Всего на сайте:
282 тыс. 988 статей

Главная | История

Зима, 1921 год. Россия  Просмотрен 302

Устрашающе завывал ветер. Метель кружила так неистово, что казалось страшные демонические силы вырвались из оков, которые долгие века сдерживали их, и теперь выплескивали всю свою накопившуюся за время ярость. Деревья со стоном гнулись к земле, от сплошной снежной пелены нельзя было увидеть, что происходит в метре, пятидесятиградусный мороз больно обжигал лицо. Дмитрий в числе других тысяч арестантов уныло плелся против этого ошалелого ветра вперед, на лесоповал. Ноги и руки уже давно не чувствовали ничего, кроме доводящего до сумасшествия онемения, передвигаться с каждой минутой становилось все тяжелее, но стоило хоть кому-то замедлить шаг, как бдительная охрана накидывалась на этого несчастного и оглушительными побоями либо заставляла идти впереди всех, либо добивала окончательно. Здесь, в царстве бесправия и смерти, человеческая жизнь, если это жизнь арестанта, не значила ровным счетом ничего.

Дыхание перехватывало, но Волков упрямо шел по рыхлому снегу, утопая в нем по колено. До леса оставалось еще километра два. Какой-то человек незаметно от конвоя перебирался в сторону Волкова. По его блуждающему воспаленному взгляду трудно было догадаться, какие намерения таятся в его душе, но Дмитрию уже было все равно, друзей, кроме отца Феодосия среди этих людей больше нет, а врага он встретит лихо. Наконец, человек поравнялся с Дмитрием и пошел с ним в ногу. Мельком взглянув на него, Дмитрий узнал в нем Ивашку, еще совсем молодого парня, студента, которого посадили за нелестное высказывание в адрес современной власти и тех бедствий, которые они успели принести народу – донесли соседи. Ивашка тащил бремя статьи «контрреволюция» и угасал от отчаяния и многочисленных тягот день за днем.

- Эй, слышишь меня? – заговорщески прошептал Ивашка.

- Слышу, – устало, очень тихо, чтобы не услышал конвой, который запрещал всяческие разговоры между зэками, ответил Волков.

- У тебя какая статья?

- А какая разница? Все равно, либо расстреляют в скором времени, либо сгноят на лесоповале или других работах.

- Вот и я так думаю, нам, что так, что так смерть.

- Догадливый.

Мощный порыв ветра на миг лишил собеседников возможности дышать и чуть не свалил их в сугроб. Невероятным усилием воли они устояли. Отдышавшись Ивашка продолжил.

- Слушай, я бежать решил.

- И как ты планируешь это сделать, когда конвой следит за каждым шагом? – заинтересованно выпалил Волков, эта мысль жгла и его сердце, но самому решиться на этот шаг было страшновато.

- Я все продумал. Слушай! – срывающимся голосом: – Тут совершенно неожиданно я встретил человека, с которым был дружен на свободе. Он хорошо устроился тут и пообещал, что поможет бежать.

- Ерунда! – вспылил Дмитрий, и чуть было не привлек внимание конвоира. – Он сдать тебя хочет, а ты и ведешься!

- Нет, нет! – запричитал Ивашка, стараясь удержать Волкова, который, махнув рукой, и слушать больше ничего не хотел. – Стой же ты! Я доверяю этому человеку, он друг моего отца, такой, надежный. Ему можно доверять.

- Уверен? – в голосе Дмитрия зазвучали нотки надежды.

- Да на все сто!

- Ладно, выкладывай свой план, – продолжая пробираться сквозь сугробы, силясь не отстать от остальных, прокряхтел Волков.

- Ну, вот, другое дело! – обрадовался студент. – Значит так, сегодня мы трудимся здесь, на общих. А завтра нас направят в мастерскую, на заготовки хозяйственного инвентаря…

- С какой это стати? Туда же отправляют только блатных!

- Да с такой, говорю же тебе, встретил друга отца, он взялся помочь. Не перебивай. Так вот, путь до мастерской не близкий. Нам в охрану дадут двух молодцев, которые, глядя на наш тощий вид, вряд ли будут очень бдительны. Придется немного постараться… - Ивашка замялся, не зная, как объяснить.

- Да, понял я, не мычи тут.

- Нет, нет, убивать их мы не будем. Просто вырубим немножечко.

- Да и это я понял. Чай не садист какой, не то, что эти, – Дмитрий взглядом указал на следовавших позади строя конвоиров.

- Вот, двоих, я думаю, мы уложим, а там у мастерской должна ждать машина с одеждой и документами. Переоденемся, документы положим и выедем с территории, будто бы мы водители. Рискованно, конечно, но кто не рискует, тот…

- Тот и не живет. По рукам, – согласился с предложением Ивашки Дмитрий.

