Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Литература

Глава третья, Шургалов коротко и сбивчиво рассказал о пережитом, поведал о том, как ..  Просмотрен 71

  1. Глава четвертая, Утро набирало силу. Нудно звенели комары. Настороженно шумела листва. ..
  2. Глава пятая, Тихо днем в лесу. Лишь изредка подаст голос какая-нибудь птица, пискне..
  3. Глава шестая, Сергей Закомолдин родился и вырос в центре Москвы, на Арбате, в тихом ..
  4. Глава седьмая, В боксерскую секцию Серегу Закомолдина привел Борис Степанов. Это прои..
  5. Глава восьмая, Отходили с боем. Немцы, придя в себя, открыли бешеный огонь по смельча..
  6. Глава девятая, Конструктор Александр Сергеевич Попов прямо с вокзала, не заезжая домо..
  7. Глава десятая, О такой удаче Закомолдин и не предполагал. Не гадал и не думал. Он, к..
  8. Глава одиннадцатая, Сержант Малыхин, подтянувшись десять раз подряд на руках, доставая каж..
  9. Глава двенадцатая, От лесного озера веяло прохладой. Сквозь стволы деревьев темная вода т..
  10. Глава тринадцатая, Штаб находился в лесу. В просторной армейской палатке, поставленной по..
  11. Глава четырнадцатая, Капитан Терехин с неприязнью смотрел на Закомолдина, решая его судьбу...
  12. Глава пятнадцатая, Широкий армейский ремень, перекинутый через плечо, жесткий и шершавый,..

Шургалов коротко и сбивчиво рассказал о пережитом, поведал о том, как они из мирной жизни шагнули в войну, как на рассвете проснулись от страшного грохота, звона битого стекла, стонов и криков раненых, восклицаний перепуганных бойцов, как пахнуло гарью и пылью, а казарма неестественно осветилась яростными сполохами огня. Но что он мог нового рассказать этим пограничникам, которые, судя по всему, и сами побывали в пекле хлынувшего через границу огненного смерча, достаточно хлебнули из общей чаши горькой похлебки, может быть, и побольше, чем они, сражавшиеся в крепости за двухметровыми, каменными стенами?..

А Шургалов на всю жизнь запомнил первые минуты страшного пробуждения. Впрочем, если говорить откровенно, они, те первые минуты, не были такими страшными. Просто тогда не воспринимали, не могли воспринять всей трагичности ситуации и своего положения. В те первые минуты подумали, что в крепости возник какой-то грандиозный пожар, что горят бочки с горючим — склад находился неподалеку от казармы. Кто-то сорвал огнетушитель и с ним кинулся к дверям, увлекая за собой товарищей. Но в следующее мгновение, когда услышали характерный свист, а затем оглушительные взрывы, то они-то, эти взрывы, и заставили круто изменить первые предположения. Кто-то крикнул сдавленным голосом: «Война, братцы!» Ему верили и не верили. Что из себя она, эта война, представляет, никто не знал. Но каждый понимал, что нет времени для раздумий. В суматохе и смятении солдаты смотрели друг на друга и недоуменно спрашивали: «Что ж это такое? Почему не объявляют боевой тревоги?» Спешно разобрали винтовки из пирамиды, противогазы, а патронов не было. Вернее, были, да дневальный не решался без командиров раздавать их. Его пытались уговорить, но он был неумолим, никого не подпускал, взяв автомат наизготовку и кричал: «Не подходи!» Тут тяжелый снаряд угодил в угол казармы, взрывом вырвал кусок стены, осколками и кусками кирпичной стены многих поранило.

Бойцы устремились по лестнице вниз, к выходу. Но первых же, кто выбежал из распахнутой двери, встретили автоматные очереди — фашистские автоматчики расстреливали их в упор. Как они очутились перед казармой и в самом центре Брестской крепости, понять было трудно. Живые и раненые попятились назад, но не тут-то было, задние напирали, казарма большая, только в главном помещении полторы сотни двухъярусных коек. Кое-как запахнули дубовую дверь, спешно забаррикадировались кроватями, столами, матрацами. От испуга многие бойцы, особенно из молодых, тряслись, как в лихорадке. Чтоб успокоить себя, Шургалов прижался спиною к толстой кирпичной стене, но и та непрерывно содрогалась от рвущихся бомб и снарядов. А в разбитые окна было видно, как полыхали многие дома в крепости, как вдали взорвался склад с боеприпасами...

И тут в грохоте взрывов под окнами казармы, за дверью послышались частые выстрелы и крики: «Ура! Бей гадов!» Бойцы как-то сразу приободрились. За стеною были свои. Они шли на выручку. По голосу узнали капитана Акимова. Мигом разобрали завал, распахнули двери и в казарму, с винтовками в руках, вбежали красноармейцы. Их было человек десять. Это они смело атаковали фашистских автоматчиков, хотя тех и было значительно больше, отогнали их и пробились в казарму.

Последним, отстреливаясь на ходу, весь в пыли и копоти, с пистолетом в одной руке, с фуражкой в другой, вбежал капитан Акимов. Узнав, что в казарме нет командиров, он первым делом приказал дневальному немедленно раздать патроны и гранаты, а потом стал давать различные задания, повторяя громким командирским голосом: «Без паники! Это провокация, а не война! Как на Дальнем Востоке у озера Хасан, товарищи! Фашистам дорого обойдется эта провокация!» Ему никак не хотелось поверить в страшное слово «война».

