покрасить панели в длинном коридоре, и эту работу мы решили закончить своими силами. Вместе с сестрой-хозяйкой надели маски и шапочки, залезли на деревянные "козлы", и за один день дважды побелили потолок и стены. Вслед за нами, наши девочки - санитарки и медсестры, покрасили панели. Отделение засверкало красотой. Все! Теперь в этом отделении будет приятно находиться больным, и нам - работать. В отделение стали сбегаться сотрудники из других отделений больницы, чтобы посмотреть: "Чего там такого натворили в нейрохирургии?!". Через несколько дней наше отделение "посетили" заведующий горздравом и главный врач больницы. Они были в восторге, а я нажил ещё нескольких недругов. Но, "пожить" в этом прекрасном помещении нам не довелось. Решением "главного" и начмеда в наше отделение вселилась "вайнеровская" урология, поскольку в его корпусе начался косметический ремонт, а наше отделение перевели в, провонявшийся мочой и пораженный грибком, урологический корпус. Спорить и что-то доказывать - было бесполезно. В том корпусе коллектив отделения "отмыл" от грязи несколько палат и операционную в одном крыле здания, перенёс туда койки и мебель, и мы продолжили работу. В другом крыле шел ремонт. Поэтому доводилось работать под постоянное сопровождение стука молотков и грохота пневмоперфоратора. Так мы прожили там два года. Урология вернулась в свой корпус. На её место "вселилась" травматология, а наше отделение было переведено в старый, еще дореволюционной постройки, корпус, в котором, как назло, демонтировали рентгенаппарат. Но, несмотря, ни на какие трудности, мы продолжали работать.

Вскоре получил двухкомнатную квартиру, которую сразу же разменял, и, таким образом, сделал жилье дочери - учительнице английского языка средней школы, у которой в то время уже было двое маленьких детей. В моей однокомнатной квартире не было ни ковра, ни приличной мебели, ни даже телевизора. Единственным богатством были редкие бесценные старинные (еще конца XIX века) книги из области медицины, специальная справочная и энциклопедическая литература, две пишущие машинки с русским и латинским шрифтом, рукописи, слайды, фотографии, чертежи и пр. бумаги.

Так жил простой советский нейрохирург, кандидат медицинских наук, который еще в начале врачебной деятельности, стоя на коленях перед тяжелобольным отцом, поклялся никогда не брать взяток, и, с запахом алкоголя или сигаретой во рту, не переступать порог палаты. Горжусь, что за период работы в системе советского здравоохранения, и участия в двух войнах, не нарушил ни одного пункта моей клятвы.

Требовать деньги за лечение онкологических или тяжелых обреченных нейрохирургических больных - это не грех Господний, а уголовное преступление. Считаю, что больных с острой хирургической патологией, пострадавших в катастрофах, и онкологических больных надо лечить бесплатно! И только бесплатно! Врачей, которые с таких больных берут деньги за лечение, считаю преступниками. Будь на то моя власть, я бы безжалостно отправлял таких "рвачей" в тюрьму, и лишал бы их права в дальнейшем практиковать. Но, прежде всего, отправил бы туда государственных чиновников, начиная с "мессии" - первого Президента Украины Блюм, Синкель Лейбы Макаровича (см: archive.mignews.com.ua/articles_print/ 46295. html), за то, что он и его окружение ограбили народ и создали для него такую жестокую систему здравоохранения. Мои суждения могут показаться кому-то слишком суровыми и жестокими. Но, как онкологический больной, инвалид первой группы, участник боевых действий, перенесший за последние четыре года семь операций, считаю, что имею полное право так заявлять.

Мне-то, не понаслышке известно, в какую сумму обходятся многочисленные обследования, операции и постоянное медикаментозное лечение. Я бы умер, если бы не было у меня друзей, которые оплачивали все мои поездки и лечение в клиниках России. Даже, испытывая физические страдания, каждый человек хочет жить...

Спустя три года, случай свёл меня с братом Тамары. На мой вопрос о здоровье сестрёнки тот с готовностью ответил:

- Тома просила передать Вам привет, а её спасителю - моему другу главному хирургу огромную благодарность! Это он своими золотыми руками сделал ей операцию, за которую не взялись даже в Москве!