- Значит, до завтра?

- До завтра.

Ивашка шмыгнул носом, задорно подмигнул своему напарнику и скрылся в строю, дабы не привлекать больше внимание охранников.

Весь день, до глубокой ночи Дмитрий почти что не чувствовал холода и голода, он был погружен в мысли о предстоящем побеге. Огонек надежды, реальной надежды зажегся в его душе и давал силы передвигать ноги, терпеть, работать. Даже угрюмый охранник, который особенно приглядывал за Волковым отметил к вечеру:

- А этот сегодня в ударе. Хилый, хилый, а не сломишь. Вон как пашет, – обращаясь к остальным арестантам: – Эй, вы, быдло, смотрите, как нужно работать. Вот с него пример берите. Он сегодня добавочный паек получит. А вы свою баланду хлебайте, бездельники.

Сотни озлобленных глаз впились в Дмитрия. Но он не слышал, ни этой тирады охранника, ни замечал озлобления зэков, которым достаточно было любого слова, жеста, намека, чтобы вся ярость, которая в течение бесконечных дней, месяцев, лет накапливалась, как убийственный нагар, всполошилась в их сердцах.

Только за полночь зэки пришли в барак. Мерзлая одежда не согревала. В бараке, как всегда было жутко холодно, из многочисленных щелей дул пронизывающий ветер, по углам белел снег и ледяные сталактиты. Печку, разумеется, никто не топил, хотя она была, хоть и плохенькая, но дрова разворовало лагерное начальство, поэтому арестантам приходилось просто терпеть.

За всю эту ночь Дмитрий не сомкнул глаз, неотступная дума о грядущем лишала всяческого покоя и сна. Он старался представить разные ситуации, если вдруг что-то пойдет не так, если план нарушится, как он и Ивашка поступят, как сделать так, чтобы при любом раскладе, им удалось бежать.

Продумав несколько возможных вариантов событий, Волков вырубился перед самым рассветом.

Через час его уже расталкивали с грубой руганью и пинками. Пора выходить на работу.

Выбираться на мороз после сна совсем не хотелось. Снилась Франция, Мишель, весна. Пусть на несколько мгновений, но Дима вновь почувствовал себя счастливым, абсолютно счастливым человеком. А еще ему было тепло, и голода он совсем не чувствовал, и душа не болела от пережитого. Все плохое стерлось… но сейчас вновь обрело материальную форму.

- Че у тебя морда такая идиотская?! – озверело прохрипел один из конвоиров.

- Да, одурел уже, не видишь что ли? – ответил его напарник. – Как раз его сегодня вместе с этим… как его… Ершовым вызывали в мастерскую. Пусть лучше лопаты мастерят, а то на лесоповале от таких шизиков толку мало.

- Думаешь в мастерской от них толку больше будет?

- А мне то что? Мне на них плевать и размазать. Хоть там, хоть тут, все равно через месяц подохнут.

Переведя разговор на другую тему, охранники пошли прочь, а Дмитрий замер в радостном оцепененье: Ершов это была фамилии Ивашки. Не наврал. Побег состоится.

Как и условились, Дима и Ивашка под конвоем двух солдат направлялись к хоз. мастерской. Оба нарочно смотрели в землю, как бы смирившись со своим безвыходным положением, эдакие образцы кротости и терпения. На полпути к мастерской Ивашка громко кашлянул. Это был знак, о котором они договорились накануне, знак к бою. Разъяренным зверем кинулся Волков на одного, а Ивашка на другого солдата, и те, опешив, не ожидая такого стремительного налета, не успели дать отпор. Минуты три длилась схватка, в которой победила жажды жизни и свободы.

- Живые они, как думаешь? – тяжело дыша, протараторил Ершов.

- Мой живой, точно, я свои приемы знаю. А твой… - Дмитрий мельком осмотрел второго поверженного, - твой очнется через часок так. Пошли. Не будем терять время.

Беглецы ускорили шаг. Вот и мастерская. Прежде это черное, угрюмое здание вызывало у Волково одно лишь омерзение. Теперь оно было самым уютным и доброжелательным зданием в мире, маятником воли. Действительно, у мастерской стоял старенький грузовичок.

Ивашка на секунду замер, как бы нерешительности.

- Ну, чего застыл? – недовольно подтолкнул его вперед Волков.

- Да, так… ничего, – невнятно пролепетал Ивашка, сделал шаг и опять остановился.

- Трусишь что ли? – совсем вознегодовал Дмитрий.

- Нет… ты это… - Ершов поймал полный ненависти и бешенства взгляд. – Пойдем, пойдем, это я так, – и внезапно повысив голос почти до крика, выдохнул: – Да здравствует, советская власть!