От голоса капитана, его уверенности бойцы как-то сразу преобразились, как бы очнулись от оцепенения. По его приказанию быстро организовали круговую оборону. На опасных участках, в оконных проемах установили пулеметы. Открыли огонь по немцам, отбили атаку. Оказывали помощь раненым, сносили их вниз, в подвал, где было более безопасно. Повар направился на кухню, чтобы взять на учет все имеющиеся там продукты. Телефонисту капитан приказал связаться с другими воинскими частями крепости и штабами. Но телефонной связи уже не было. В командирской комнате находилась полевая рация, но она, как доложил радист, не имела своих позывных и шифра, их еще не дали. Капитан Акимов не отважился передавать открытым текстом, памятуя, что это будет разглашением военной тайны. Радист пытался поймать Минск или Москву, но из динамика слышались лишь немецкие бравурные марши. За первым маршем следовал другой, третий, четвертый... Берлинские радиостанции работали на полную мощность, забивая эфир. Потеряв терпение, радист выключил рацию и взялся за винтовку: немцы в который раз за этот день снова пошли на штурм казармы. Но теперь под прикрытием танка. Он прошел в крепость и, стреляя на ходу, приблизился к казарме, к дверям, намереваясь прямым выстрелом разметать и двери и баррикаду за ними. Но тут со второго этажа одна за другой полетели гранаты. Танк вспыхнул факелом. Из него выскакивали танкисты в черных кожаных шлемах и падали под прицельным огнем из окон казармы...

Атака захлебнулась. Отступили фашисты. Площадь перед казармой усеяли трупы в серо-зеленых мундирах. Бойцы ликовали: знай наших! Но радость была недолгой. Над крепостью загудели моторы немецких самолетов. Они опускались низко и, поливая огнем из пулеметов, прицельно сбрасывали бомбы. Возобновила яростный обстрел артиллерия, к ним присоединились и минометы, расположенные на противоположном берегу реки Муховца. Бойцы по команде капитана спустились в подвал. Тяжелые стены, как живые, вздрагивали от каждого разрыва, осыпая цементную штукатурку. К свисту снарядов примешивается пронзительный вой пикирующих бомбардировщиков. Вскоре все звуки слились в один сплошной грохот. Едкая пыль, гарь и густой дым заволокли пеленой амбразуры. В нескольких местах рухнули перекрытия. Бесшумно и страшо расползались, обнажая сердцевину из жженого красного кирпича, площадки под амбразурами. Не слышно стонов и криков раненых. Не слышно и собственного голоса. Оглушенные бойцы, задыхаясь, падая, поднимаясь, переносили в безопасные места раненых, снова возводили площадки у бойниц, разбирали завалы у выхода из подвала...

Шургалов на всю дальнейшую жизнь запомнил те бесконечные часы, проведенные в подвале. Потом ему пришлось переносить и более жуткие обстрелы и бомбежки, но та, почему-то именно та тяжелая бомбежка навсегда врезалась ему в память. Страшно было? Неимоверно страшно, трудно выразить словами охвативший их страх. И в то же время никакой паники он не увидел. Ее попросту не было. Чувство воинского долга помогало бойцам преодолевать и страх, и заставлять себя двигаться, и находить в себе силы выполнять то, что и положено делать солдату.

Улетели бомбардировщики, перестали взрываться и перепахивать руины снаряды. Смолкли орудия и минометы. А в голове все еще стояли грохот и звон. У многих бойцов из ушей и носа вытекали струйки крови. Лица в копоти и пыли. Шургалов помнит, как у него, да и не только у него, дрожали, подкашиваясь, ноги, как слезились глаза, как мучительный кашель раздирал грудь. И несмотря ни на что, бойцы, один за другим, по груде кирпича и бетона, спешно пробирались наверх, карабкались по лестницам, занимали свои места в оконных проемах и у амбразур. Каждый понимал — немцы снова пойдут в атаку.

Капитан Акимов приказал Шургалову и пулеметчику Ляхоновичу забраться на уцелевшую часть чердака и там оборудовать наблюдательный пункт.

Капитан убежденно верил, что с часа на час должны прибыть наши воинские части и они вышибут гитлеровцев из крепости.

— Держись, ребята, — говорил он хриплым голосом, — как только в Москве узнают, что крепость в окружении, такие силы двинутся, что от врага и пылинок не останется!

Страшная картина разрушения открылась перед Шургаловым, когда он с пулеметчиком забрался на чердак и через проем посмотрел в сторону центра крепости. Шургалов, долгое время прослуживший здесь, сейчас плохо понимал, где и что было раньше. Все вокруг напоминало огромную каменоломню. Разрушенные здания, глубокие воронки от разрывов тяжелых бомб и снарядов, горящие автомашины, кирпич, куски железа и бетона, трупы своих и немцев, и средь них тела людей в штатском, женщин. Воздух пропитан смрадом и гарью. Но несмотря ни на что, крепость боролась. В разных местах звучали выстрелы, трещали пулеметы, ухали пушки. Крепость жила, сражалась отдельными очагами. Одним из таких очагов обороны была и их угловая массивная двухэтажная полуразрушенная, стоявшая на отшибе казарма... И сознание того, что они не одиноки, что и другие сражаются, обороняя свои участки, придавало силы, рождало уверенность. Будем держаться! Держаться до конца, дорого продавая свои жизни. И в то же время давило щемящее чувство обреченности, возникли как-то сами собой и острые вопросы, которые задавали солдаты в первые минуты внезапного нападения, они снова вставали со всей своей страшной обнаженностью: почему гитлеровцы оказались в самой крепости? Почему даже не объявили боевой тревоги? Почему проспали нападение? Как же так все это могло произойти? Вопросы, вопросы, вопросы... И ни на один из них не было ответа. Только жуткая действительность, страшные разрушения, неимоверные страдания, потоки крови и безжалостное дыхание смерти...