От его слов у меня мурашки по спине пробежали. И я рассказал ему обо всем, как это происходило в действительности....

- А Вашему другу - "главному хирургу" передайте, что он - сволочь! Ничего другого о нем не скажу! - с чувством глубокой обиды, я развернулся и, даже не подав ему руки на прощанье, уехал.

Уверен, что он передал ему мои слова.

Текущий 1987 год принес много сюрпризов. За всю историю севастопольского здравоохранения я стал первым в городе врачом, награжденным бронзовой медалью ВДНХ СССР "За успехи в народном хозяйстве", "Дипломом третьей степени ВДНХ УССР", а также нагрудным знаком "Изобретатель СССР". Коллектив больницы выдвинул меня на звание "Заслуженный врач Украинской ССР". На меня был оформлен "Наградной лист", "согласован(!)" с райкомом партии и отправлен в наградной отдел горисполкома. Во время командировки в Киев установил тесные связи с кафедрами Киевского института усовершенствования врачей и клиниками института ортопедии и травматологии. В то время директор института травматологии Иван Владимирович Шумада предлагал мне должность главного врача института, но, в скромной форме, довелось отказаться. Уж очень страстно был влюблен в свою нейрохирургию.

По итогам социалистического соревнования руководимое мною нейрохирургическое отделение по всем показателям деятельности заняло первое место в городе. Меня переполняло чувство радости. Однако такого не бывает, чтобы всегда и везде было только хорошо.

Меня стали посещать нехорошие предчувствия. В хирургии, тем более в нейрохирургии, опасности и неудачи постоянно подстерегают на каждом шагу. Порой, даже не зависящее от хирурга осложнение, при желании, можно квалифицировать как преступление, со всеми вытекающими последствиями. Для этого не надо большого ума.

Такая беда случилась... Это произошло в субботу 24 октября 1987 года. Около 17:00 в наше отделение поступил шестилетний ребенок Костя А. с черепно-мозговой травмой, полученной при падении с дерева. Оказалось, что он еще и докторский ребенок. Его мать - врач городской санэпидстанции. В 21:00 я заступил на ночное дежурство, и первое, с чего начал, - осмотрел ребенка. История болезни, что в нашей практике встречается довольно редко, была описана очень грамотным дежурным травматологом - Олегом Ивановичем Нежидом. До сих пор уважаю этого замечательного человека, хорошего товарища и прекрасного специалиста. Он настолько подробно и грамотно все описал, что мне нечего было добавить. Кроме всего, в истории болезни он указал, что ребенок страдает аллергической реакцией на цитрусовые плоды. В листе назначений грамотно назначил лечение. И, вообще, всё было настолько грамотно изложено, будто историю болезни писал не травматолог, а высококвалифицированный нейрохирург. Ребенок был в сознании, адекватно реагировал на окружающую обстановку, не плакал, не стонал. Единственной жалобой у ребенка была незначительная головная боль. За ночь осматривал его четыре раза. Он спокойно спал, и лишь дважды просыпался по физиологическим надобностям. У него не было рвоты, температура тела не превышала 37,3 градуса. В ту ночь шел холодный осенний проливной дождь. В такую непогоду не стал транспортировать ребенка на рентгенографию черепа в другой лечебный корпус. Тряска на носилках, холод и проливной дождь могли осложнить состояние пациента. Кроме того, чисто из человеческих побуждений, мне было жаль гонять под дождем медперсонал. На основании многих симптомов, даже без рентгенограмм, было ясно, что у ребенка линейный перелом костей свода черепа и ушиб мозга без признаков сдавливания мозга, т.е. без парезов и параличей конечностей и других каких-либо опасных для жизни симптомов. Ввиду того, что состояние ребенка к утру нисколько не ухудшалось, я решил отсрочить рентгенологические исследования, и ограничился клиническим наблюдением в динамике. Учитывая, что ребенок страдает аллергией на цитрусовые плоды, вполне осознанно, воздержался от внутривенного вливания применяемых в таких случаях шаблонных растворов. Ограничился назначением холода на голову и покоя. Все мои наблюдения (по часам) надиктовал на магнитофонную ленту, поскольку в нашем отделении был диктофонный метод ведения медицинской документации. Утром опять осмотрел мальчика. Папа читал ему детскую книжку, а он, полусидя на папиной груди, внимательно слушал. Затем мальчик спросил меня, как скоро его выпишут. Я ответил, что таких "десантников" при хорошем их поведении, мы выписываем обычно через четыре-пять дней. Затем по-мужски мы пожали друг другу руки, и со спокойной душой ушел домой. Уходя, предупредил дежурный медперсонал, чтобы, в случае ухудшения состояния ребенка, обязательно вызвали меня. Со слов дежурных медсестер, до вечера ребенок находился в сознании и хорошем состоянии. У него уменьшилась головная боль, не было рвоты, хорошо ел, пил и вел себя так, как обычно ведут больные дети. В 21:00 на дежурство заступил ординатор Сергей Бражников, и стал "активно заниматься" ребенком. Он транспортировал его в перевязочную комнату и произвел диагностическую спинномозговую пункцию. Во время пункции ребенок был в сознании, он плакал, говорил, что ему очень больно, и умолял не делать ему никаких уколов. Спинномозговая жидкость, как это и должно быть при ушибе мозга, была окрашена кровью. Вполне понятно, что внутричерепное кровотечение уже давным-давно остановилось. Не ознакомившись с записью в истории болезни о том, что ребенок страдает аллергией на цитрусовые, он назначил капельное внутривенное вливание раствора, в состав которого входили: глютаминовая, аминокапроновая и аскорбиновая кислоты.