- Ты чего мелишь, дурик? – потерял терпение Волков. Но не успел он задать следующий вопрос, как из машины вылетела группа вооруженных до зубов солдат. Они всё это время поджидали их, они знали о плане беглецов, знали, потому что сами же и предложили его Ершову, взяв парня, как наживку для более крупной рыбы, Волкова.

- Что это? – пораженно прошептал Дмитрий.

- Прости, прости меня! – заныл Ивашка: – У меня не было другого выхода.

Предательство. Как болезненно оно воспринимается непривыкшей к такому удару душой. Оставляя мощную пробоину, кровоточащую рану, оно уже никогда не дает человеку жить той спокойной, счастливой жизнью, когда он мог доверять окружающим, видеть солнце, замечать добро. Подкошенный предательством человек навсегда остается затравленным, пуганым зверем, который в любую минуту настороже и ждет подвоха от каждого.

 

83.

 

Ну, а что там с восстанием? Оно пока что шло полным ходом и не собиралось сворачиваться. Но! В феврале губчека решила взяться за это дело серьезно. Поняв, что от бывшего руководства толку ноль, на высокие должности были поставлены новые люди, жестокие, хитрые, изворотливые, с мертвой хваткой, вырваться из которой невозможно. Председателем Тамбовской губчека становится Михаил Антонов, ему помогает Владимир Антонов-Овсеенко. Парадокс или насмешка судьбы, что в борьбу против повстанца Александра Антонова выходят сразу два чекиста с такой же фамилией.

Михаил Антонов в первые же дни своей работы на новом месте, полностью меняет весь ход действий. Пронаблюдав за вялыми попытками своих коллег смести повстанцев и, придя от увиденного в бешенство, он пишет в Москву, секретарю ЦК Н.Н. Крестинскому: «Сообщаем: губчека сейчас совершенно недееспособна и ненадежна. Мобилизация местных сил не поможет. Просим немедленно командировать… в распоряжение предгубчека полный состав губчека, подобранный из испытанных работников». [106]

С момента отправки этой телеграммы в народном восстании намечается существенный перелом, крах надежд и стремлений. Все силы ЧК были направлены на ликвидацию повстанцев. Если прежде новое советское правительство не относилось к восстанию серьезно, будучи уверенным, что оно не продержится и одного месяца, то теперь, остервенев, руководствовалось любыми методами, в особенности подлыми, чтобы добиться своей цели. И, как и обычно, основным методом был банальный обман.

В марте 1921 года комиссию ВЦИК осенило, и она составляет обращение ко всем участникам восстания:

«Граждане крестьяне.

Советская власть строго карает подстрекателей и вожаков бандитских шаек, но она милостива к трудовым крестьянам, втянутым по неразумению или обманом в это разбойное дело.

Рядовые участники бандитских шаек, которые являются добровольно и с оружием в штаб красных войск, получают полное прощение, те из них, кто являются дезертирами, будут отправлены в Красную Армию без всякого наказания, остальные будут отпущены по домам на честное крестьянское слово. (!)

Вожаки и подстрекатели, если явятся добровольно и принесут чистосердечное раскаяние, будут преданы гласному суду, но без применений высшей меры наказания; причем суду предложено применять в самых широких размерах условное осуждение (!), т.е. отпускать на свободу с указанием, что если совершит новый проступок, то будет взыскано вдвое.

Разграбленное в советских хозяйствах и кооперативах народное имущество должно быть возвращено. (!)

Срок явки и возврата имущества – до 5 апреля 1921 года». [107]

Давайте вдумаемся в эти слова, разберем их подробнее. С первого взгляда, общий фон постановления наводит на оптимистичные мысли. Ура! Правительство оказалось добреньким, оно простило, оно зовет в свои ряды. Можно не воевать, можно просто жить, да радоваться новому Божьему дню. Только!.. Можно ли поверить, что люди будут отпущены по домам, без всякого наказания, а вожаки восстания с возможностью условного осуждения, когда при ленинском правительстве пыткам подвергались даже малые дети, а уж что говорить за недовольных? Кто организовывал концлагеря и ратовал за захват заложников?

Вспомним многочисленные случаи, когда повстанцы на далеком берегу вдруг сносили лавиной какой-нибудь большевистский пункт, то на его родном берегу начинались садистские убийства всего семейства, начиная от стариков инвалидов, заканчивая грудными детьми. Эта практика применялась достаточно широко. Не удивительно, что после на долгие, долгие годы прежде сильный, единый, великий русский народ вообще потерял эту искру свободолюбия и поиска правды, привыкнув всегда молчать и всегда терпеть, чтобы ни случилось. Восемьдесят лет люди ходили с транспарантами с восхвалением режима и пели восторженные песни во славу Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева, Черненко, Андропова, Горбачева… Лишь бы эти Ленины, Сталины, Хрущевы, Брежневы, Черненко, Андроповы, Горбачевы не мстили за то, что их осыпали меньшим золотым потоком славы и хвалы, чем их предшественников.