Разве мог он, старший сержант, даже в самом кошмарном сне предположить, что война начнется именно так, обрушится внезапно и губительно. Для чего же они тогда тренировались и готовились, проводили стрельбы, марш-броски, учения, часто поднимались среди ночи по учебной тревоге, одевались в считанные секунды и, схватив свое штатное оружие, занимали места в общем строю, выполняя приказы своих старших командиров? Все выполняли, как и положено Уставами и Наставлениями, за сноровку получали поощрения и благодарности, подразделение числилось в передовых. И вдруг — такое!

Брестская крепость с ее центральной мощной Цитаделью, расположенной на острове, образованном рукавами реки Муховец при ее впадении в Западный Буг, была серьезным военным объектом. Сама Цитадель с двухэтажными оборонительными казармами (кирпичные стены их, которые кольцом опоясывали остров, толщиною почти в два метра) еще имела, как слышал Шургалов от старших командиров, более пятисот укрытых от огня артиллерии казематов, не говоря уже о других инженерных сооружениях. А вокруг Цитадели, прикрывая подступы к ней, располагались Волынское, Корбинское и западное Тераспольское укрепления, также сооруженные из кирпича и бетона, окаймленные рвами с водой и нешироким рукавом Буга. Таким образом, вся крепость располагалась на четырех островах. Да еще были предместные укрепления с земляными валами и оборудованными огневыми точками, гнездами и узлами. И размещались в крепости полки двух дивизий, несли службу пограничники Краснознаменного отряда, дислоцировались спецчасти, спецслужбы, штабы, школы... Тысячи людей, главным образом кадровых военных, с оружием, артиллерией, танками, складами боеприпасов и продовольствия. Огромная сила, и эту силу Шургалов ощущал сам, особенно в дни празднований и общих построений, когда вместе с другими стоял в строю или маршировал перед трибуной, на которой находились военачальники. И как могла эта отлаженная крупная воинская часть, располагаясь в такой солидной крепости, в первые же минуты нападения врага, на борьбу с которым готовились давно, растерять свои боевые возможности, перестать быть единым боевым организмом, крепостью, и превратиться в отдельные очаги отчаянного сопротивления...

От грустных размышлений его отвлекли радостные крики. Могучее «ура!» потрясало воздух, перекрывая грохот боя. Шургалов с чердака видел, как в разных местах крепости восторженно махали руками, взлетали вверх пилотки, фуражки. Шургалов тоже чуть было не сорвался с места и не закричал восторженно и радостно.

Наши! Над крепостью пролетели на небольшой высоте пять бомбардировщиков с красными звездами на крыльях и хвостовом оперении. Самолеты одним своим появлением укрепили надежду в сердцах защитников крепости.

Бомбардировщики, сопровождаемые разрывами снарядов и трассирующих пуль, улетели на Запад, в тыл врага, наносить удары по каким-то важным объектам. А в крепости короткое затишье сменилось яростным шквалом огня. Гитлеровцы со всех стволов стали палить по ее защитникам. Снова заухали разрывы тяжелых снарядов, с треском разрывались мины, строчили пулеметы, автоматы, беспорядочно стреляли винтовки, и все эти звуки слились в один сплошной грохот. Шургалов увидел, как на площадь выползли два немецких танка. Один из них остановился, наткнулся на что-то, из-под гусениц взметнулся фонтан взрыва, и танк вспыхнул факелом, зачадив густым черным дымом. А другой двигался по площади и гусеницами стал давить раненых. Шургалов, сжав зубы, смотрел на это тупое варварство. Страшно было сознавать свое бессилие. Он знал, что гранаты кончились, вернее, они еще были, но к ним не имелось запалов. А танк, расправившись с ранеными, приблизился к казарме и вдруг выпустил по амбразурам слепящую струю огня. Там за амбразурой что-то вспыхнуло. У Шургалова похолодело в груди.

— Огнемет! — выкрикнул, матерясь, Ляхонович и выпустил по танку длинную очередь из пулемета.

Шургалов схватил его за плечо:

— Стой!

Навстречу танку, выбежав из-за укрытия, бросился боец. Танк плеснул струей огня. А боец размеренно, как на учениях, занес руку. Шургалов увидел, что гранаты с длинными ручками: немецкие! Боец размахнулся и рывком бросил связку гранат. Сделав еще несколько шагов и чуть качнувшись, он упал одновременно со взрывом, объятый пламенем. Из горящей машины выскочили два танкиста и тут же повалились, скошенные пулями...

— Ложись! — крикнул Ляхонович, в грохоте с трудом уловив свист снаряда.

Едва Шургалов плюхнулся рядом с ним на перекрытие чердака, как с треском, ломая черепицу и балки крыши, влетел снаряд и молнией взметнулся взрыв...

Очнулся Шургалов в полутемном сумеречном каземате на цементном полу. Вокруг стонали и охали раненые, матерились, просили пить... Их было много. Перевязанные кое-как и часто не бинтами, а разорванными простынями или рубахами, сквозь повязки у многих сочилась кровь. Дышать нечем. В каземате, похожем на бетонный подвал с низкими сводчатыми потолками, лишь одно окошко, схваченное решеткой. Стекла выбиты, с улицы проникает лишь гарь, да дым и пыль... Пол каземата, от близких взрывов, то вздрагивает, то колыхается, как детская люлька.

Шургалов, придя в себя, торопливо подвигал сначала одной ногой, потом второй, затем руками. Убедившись, что они на месте, ощупал руками голову, грудь, живот. Облегченно вздохнул: цел! Значит, его просто оглушило. Мысленно поблагодарил Ляхоновича — это он, а не кто другой, спас его и стащил сюда, в каземат. Жив ли он?