Ровно через 10 минут после начала вливания у ребенка развился судорожный эпилептический припадок. Это был результат аллергической реакции, которая спровоцировала отек мозга и судорожный припадок. Напомню: до пункции и внутривенного вливания ребенок был в хорошем состоянии. Он находился в сознании, температура тела была 37,1 градуса. Доктор заподозрил у ребенка внутричерепную гематому, хотя никаких клинических данных, указывающих на её наличие, - не было. У него возникло желание сделать ему операцию - трепанацию черепа. Не поставив меня, как заведующего отделением и старшего по опыту, в известность, в 3 часа ночи он взял ребенка на операционный стол. Во время операции, не обнаружив предполагаемой внутричерепной гематомы, стал "искать" ее внутри мозгового вещества, и толстой иглой-канюлей делать поисковые проколы мозга в разных направлениях. Но гематому так и не нашел. Операция закончилась в 4:00 утра. Ребенка доставили в палату в состоянии глубокой комы. В 8:00 утра, когда я осматривал ребенка, он уже находился в агональном состоянии, ртутный столбик градусника превышал метку 41-го градуса. Были резко выражены расстройства дыхания, и в моем присутствии, ребенок скончался. Замечу: за время моей многолетней нейрохирургической практики, это был первый случай, когда ребенок, доставленный в больницу в сознании, после операции умер. Наоборот, могу привести сотни примеров, когда, доставляемые в крайне тяжелом и безнадежном состоянии дети, после наших операций выживали. К счастью родителей и радости медперсонала, мы выписывали их из больницы без каких-либо серьёзных осложнений. На вскрытии трупа ребенка выяснилось, что один из проколов иглой-канюлей пришелся в зрительный бугор. Есть такое важное анатомическое образование мозга, контролирующее терморегуляцию организма. Этот участок мозга называют ещё "зоной физиологической недозволенности", поскольку "прикасаться" к нему - чрезвычайно опасно. Любая, даже самая незначительная травма этой области мозга может повлечь за собою смертельное осложнение - церебральную гипертермию.