Кстати, после восстаний 20-х гг. правительство взялось и за уничтожение деревни, что и привело к разрозненности русского общества. Ведь в большом городе все чужие, никому ни до кого нет дела, а деревни жили, как одна сплоченная семья, дружная семья.

Идем дальше. В постановление особый упор делается на возвращение имущества в колхозы. Здесь подчеркивается «разграбленное в советских хозяйствах», то есть люди просто забрали своих же курочек, коровок, которые жили с ними до революции всегда, и которые теперь загибались в этих совхозах, колхозах. Крестьяне, всю жизнь проработавшие на земле, не могли видеть, как лошади лысеют от голода и холода, как бычки околевают просто потому, что новой власти плевать на всех и вся, а поставленные на должность председателей люди то ли умышленно, то ли по невероятной тупости делают всё, что приводит к катастрофическим последствиям.

Уже упоминалось гниение зерна в период массового голода. Исходя из всего этого, можно сделать вывод: возвращать разграбленное – отдавать свое грабителям.

А теперь главное. Конечно же, прочитав это постановление, повстанцы бесконечной вереницей потянулись к пунктам коммунистов, оставляя своих командиров в отчаянии хвататься за голову и пускать себе пулю в лоб, потому как иного выхода не было. Но было ли обещанное прощение и разговоры по душам?.. Эх, люди, люди. Наивные, доверчивые, привыкшие верить на слово, жаждущие мира и покоя. В лучшем случае они были отправлены в Соловки, где и встретили свой конец, в худшем – встретили конец еще быстрее. Только единицы, подписавшие документ о «сотрудничестве с властью», то есть надевшие на себя ярмо стукачей и подстрекателей, остались жить. Но стоит ли жить с клеймом такого позора? Ведь после с каждого из нас спросится за мысли, слова и дела…

Те, кто подписал документ, были вновь засланы в ряды повстанцев, которые, хоть и изрядно поредели, но еще продолжали свою вооруженную борьбу. Эти люди получили приказ от красных демобилизовать силы Антоновских армий и провести мощную полит агитацию. Эта акция сработала еще эффективней, чем пресловутое постановление. Опять потянулась вереница к дверям сельсоветов, а потом она же на далекие берега Соловков, царства Смерти. От восстания не осталось почти ничего. Александр Антонов отдает приказ сворачивать на неопределенный срок какие-либо боевые действия и уводит людей в леса, в другие области, пряча их и прячась сам. На оставшихся, самых стойких объявлена охота. По их следам спущена свора гончих псов.

 

84.

 

Но мы совсем забыли про Ваську, шустрого, доброго мальчишку, сына убитого в первом восстании Александра Авдеева, внука не выдержавшей кощунства новой власти Клавдии Петровны, умершей от разрыва сердца.

Мальчик с трудом пытался освоиться на новом месте. От кратких раздражительных реплик Марины Константиновны, сестры его отца, Александра, Васька понял, что домой ему уже не вернуться никогда, отец пал на поле боя.

Тяжело переживал эту новость Вася, но изменить что-либо в этом жестоком мире не мог. С Мариной общего языка ему так и не удалось найти, она целыми днями пропадала на работе, иногда приходя навеселе, и в такие минуты становилась особенно нервной, озлобленной, обвиняя несчастного ребенка во всех грехах и, в первую очередь в том, что из-за него ей приходится ставить крест на своей личной жизни.

Вася испуганно забивался в какой-нибудь угол и ждал, когда эта чужая, безразличная к его горю женщина, вновь уйдет на работу, и тогда он сможет вздохнуть свободнее и подумать о своем будущем. Ему недавно исполнилось семь лет. Но что он видел в своей жизни? Да, прежде рядом был отец, была бабушка, которая пыталась заменить давно погибшую маму, были друзья. А теперь?.. Теперь все дни парнишки стали калейдоскопом бесконечных страхов, пустоты и одиночества.

Единственным развлечением Васьки было смотреть в окно, наблюдая за толпами суетливых прохожих и следить, как загораются огоньки в чужих квартирах с наступлением ночи.