— Очухался?

Шургалов повернулся на голос. Рядом сидел раненый, прислонившись спиною к стене, с забинтованной головой, на повязке темнели сгустки засохшей крови.

— Ага, — отозвался Шургалов, с трудом приподнимаясь.

— Лежи, лежи, — посоветовал сосед слева, голос его показался знакомым, — храни силы... Мать-перемать этих фашистов!..

Шургалов узнал бойца. То был высокий красноармеец из соседнего батальона. Лучший бегун на дальние дистанции и заядлый танцор. Сейчас он лежал какой-то странный, укороченный, приглядевшись, Шургалов увидел, что тот без ног. Пониже колен у него намотаны груды кровавых бинтов. Ему стало не по себе. И чтобы не молчать, спросил:

— Давно я тут?

— Двое суток... Не, третьи пошли. Мертвяк не мертвяк, живой не живой. Хорошо, что очухался. — И снова длинно выматерившись в адрес фашистов, красноармеец потянулся к Шургалову: — Товарищ старший сержант, у тебя оружие какое-нибудь имеется?

— А что? — не понял тот.

— Будь человеком, прикончи меня, — зашептал тот. — Прикончи! Мне все одно не жить, избавь от мучений... Не могу, понимаешь ты, не могу, не могу так... Без обеих...

И он, схватив свое лицо ладонями, беззвучно зарыдал.

— И меня прикончите... Прикончите!.. Кишки вылазят наружу, — стонал неподалеку какой-то боец.

— Не жилец я больше!..

— Пить! Воды! Дайте воды! Хоть глоток! — неслись просьбы со сторон каземата вперемежку со стонами, выкриками и руганью.

Шургалов смотрел по сторонам, в голове у него еще стоял какой-то гул, перед глазами плыл бледный туман, и он не мог поверить, воспринять окружающую действительность, такой она показалась ему кошмарной, не реальной, словно это все происходит в каком-то страшном сне и стоит только проснуться, как все вокруг изменится. Пока он воевал, Шургалов, конечно, видел и убитых и раненых — их старались перевязать и вынести из опасного места, переправить вниз, в казематы. Но он не представлял, в каких жутких условиях они там находятся: лежат вповалку, в темноте, на цементном полу, где еще недавно хранили картофель, от которого остались гнилые клубни, нет никаких медикаментов, даже простого йода, чтоб обработать раны, нет бинтов. Отсутствуют и медицинские службы — ни врача, ни санитаров. Лишь несколько легко раненых бойцов выполняют роль и тех и других. И главное, нет пищи, нет ни капли воды.

Она, вода, находится рядом, за кирпичной стеной в нескольких метрах течет река. Но как достать ее, если на любую попытку высунуться к реке тут же с того берега обрушивается ливень свинца. Несколько смельчаков пытались ночью добраться и наполнить фляги, но гитлеровцы все ночи жгут осветительные ракеты и смельчаков перебили. Правда, одному удалось все же вернуться, но впопыхах он не завинтил пробкой свои четыре баклажки и они, пока их тащил на веревке, оказались почти пустыми... Капитан Акимов запретил рисковать ради воды. Попытались продолбить пол, но и из этой затеи ничего не вышло. Цементный пол с трудом продолбили, но сколько ни копали, никакой воды не нашли, лишь мокрый песок... Шургалов, как другие, сунул в рот влажный песок, надеясь высосать хоть каплю влаги, но она оказалась горькою... Он выплюнул песок.

Снова начался ожесточенный артиллерийский обстрел. Он длился более часа.

А потом как-то сразу наступила тишина. Самолеты улетели, мины и снаряды перестали рваться. Медленно рассеивался дым, и над руинами крепости засияло жаркое июньское солнце, как бы напоминая о радости жизни, о знойном лете. И в оглушающей тишине зазвучали репродукторы. Мощные динамики передавали бравурную музыку, словно концерт был специально заказан для мужественных защитников бастиона. Шургалов, прислонившись спиною к кирпичной стене, нагретой солнцем, недоуменно слушал музыку, не понимая, что же за нею кроется. От солнца и свежего воздуха у него кружилась голова.

— Счас начнется, — сказал боец с забинтованной головой, скручивавший из полос разорванных рубах самодельные бинты.

— Что начнется? — спросил Шургалов.

— А ты что, с луны свалился?

— Не, я из каземата, где валялся без памяти, — сказал ему Шургалов без обиды.

— Понятно. Я тоже почти сутки ничего не слышал и не видел. Меня об пол грохнуло этой самой воздушной силой, когда бомба рванула, — понимающе согласился боец и добавил: — Агитация начнется. Чтоб бросали сопротивляться и воевать.

И как бы в подтверждение слов бойца из радиоусилителя начали передавать «последние известия» на русском языке. Диктор говорил чисто, без акцента. Он сообщал, что доблестные немецкие войска овладели Минском и Каунасом, перечислил еще десяток городов, взятых накануне, рассказал, что передовые германские полки выходят на подступы к Смоленску, что взяты многие тысячи пленных, что советские войска полностью уничтожены или окружены и путь на Москву открыт, что в России повсюду паника и анархия. А затем снова полилась музыка, торжественная, радостная. Диктор заговорил снова, теперь уже обращались к защитникам крепости:

— Рядовые бойцы! Доблестные русские солдаты! Вы храбро воевали, но дальнейшее сопротивление — бессмысленно! Немецкие войска под Смоленском! Вы обречены! Убивайте комиссаров и евреев, вяжите командиров и переходите к нам! Обещаем в плену хорошую жизнь и каждому сохраним жизнь до конца войны!..