Подстрекаемая "главным" и начмедом больницы по хирургической службе, мать ребенка сразу же написала письма во многие инстанции: Министерство здравоохранения СССР, ВАК Академии наук и Прокуратуру. В них она обвиняла не оперировавшего хирурга, а меня в том, что, якобы, моя пассивность привела к смерти ребенка. Началось следственное разбирательство. Ежедневные вызовы к следователю прокуратуры, у которого с каждым очередным посещением все больше и больше "разбухала" папка с надписью "Дело А. №...". Так продолжалось более месяца. Наконец, следователь заявил мне, что следствием не установлено состава преступления с моей стороны. Но, письма продолжали поступать. В них мать ребенка требовала лишить меня ученой степени, высшей категории, снять с должности заведующего отделением и судить. Видя такую сложную ситуацию, я попросил справку о том, что прокуратура занималась расследованием случая смерти ребенка А., шести лет, и состава преступления с моей стороны не установлено. В дальнейшем, будучи в Афганистане, эта справка мне здорово помогла, но об этом расскажу позже. С того злополучного дня я утратил душевный покой, нормальный сон, и "жил" на одном валидоле. Позже узнал, что мой Наградной лист на "Заслуженного врача" отправили в мусорную корзину. Его подлинно переписал, под свою фамилию, главный хирург. Но и это меня не волновало. По сей день, когда уже прошло больше половины века моего служения медицине считаю, что в то время хирурги работали не из-за наград. Их мало жаловали, хвалили и благодарили, зато часто ругали и наказывали. Заслуженные слова благодарности, почет и награды приходили к ним с большим опозданием, часто уже после их смерти. Они будто хищники, налетали на трупный запах. Такова судьба хирургов, да и не только их, но и других, особенно, талантливых и одарённых врачей. Раньше награждали людей труда: колхозников, рабочих фабрик и заводов и "высоких" руководителей. Правительство всегда рассматривало медицину наравне с химчисткой, сапожной или часовой мастерской, или банно-прачечным комбинатом. Т.е. "оно" считало медицину подразделением бесплатной сферы обслуживания.

К сожалению, такое "чиновничье" отношение к медицине мало чем изменилось и по сей день.

Незадолго до Нового 1988 года заказал две путевки на курсы первичной специализации по мануальной терапии, организованные на кафедре реабилитации, физиотерапии и врачебного контроля Киевского института усовершенствования врачей им. П.Л. Шупика, и вместе с моим коллегой Валерием Григоренко выехал в Киев. Это были первые курсы на Украине. Поскольку к тому времени мною был опубликован ряд научных трудов, и в медицинской литературе был уже известен как специалист мануальной медицины, то заведующий кафедрой предложил мне прочитать вводную лекцию об истории этого метода лечения. Эту лекцию, без всякой шпаргалки, с демонстрацией слайдов прочитал за четыре часа. Убедившись в том, что я достаточно знаю материал, заведующий кафедрой, ныне покойный профессор Леонид Евстафьевич Пелех, предложил мне читать и другие разделы согласно составленной мною программе. Охотно согласившись, в течение двух недель вычитал весь теоретический курс. После, еще в течение пяти дней, проводил практические занятия с курсантами. Однажды, при переполненной аудиторией, что яблоку некуда было упасть, поскольку многие слушатели сидели на ступеньках прохода, а некоторые даже на полу, профессор Пелех сказал: - У нас на кафедре уже есть замечательный доцент по курсу мануальной медицины (и назвал мою фамилию). - Переезжайте в Киев, и должность доцента кафедры Вам будет предоставлена.

Поблагодарив его, сказал, что предложение является неожиданным, и мне надо подумать.

За преподавание на курсе был освобожден от дальнейшего посещения занятий и сдачи экзамена. Таким образом, в числе курсантов, стал "официально" признанным и дипломированным специалистом мануальной медицины на Украине.

Предоставленные мне свободные дни решил использовать для поездки в Москву. Во Всесоюзном объединении "Союзздравэкспорт" узнал, что сроки моего вылета в Афганистан не изменены. В тот же день, поздней ночью, уехал к матери на Кировоградщину. После всего пережитого мне уже не хотелось видеть ни Севастополь, ни мою больницу, и, вообще, никого. Коллега Григоренко получил моё удостоверение об окончании курсов первичной специализации по мануальной терапии, которое давало мне право практиковать этот метод лечения. Но где-то в отделе кадров нашей больницы оно "затерялось" навсегда....

 

 

Предыдущая статья:Кировоградская областная больница Следующая статья:Профессор Лесницкая и её ученики
page speed (0.0262 sec, direct)