Но не всегда он мог погружаться в это свое созерцание: в редкие дни Марина, вспоминая о своем долге опекуна, бралась за обучение и воспитание ребенка, но эти мучительные выгулы и жесткое вдалбливание знаний, не приносили должных результатов, отчего женщина снова впадала в свое презрительно-брезгливое состояние, убеждаясь, что «с этого ребенка толку не будет». А на самом деле, ему всего-то и нужно было, немного любви, тепла и понимания. Но ждать этого было глупо…

В тот вечер Марина пришла раньше обычного. Васька по обычаю забился в своей комнатке, чтобы не выводить ее из терпения, ведь после работы она, уставшая и всегда всем недовольная, была больше похожа на фурию, чем на родную тетку.

Но сегодня она пришла какая-то другая, непохожая на себя: потерянная, запутавшаяся в хаосе своих мыслей, женщина, то и дело негодующе-просительно всплескивала руками, и испуганно озиралась, будто бы боясь, что кто-то услышит, увидит ее возмущение. Возмущение не на Ваську и даже не на свою неудавшуюся жизнь. Что-то произошло из ряда вон выходящее, что сильно озадачило ее, заставив даже такую железную женщину трепетать, как осиновый лист.

Васька осторожно наблюдал за Мариной, та ходила из угла в угол, как тигр в клетке, и мальчик, наверное, впервые за все время, какое он жил у нее, пожалел тетку, ведь она выглядела такой несчастной, готовой вот-вот расплакаться, как маленькая девочка.

В дверь неожиданно громко постучали. Марина на мгновение застыла, не зная, открывать или претвориться глухонемой, но стук повторился, и женщина все же не смогла устоять перед этой магией необходимостью открывать дверь по первому требованию кого-то, стоящего по ту сторону порога. Марина Константиновна была готова ко всему, и потому, когда она увидела на пороге своего дома свою давнюю подругу, Зою Александровну, тоже работающую в педагогической среде, то не сразу поняла, что это она.

- Константиновна, чего застыла, как не родная? – воскликнула та, удивленная таким приемом.

- Прости, прости, - запричитала Марина, - просто у меня был очень тяжелый день, и я, если честно, плохо соображаю, что происходит вокруг. Да я вообще не понимаю что творится сейчас вокруг! – закончила она свою речь на повышенной ноте.

- Да что случилось, подруга? – заинтересованно протараторила Зоя, по-хозяйски войдя в комнату, она по-дружески махнула юркнувшему к себе в комнату Ваське, и деловито уселась в кресло.

Марина замялась, не зная, делиться ли ей с подругой своей страшной тайной или лучше промолчать.

- Ну, ну, выкладывай, я же вижу, что сама не своя совсем.

- Представляешь, Зой, - медленно, как бы собираясь с мыслями, начала Марина, - у нас тут такие перемены нехорошие назревают, что я даже не знаю, как и сказать.

- Ну, не томи, выкладывай! – Зою уже терзало любопытство, ее маленькие серые глазки бегали из стороны в сторону, не в силах сфокусироваться на какой-то одной точке.

- Ты слышала, наверное, что нам, педагогам дан приказ с верхов всячески поддерживать любые новые веяния, в особенности, построенные на психоанализе Зигмунта Фрейда?

- Да, что-то такое слышала. А этот Зигмунт тот еще фрукт, читала его работы в переводе?

- Вот именно… что читала. И долго пребывала в шоке… На мой взгляд у этого человека явно что-то с головой, нормальный бы такого не писал, ну у них там, в Германии всегда были разные отклонения… Но вот чтобы эти отклонения перенимали теперь мы! Да еще и в отношении детей! Зой, я конечно, не святая, далеко не святая, и повидала на своем веку многое, я думала, что меня уже ничем не проймешь, да и молодость у меня была лихая, но от такого даже у меня, с моими стальными нервами волосы встали дыбом.

Представляешь, сейчас по указу высшего руководства создается некий дом-лаборатория, под руководством некой Веры Шмидт, в котором… мне даже произнести это стыдно! В котором будет проводиться, как они это называют «свободное половое развитие детей»![108] [109] Что там будет твориться, ты сама можешь себе представить! Мне довелось присутствовать на нескольких конференциях, посвященных этому вопросу. Зоя! Это же сумасшедшие люди, извращенцы! Как?! Как такое можно было вообще допустить?!!! Все, еще не растерявшие разум и совесть педагоги в ужасе, но большинство из них боятся высказать свое мнение, зная, как Владимир Ильич увлечен трудами этого самого Зимунта Фрейда. И что он в нем нашел?!

И самое поганое, Зоя, это то, что меня, как амбициозного педагогического работника, направляют в Москву, чтобы работать в этом проклятом доме-лаборатории! Я не смогу. Это же кощунственно! Что они хотят сделать с нашими детьми?! Ведь из них потом вырастут уроды!!! О, Зоя!

Зоя сидела молча, задумчиво во время этой гневной речи. Она старалась не смотреть на подругу и демонстративно разглядывала узоры на ковре.