В ответ из разрушенной казармы загремели выстрелы. Несколько пуль попало в репродуктор, он смолк на полуслове и странно зашипел. Кто-то из защитников весело выкрикнул:

— Что, не нравится? Поперхнулся свинцом?

Но вскоре уже с того берега заговорил более сильный радиоусилитель и тот же голос, чеканя слова, передал ультиматум немецкого командования: если не прекратится сопротивление, то казармы будут стерты с лица земли, а ее защитники обречены на смерть.

— Даем час на размышление! В знак согласия о сдаче в плен вывесьте белый флаг. Мы пришлем солдата, который укажет, куда направляться без оружия. Все!

По цепочке бойцы передали приказ капитана Акимова: «Всем коммунистам собраться в большой казарме первого этажа». Когда Шургалов добрался туда, то не узнал казармы. Сквозь рухнувшие в двух местах потолочные перекрытия виднелось небо. Солнечные лучи высветляли красный кирпич разрушенных стен второго этажа, темными змеями застыли скрученные странными узлами арматурные железные прутья...

В казарме собрались не только коммунисты, пришли и комсомольцы и беспартийные, — все, кто мог.

— Вы слышали ультиматум, — Акимов молча обвел взглядом по осунувшимся лицам, по впалым глазам бойцов. — Давайте будем решать вместе. Положение наше тяжелое. Раненых много, продуктов нет никаких, воды ни капли, а боеприпасы на исходе. Продержимся еще несколько дней, неделю от силы. А немцы нам обещают жизнь в плену. Что предлагаете? Жить в плену — или умереть в бою?

Бойцы потупились. Каждый понимал, что положение безвыходное, что помощи ждать неоткуда. Два дня тому назад, когда Шургалов лежал в каземате, к казармам пробился наш броневик, приезжал комиссар Фомин, заместитель командира соседнего стрелкового полка по политической части. Он привез несколько ящиков с патронами, ящик гранат, ящик с консервами и, собрав бойцов и командиров, сообщил о том, что создан штаб и единое командование обороной во главе с майором Гавриловым, командиром 44?го стрелкового полка, и, похвалив защитников крайней казармы за мужество и стойкость, сказал, что ничем помочь не могут. И посоветовал, если удастся, попытаться вырваться из крепости, пробиваться к своим, идти на Восток на соединение со своими войсками.

— Среди нас предателей нет, — вперед выступил сержант с медалью на изорванной и замызганной гимнастерке, награду он получил за бои с финнами. — Все мы одну присягу принимали, и коммунисты и некоммунисты, и Родина у нас одна, общая для всех. Мы солдаты, приказывайте, товарищ капитан!

— Ставлю на голосование, — сказал Акимов. — Кто за то, чтобы продолжать сражаться, — выходи в левую сторону, а кто за принятие ультиматума — вправо.

Бойцы, как по команде, быстро, не сговариваясь, перешли в левую сторону. Каждый решил драться до последней капли крови. Других мнений не было.

— Спасибо, товарищи! — сказал капитан и устало улыбнулся.

— Служим Советскому Союзу! — громко и дружно ответили бойцы, как еще совсем недавно они отвечали на торжественных построениях, но тогда полностью не осознавая весомую значимость этих слов, а поняли их ценность лишь сейчас, в дни тяжких испытаний, когда пришло к каждому высокое понимание личной ответственности служения Родине.

— Нам дан всего один час, — продолжал Акимов, — и мы уже усвоили с вами немецкую точность. Не будем терять времени зря. Еще раз нам в ближайшее время вряд ли удастся собраться. Ставлю на обсуждение второй вопрос. Мы, товарищи, продержались здесь, сколько могли, оттянули на себя крупные силы. Настало время идти на прорыв. Но шансов вырваться из кольца врагов нет почти никаких. Поэтому я не приказываю, а предлагаю: на прорыв пойдут только добровольцы.

Добровольцев оказалось много — почти все, кто мог двигаться, решили идти на прорыв. Капитан отобрал около двухсот человек, наиболее крепких и выносливых: надо вплавь преодолевать реку, пробиться сквозь кольцо врагов, орудуя, главным образом, штыком и гранатой, и, держа направление на северо-восток, попытаться добраться до спасительных лесных чащоб Беловежской пущи. Конечная цель — выйти к своим войскам, соединиться с ними и продолжать воевать.

— Время прорыва и места форсирования водной преграды объявлю дополнительно, — сказал Акимов. — А сейчас по местам, через десять минут начнется обещанный артналет.

И точно, едва прошел час, как снова загрохотали пушки и минометы. Вновь появились немецкие самолеты. Такого ожесточенного обстрела и бомбежки еще не было. Десятки тонн металла и взрывчатки кромсали и рвали, долбили и громили все вокруг. Шургалов вместе с другими бойцами спрятался в каземат. Там встретил пулеметчика Ляхоновича. Но говорить не могли, объяснились жестами, поскольку вокруг грохотало и гудело, слова тонули в страшном гуле. Казалось, что казематы оседали под тяжестью непрерывных взрывов, и стены, исполосованные трещинами, которые возникали на глазах, росли и ширились во все стороны, вот-вот рухнут, не выдержат, рассыплются, как картонные домики. Клубы пыли и серого дыма удушливым смрадом заволокли все вокруг. Чудилось, что все зло, рожденное беспомощностью перед стойкостью защитников крепости, фашистское командование стремилось излить сотнями снарядов и тоннами бомб... Вдруг что-то особенно сильно грохнуло, все вокруг закачалось. Тяжелая бомба, пробив остатки крыши и перекрытия этажей, вонзилась в бетонный настил над соседним казематом и разворотила его, похоронив под обломками многих раненых, оружие и часть боеприпасов...

Артиллерийский обстрел и бомбежка длились почти три часа. Бомбами и снарядами перепахали остатки казарм и все вокруг. Едва перестала бить артиллерия и улетели самолеты, как пошла в атаку пехота.

Шургалов с группой бойцов, по приказу капитана, занял оборону в той части казармы, которая тянулась вдоль реки Муховец.

Распределив людей, старший сержант занял вместе с пулеметчиком удобную позицию на втором этаже, вернее, на остатках второго этажа. Едва установили среди развалин станковый пулемет «максим», как сразу же пришлось включиться в бой и вести огонь по гитлеровцам.

Они шли в полный рост, нагло и уверенно, веря в то, что под развалинами, после такой ожесточенной бомбежки и артобстрела, наверняка никто не уцелел, а если кто и выжил, то потерял способность к сопротивлению. А их, подпустив поближе, встретили таким дружным и прицельным огнем, что гитлеровцы растерянно заметались. Многие остались лежать на камнях перед казармами. Атака захлебнулась.

Пять раз в тот день фашисты шли на приступ, и все пять атак были отбиты. Последнюю отражали уже в наступивших вечерних сумерках. С наступлением темноты гитлеровцы снова яростно обстреляли защитников крепости, не давая им передохнуть. Лишь к полночи утихла канонада.

Над развалинами крепости опустилась короткая летняя ночь. Но защитникам было не до отдыха. Но приказу капитана начали скрытно готовиться к прорыву. С собой брали самое необходимое. Помимо винтовок и автоматов подготовили ручные пулеметы, а бойцы запасались ножевыми штыками, чтобы в рукопашных схватках смять передовые цепи врагов. Выставили в оконных проемах и у бойниц станковые пулеметы, помогли многим раненым, способным лежа вести огонь, занять боевые позиции — они должны поддержать атаку из всех видов имевшегося оружия.

Глубокой ночью, скрытно и бесшумно приблизившись к берегу, сто двадцать бойцов опустились в воду и, кто на чем мог: на связанных досках, чемоданах, бревнах, а то и просто вплавь, двинулись к противоположному берегу. Отвлекая гитлеровцев, в эти же минуты, небольшая группа бойцов отчаянно атаковала мост, надеясь прорваться там, и ее прикрывали стрельбой из нескольких пулеметов. В небо взлетели ослепительные ракеты, заливая ярким светом и мост и развалины казармы. По смельчакам гитлеровцы открыли ожесточенный огонь.

Но именно в это же самое время бойцы основной группы вскарабкались на крутой берег, подползли к позициям врага и, вслед за капитаном, с криками «ура!» дружно и дерзко бросились вперед, прокладывая себе путь гранатами и штыками. Прорвали первое кольцо осады и, наводя на немцев панику, с боем двинулись берегом Муховца в северо-восточном направлении, сбивая на пути огневые точки фашистов. В небе запылали десятки ослепительных ракет. Затрещали пулеметы и автоматы. Гулко рвались гранаты. Но ничто уже не могло остановить яростного натиска. В жестокой рукопашной схватке прорвали второе кольцо осады, созданное гитлеровцами на внешнем валу. Здесь полегли многие бойцы. И все же добрая половина отряда к рассвету вырвалась за пределы крепости.

Шургалов находился в числе первых и все время старался быть рядом с капитаном, готовый грудью прикрыть своего командира. Отряд двигался все время бегом, проводя стремительный марш-бросок по тылам. Впереди, за синей кромкой далекого леса, на востоке, расплескав по небу огненную зарю, выплывал ярко-малиновый диск солнца. На открытой местности светилась лента Московского шоссе. По ней темными силуэтами двигались автомашины.

Вдруг несколько грузовиков резко затормозили, из них высыпались солдаты. Подошли три бронетранспортера, и под их прикрытием немцы пошли в атаку.

— Занимай круговую оборону! — подал команду Акимов.

Бойцы моментально залегли и открыли ответный огонь. Патронов и гранат оставалось очень мало. По цепи передали приказ капитана: «Будем прорывать штыками! Беречь патроны!»

И именно в те минуты на шоссе показалась танковая колонна. Утренние лучи солнца осветили на головной машине знамя. Оно было красным. Никто не обратил внимания на белый со свастикой круг в центре раздуваемого ветерком алого полотнища. Никто не обратил внимания и на то, что танки идут на восток, а не с востока.

— Наши! — раздался радостный крик. — Наши!

То была роковая ошибка. Уставшие, измученные боями и голодом бойцы с радостными криками бросились к танкам. А те, развернувшись на шоссе, открыли огонь, и стремительно двинулись навстречу бежавшим к ним красноармейцам.

Когда опомнились, было уже поздно. Начался неравный бой, да и боем его нельзя было назвать. Началось уничтожение почти беззащитных. В тот отчаянный момент, спасаясь от пуль и гусениц-танков, оставшиеся в живых кинулись к недалекому спасительному лесу.

Среди них был и Шургалов. И тут он услышал отчаянный возглас Ляхоновича:

— Капитан ранен!

Шургалов, не раздумывая, повернул назад. Вместе с Ляхоновичем, Червоненко и еще одним бойцом они подхватили Акимова и потащили к лесу. Как они добежали до опушки, он не помнит. Но на опушке его хлестануло осколком по ноге. Упал и незнакомый боец. Пуля попала ему в затылок и вышла у переносицы.

— Не отставай! — крикнул Ляхонович.