- Ну, что я могу сказать на это, - наконец, вынесла свой вердикт Зоя, - быть может, ты что-то не так поняла. Во всяком случае, там, наверху ведь не дураки сидят все-таки, они-то знают, что делают…. Может в этом есть какой-то смысл…

- Да что ты такое говоришь?! Какой смысл? Чтобы воспитатели ломали психику малышам?! Ты сама, ты сама бывала на этих «психологических» показных уроках?! Зоя!!! Да такого кошмара я и в страшном сне представить не могла! Ты видела их глаза, этих поклонников этого вонючего психоанализа?! Да это же глаза маньяков! Как они смотрят на несчастных детишек, которых уже и детьми нельзя назвать, потому как знают уже всё то, чего им и знать недопустимо еще! А что они вытворяют! И ведь уже нет стыда никакого. Никакого!!! А эти скоты хохочут, глядя на всё это и записывают в свои гнилые дневнички!!!

А ты видела саму эту Шмидт? Какие у нее темные синяки под глазами, какой блуждающий взгляд, у психически здорового человека не бывает такого взгляда. Бедный, несчастный ее сын! На этом пятилетнем малыше она отрабатывает всё свое безумие! Представляешь, она ему уже в три года рассказала всё в мельчайших подробностях, как он появился на свет, то есть весь процесс «от» и «до»! Представляешь, какой кошмар в его голове творится теперь? Он всем и вся рассказывает, как образовался и как появился, только, конечно, его детская фантазия дорисовала образ до невозможного, а эта тварь беснуется, веселится, забавляясь тем, что натворила!

Я не могу, не могу, не могу этого видеть, знать, что такое происходит, и не иметь возможности сделать ничего, ничего, ничего!!! Надо хоть Ваську куда-нибудь в безопасное место перепрятать, а то еще и его загребут, для своих диких экспериментов, все-таки хороший мальчишка, правда я ему так любви и не смогла подарить из-за моего характера ведьминского!

Зоя по-прежнему молчала. Когда в комнате повисла долгая, болезненная пауза, она резко поднялась:

- Да, подруга, удивила ты меня, огорошила. Ну, ты держись, что-нибудь, глядишь, придумается. Я пойду, мне пора, дети голодные. Всего хорошего тебе.

Марина, все еще пребывая в пространственном состоянии отчаяния и негодования, не вслушалась в странные интонации Зои Александровны, и дружелюбно проводила ее до порога. Дверь за ней закрылась, и, оставшись одна со своим горем, Мария расплакалась. Рыдала с надрывом, как никогда в жизни, она долго, пока Васька не подошел к ней и не погладил по голове:

- Не плачь, не плачь, тетя.

Марина впервые в жизни обняла мальчика, как родного, продолжая отчаянно плакать.

 

85.

 

Но куда же пошла Зоя, выйдя от Марины? Домой, к детям? Нет. Она направилась совсем в другую сторону, на конспиративную квартиру местного ЧК, где была завербована осведомителем. Постучав условным стуком, два длинных и три коротких, она вошла внутрь.

В темном коридоре на нее вопросительно смотрел неприятного вида человек. На вид ему было лет шестьдесят, хотя на самом деле ему не исполнилось и сорока: одутловатые щеки свисали неэстетичным мешком, крупная бородавка на мясистом подбородке подчеркивала непривлекательность этого лица, кустистые, рыжие брови, сросшиеся на переносице дополняли этот образ эдакого Бармалея.

- Доброго здоровьеца, Владимир Ефимыч! – льстиво залепетала Зоя. – Я принесла новую информацию. Вот есть у меня подруга… то есть не подруга вовсе, так, работаем в одном учреждении, она чуть повыше стоит, я пониже… но я не об этом. В общем, она очень нелестно высказывалась о трудах Веры Шмидт, поставленной во главе нового педагогического течения высшим руководством нашей великой Родины! Она раскритиковала в пух и прах гениального Зигмунта Фрейда, и с сомнением отозвалась о нашем мудрейшем вожде пролетариата, вожде мировой революции, Владимире Ильиче Ленине, будто бы он ошибся, увлекшись трудами Фрейда.

- Как фамилия подруги-то? – коротко прогнусавил чекист.

- Авдеева. Марина Константиновна. Проживает по адресу, улица Революции, дом пять, квартира восемь. Там еще мальчонка с ней проживает… кажется, сын одного из повстанцев, которого наша славная красная армия заслуженно расстреляла пару лет назад.

- Благодарю за информацию. Вы можете идти.