Шургалов, превозмогая боль, спешно ковылял следом. Лесная чаща прикрыла их. Сзади гремели выстрелы, а они все углублялись и углублялись в лес. Двигались до тех пор, пока окончательно не выбились из сил. И только тут, когда остановились, обратили внимание на то, что капитан не подает признаков жизни.

— Вывел нас, а сам... — Ляхонович не договорил, шмыгнул носом. — Какой человек был!

— Похоронить бы, — сказал Червоненко, оглядываясь по сторонам, словно выбирая место для могилы.

— Верно, — согласился Шургалов.

— А копать чем? Даже лопаты нету. — Червоненко грустно вздохнул.

— Штыки ножевые есть, — сказал Шургалов.

— И то верно, — поддержал его Ляхонович.

Они выбрали место под сосною, разгребли слежалые прошлогодние иглы и стали торопливо рыть кинжалами сырую податливую землю. Положили в неглубокую могилу тело капитана, наспех засыпали. Постояли молча, склонив головы на прощание, и пошли в глубь леса, держа путь на восток.

Борис Степанов не ожидал в такое раннее время застать столько людей перед военкоматом. Еще издали он увидел оживленную толпу. Казалось, что чуть ли не все мужское население огромного Дзержинского района Москвы собралось возле этого строгого кирпичного здания. Громко обсуждались сообщения с фронтов. Было много и женщин, особенно молодых. А люди все прибывали и прибывали. Мелькали знакомые лица. Попасть не только к самому начальнику, а даже протиснуться в коридор оказалось не так-то легко. Сновали дежурные с красными повязками. Присмотревшись, Степанов увидел, что возле военкомата люди собираются по группам. И у него спросили:

— Командный состав или рядовой? — Мужчина с повязкою, окинул оценивающим взглядом Бориса. И пояснил: — Командный у окна, а рядовой состав возле подъезда справа.

— Я... Я добровольно. — Борис растерянно замялся и тут же, ругнув себя, спросил уверенно: — Где собираются добровольцы?

— Не знаю. Вас тут много таких, — ответил мужчина с повязкою. — В первую очередь проходят те, которые по мобилизации.

Мобилизованные шли потоком. Пожилые и солидные, люди среднего возраста и много молодых, тридцатилетних, в свое время уже отслуживших в армии. Кое-кто пришел в своей военной форме.

Но еще больше толпилось молодежи, еще не служивших сверстников Бориса. Везет же людям! Всего на один год старше, а уже мобилизованы, по Указу Президиума Верховного Совета СССР. Согласно тому указу, мобилизации подлежали военнообязанные с девятьсот пятого по восемнадцатый год рождения включительно. А у него, у Бориса Степанова, всего каких-то полгодика не хватает. Появился он на свет в девятнадцатом, в июне. Надо же было ему угораздить родиться на шесть месяцев позже!

— Все, которые не по мобилизации, просим отойти в сторону и не мешать! — выкрикивал молоденький лейтенант в распахнутое окно. — Проходят только мобилизованные! Саперы и танкисты в первую очередь. И прошу не нарушать порядка!

Дежурный с повязкой вывел, держа за руку, двух мальчишек лет пятнадцати, не больше. Они шли с красными лицами, видимо их крепко отчитали.

— Если еще раз появитесь в военкомате, в школу сообщим!

— Не берете, так не надо, — громко говорил белобрысый, — мы все равно своего добьемся!

— Сами на фронт убежим, — поддержал своего товарища второй, высокий и курносый со значком ГТО на синей рубашке. — Сами!

— И оттуда вернем, — пригрозил дежурный, — да еще накажем за нарушение режима военного времени.

— А ну, вояки, давай, проваливай! — ругнул их крупнолицый, рослый молодой мужчина в серой косоворотке, в распахнутый ворот которой проглядывала татуировка на груди. — Лезут! Мы и без вас справимся!

Борису было откровенно жаль пацанов. He так ли он сам несколько лет назад надоедал военкому, пытаясь попасть в далекую Испанию? А в позапрошлом и прошлом году, когда шла война с Финляндией, Борис много раз подавал заявления и, получив отказ, пробился на прием к самому военкому. Но и там Степанов получал отрицательный ответ. Он был краток: «Молод еще! Не имеем права».

И вот Борис снова здесь, в военкомате. Чуть ли не весь день он протолкался возле здания, прежде чем ему удалось, наконец, добраться к кабинету самого военкома района.

— А, это ты, — устало произнес военком, который за день принял очень многих, через его кабинет прошла не одна сотня людей, и, не поднимая головы от бумаг, махнул рукой, — заходи.

Борис обрадовался: его узнали! И тут же смутился, не почувствовав в равнодушном усталом голосе, в приветствии «а, это ты», ничего для себя — утешительного, обнадеживающего.

— Ну, что стоишь в дверях? Раз вошел, то проходи, — это сказал другой военный, высокий, с седыми висками и тремя шпалами в петлице. — И давай покороче, у нас времени в обрез.

— Если не подхожу по мобилизации, то хочу добровольцем, — выпалил Степанов, шагая к столу.

— Заявление принес?

— Принес, товарищ военком. — Борис обрадовался такому повороту и поспешно вынул из кармана исписанный лист, вырванный из школьной тетрадки. — Вот оно.

— Давай сюда, — военком взял и, не читая, положил его в пухлую синюю папку, постучал по ней ногтем указательного пальца. — Тут одни заявления. Понял? Будем разбираться. А ты, Степанов, — так кажется твоя фамилия?

— Так, товарищ военком, — подтвердил Борис.

— Иди и работай. Ты, насколько я помню, на кабельном?

— На кабельном.

— И бронь наверняка на тебя распространяется, — произнес военком, подписывая какие-то бумаги. — А заявление разберем в обычном порядке и сообщим.