- Это вам спасибо за то, что вы делаете, за ту опасную работу, на которой не бережете себя…

Зоя говорила еще долго и могла говорить бесконечно, но чекист не стал тратить свое время на выслушивание лицемерено-льстивых хвалебных од глупой женщины и попросту захлопнул дверь прямо перед ее носом. Вздрогнув от неожиданности, она еще несколько минут постояла на пороге, не веря своим глазам, она-то была уверена, что за столь ценную информацию ее осыплют почестями и благодарностями. Но это Зоя не получила. Печально вздохнув, женщина пошла домой, к голодным детям. Иуда нового времени. Во все века были, есть, и, наверное, будут такие…

Марина Константиновна не заметила, как уснула. Тревожный, поверхностный сон рождал массу всевозможных ужасных картин: мелькали демоничекие, искаженные пороком и недобрыми страстями лица увиденных ею недавно людей, точнее… зверей, жутким веером кружились замученные мордашки детей, которые внезапно превращались в тех, первых, которые и стали носителями зла. В холодном поту Марина проснулась.

Уже было совсем темно, за окном чернела мартовская звездная ночь. Васька прикорнул рядышком, по его умиротворенному лицу можно было предположить, что ему в отличии от Марины, снилось что-то светлое и радужное. «Пусть хоть во сне ему будет спокойно», удивившись своей внезапно проявившейся материнской нежности, подумала Мария, укутав теплым одеялом мальчонку.

Видимо, ей нужна была такая встряска, которая заставила бы переоценить весь мир и себя в нем, посмотрев на окружающие вещи, на людей другими глазами. Марина зажгла свечу и пошла на кухню, поставить чайник на огнь.

Засмотревшись на синий цветок газового пламени в горелке, Марина не сразу услышала, что кто-то грубо тарабанит в дверь.

- Кого еще принесла нелегкая? – негодующе воскликнула женщина, меньше всего ей сейчас хотелось видеть кого бы то ни было. – Зоя что-то забыла что ли… А вдруг…

От страшной мысли подкосились ноги, и она поняла, что лучше затаиться, не открывать. Ведь она может легко не услышать, может быть, у нее крепкий сон, зачем же бежать открыть дверь каждому нежданному гостю? Марина выключила огонь и замерла у стенки, мысленно хваля Ваську, что тот также мирно спал и не производил ненужного шума, как было бы, если бы он проснулся и испугался. Стук в дверь продолжался и становился всё настойчивей. Кто-то по ту сторону двери прокричал зычным голосом:

- Гражданка Авдеева, открывайте, это милиция, нам нужно поговорить с вами, просто поговорить.

Марина не шевелилась, присев на всякий случай, чтобы ее тень не было видно в окне. В дверь продолжали бить, но уже ногами, похоже, некто решил выбить ее. Удар, еще более сильный удар… и дверь с жалобным стоном слетела с петель. Проснулся Васька и юрким котенком спрыгнув с дивана, забился под стол. В дом вломилась группа из «работников» ЧК, позади их семенила Зоя. Споткнувшись в темноте комнаты о стоявший в коридоре стул, один из чекистов грязно выругался и сплюнул на пол. Обшарив карманы и найдя спички, он зажег одну из них, чтобы осмотреться.

- А у меня как раз свечка есть, как раз в магазин ходила покупать. Товарищ возьмите, пожалуйста.

Зоя угодливо протянула свечу, которая в напряженном молчании заискрилась, задымила и засияла ясным пламенем, озарив всю комнату. Скрываться более не было смысла. Марина вышла навстречу нежданным гостям, стараясь из всех своих сил держаться уверенно, ведь она же ни в чем не виновата, это они преступники, а не она!

- Что вам нужно в такой поздний час? По какому праву вы выбили мне дверь?! – повышая голос, накинулась она. – А ты, подруга, что тут забыла?

Зоя мерзко захихикала и спряталась за спину чекиста, тот в свою очередь вышел вперед и оборвал напор Марины.

- Вы арестованы, и не советую тут разводить мышиную возню, только хуже будет!

- С какой стати вы меня арестовываете? Я ничего не украла, никого не убила. Вон, воры, да убийцы по улицам ходят преспокойненько, людей в переулках грабят, избивают, так тут вы смотрите на происходящее спокойно. Никуда я с вами, бандитами, не пойду.

Марина быстро схватила скалку, которая случайно подвернулась ей под руку, и угрожающе замахнулась и на Зою, и на трех мужиков милиционеров, в особенности, на первого, главного, обрюзгшего громилу, вызывающего всем своим видом стойкое отвращение. Но неожиданно скалка была выбита из рук Марины мощным ударом, следующий удар пришелся ей в лицо, отчего она упала на пол, как подкошенная. На помощь тетке выбежал Васька, но, как и два года назад, когда произвол новой власти творился в родной деревне, мальчонка был отброшен, как кутенок в сторону с такой остервенелой силой и безжалостностью, что он, ударившись о косяк стены, на минуту потерял сознание.

- Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности. И свидетели имеются, – заявил чекист. – Так что отпирательства бессмысленны.

- Но это же невероятно! Я ни в чем не виновата!

- В суде разберутся, кто виноват.

Ошеломленную Марину вытолкнули из ее собственного дома под ругань и насмешки. Она поняла, что назад уже вряд ли вернется. Блуждающий полубезумный взгляд скользнул вдоль комнаты и пересекся с напуганными глазенками Васьки.

- А что с ним, с мальчиком будет? Кто о нем позаботится?

- Государство о нем позаботится, – бросил чекист, пнув Марину для придания ей скорости.

Спустя минуту шаги и ругань стихла. На улице взвизгнули тормоза автомобиля, и вскоре повисла мертвая тишина, только пару раз тихонько приоткрылись соседские двери, и оттуда высунулись любопытные носы соседок, поутру им будет, о чем посудачить. Васька просидел на полу до рассвета, беззвучно плача от непосильного, недетского горя.

Часы пробили девять. В общем коридоре, то и дело слышалось движение: это соседки, желая узнать побольше, бесцеремонно заглядывали внутрь квартиры, боясь перешагнуть порог проклятых... Одна из них, увидев через проем выбитой двери скорчившегося на полу Ваську, крикнула:

- Что Васька, посадили тетку твою! Теперь тебя в колонию, как ее родственника. Не повезло же тебе с родней-то!

Казалось бы, прошла бы себе мимо, раз совести не хватало на поддержку, защиту и помощь. Но нет же, есть такой род людей, которые не могут удержаться, чтобы не дать дополнительную пощечину поверженному, несчастному человеку. Они от этого получают какое-то садистское удовольствие, самореализуясь за счет чужой беды.

Разумеется, через некоторое время Провидение вознаградит каждого по делам его, и этим соседкам, чекистам и прочим всё вернется бумерангом, да так бахнет, что мало не покажется. Но это через неделю, через месяц, год, быть может, даже десятилетие, а пока они уверены в собственной безнаказанности и в том, что будут живы да здоровы всегда, что никогда заслуженная кара не постигнет их…

Соседка самодовольно вскинула голову и посеменила на улицу. Она была настолько заинтригована событиями минувшей ночи и погружена в свои мысли, что совсем не заметила мотка толстого провода, который строители забыли убрать по запарке. Запутавшись в нем и не рассчитав силы при падении, она рухнула всем своим немалым весом, и так неудачно, что сломала себе шею. Мимо проходили люди, такие же ожесточенные революцией, гражданской войной и голодом, безразличные ко всем и ко всему, чужие. Никто не помог ей, хотя она кричала, как недорезанный поросенок, а потом уже не могла и кричать. А люди думали, что какая-то пьяница опять разлеглась по середине дороги и мешает общественному покою.

Спустя пять часов лежания на мокром мартовском снеге, со сломанной шеей, тетка померла. Только вряд ли ее приняли в Раю, скорее всего ее уже поджидали в другом пункте назначения…

Когда день клонился к вечеру, в квартиру Марины Константиновны нагрянула комиссия. Обеспокоенность Марины на счет судьбы Васьки дала еще один повод врагам поиздеваться. Ваську было решено определить в детскую колонию, ведь детям врагов народа, арестованных по статье «контрреволюция» или аналогичным статьям, не было места среди советского общества, они выжигались, как сорняки в поле, и после таких пожарищ оставались одни дымящиеся пепелища.

Грузная баба, нахально вошедшая в дом сразу не понравилась Ваське, от нее прямо веяло какой-то всеобъемлющей ненавистью и грубостью. Первое впечатление оказалось правдивым. Увидев мальчонку, забившегося под стол, она резко протянула свои мясистые руки, выковорив его оттуда с такой скоростью, что он не успел даже увернуться. Схватив его до боли сильно за руку, она потащила Васю к выходу, и как ни упирался мальчик, он не мог вырываться из этих цепких клещей.

Подведя к служебной машине, ребенка, словно вещь забросили внутрь, в отделение с решетками на окнах, и спустя пару мгновений автомобиль резво подрыгивая на кочках и рытвинах, понесся в сторону детской колонии. Вцепившись ручонками в ненавистные решетки, Вася пытался ухватить взглядом картину прежней жизни, такой безрадостной но… он понимал, что впереди ждет действительность еще более безрадостная, сплошная черная полоса. Детство кончилось, начиналась новая глава почти что взрослой жизни, лишенная надежды на какое-либо спасение.

 

86.

 

Предыдущая статья:Зима, 1921 год. Болгария Следующая статья:Март, 1921 год. Франция
page speed (0.0349 sec, direct)