— Прошу, товарищ военком, направить меня в действующую армию! Вы же хорошо знаете, что я ворошиловский стрелок, лыжник, первый разряд у меня! Шоферские права. И еще плавание, бокс, десять прыжков самостоятельных с парашютом, — запальчиво выпалил Борис. — Я ничуть не хуже, чем те, кого призвали по мобилизации! Только на полгода младше! Всего на каких-то шесть месяцев.

— Через шесть месяцев мы тебя и призовем, — сказал военком тоном, не требующим возражений.

— Так война ж закончится. — Борис не хотел уходить.

— Еще навоюешься. — Военком сложил одни бумаги и взялся за другие.

— Вы и тогда, в финскую, так же мне говорили, а она так быстро закончилась, — вздохнул Борис.

— Тут, брат, дело посерьезнее, — вставил свое слово военный с седыми висками, все время присматривавшийся к Степанову. — Так, значит, ты с кабельного?

— Да.

— Специальность?

— Электрик.

— Электрослесарь, что ли?

— И электрослесарь тоже, — закивал Борис, не понимая, с какой целью тот допытывается. — Электрик широкого профиля.

— Говоришь, что водить машину умеешь?

— У меня шоферские права.

— Грузовые водил?

— Водил. И права сдавал на «ЗИСе».

— Образование?

— Среднетехническое, окончил электротехнический техникум.

— Партийность?

— Комсомолец, — Борис отвечал быстро и четко, где-то в глубине сердца радостно предчувствуя, что не спроста командир интересуется им, так выспрашивает.

И не ошибся. Командир прошелся по кабинету, что-то обдумывая, потом подошел к письменному столу и, положив руку на синюю пухлую папку с заявлениями добровольцев, сказал негромко:

— Мне парень откровенно нравится. К тому же он и по специальности подходит. Давай-ка его к нам.

Борис стоял ни живой ни мертвый. Сейчас решалась его судьба. Ему хотелось крикнуть военкому: «Я согласен! Согласен! Не отказывайте!» Хотя толком и не знал, куда его берут и что ждет впереди. Главное то, что предлагал ни кто-нибудь, а командир с тремя шпалами в черных петлицах. А черные петлицы у артиллеристов. Но почему им там его специальность нужна? На этот вопрос ответа не было, сплошная военная тайна. Борис был согласен куда угодно, лишь бы в армию.

— К вам идут по особому набору и после спецпроверки, — ответил военком командиру и добавил: — Он же взрывное дело не знает.

— Обучим, не боги горшки обжигают. — Командир уже принял решение и сказал определенно положительно: — Выдай-ка ему все бумаги, пусть сядет и заполняет анкеты.

— А характеристики? — спросил военком. — Без них и рассматривать не будут.

— Два дня хватит? — командир в упор смотрел на Бориса. — Нужны характеристики от райкома и с завода.

— Одного хватит, товарищ полковник. Завтра утром они будут у вас на столе, — сказал Борис и пояснил: — В райкоме они лежат в моем личном деле. Я ж готовился поступать в пограничное училище.

Военком по телефону кого-то вызвал. Через пару минут в кабинет вошел невысокий военный с двумя кубиками на петлицах. Военком указал на Степанова и приказал:

— Возьмите к себе и пусть заполняет все анкеты.

— Спецгруппа полностью укомплектована, товарищ военком, — сказал лейтенант. — Вы сами кандидатов отбирали.

— Там пока все являются кандидатами, — сказал командир с седыми висками. — Комиссия будет рассматривать каждого персонально.

— Ясно, товарищ полковник. — Лейтенант повернулся к Степанову и позвал его с собой: — Идемте.

Через пару часов, заполнив анкеты, ответив на многочисленные вопросы письменно и, как требовал лейтенант, «хорошим разборчивым почерком и подробно», счастливо улыбаясь, Борис вышел из здания военкомата, возле которого все еще бурлила возбужденная толпа.

— Чего лыбишься? — спросил его парень в красной спартаковской футболке со значком ГТО-2 на груди. — Взяли?

— Ага! — ответил Борис.

— Ну, везет же! — воскликнул парень, не скрывая откровенной зависти.

— И куда ж? — поинтересовался молодой мужчина в костюме интеллигентного вида. — В пехоту?

Борис хотел было выпалить, что его берут в важную спецгруппу особого назначения, которую пошлют в тыл, сбросят с самолета, — не зря же полковник интересовался и что с парашюта прыгал, и про специальность, чтоб, наверное, связь врага парализовать, и про взрывное дело, — но вовремя спохватился, удержал слова, которые зависли на кончике языка, готовые сорваться. Ведь, откровенно говоря, он и сам не знал, что за спецгруппа и для каких целей она комплектуется. Не сказал ему об этом ни командир со шпалами, ни военком, ни лейтенант, требовавший аккуратно заполнять анкеты. Это военная тайна. Вслух он так и произнес:

— Пока это военная тайна. Ясно?

И пошел, не чувствуя от радости под ногами земли. Он не шел, а летел. Так было легко и радостно. Наконец-то свершилось! С утра он ничего не ел, поспешил в военкомат с рассветом, но голода не чувствовал. Увидев на углу киоск с газированной водой, выпил подряд два стакана с сиропом, со своим любимым вишневым и потом апельсиновым. Ноги, казалось, сами несли его. Несли в сторону Сретенки, домой на Малую Сухаревскую. Как встретят его мама, отец, сестра? Но тут спохватился: а характеристики? Забыл?

Борис круто развернулся и, под недоуменными взглядами прохожих, зашагал в обратную сторону.

Возле райкома, в подъезде, столкнулся с Татьяной. Та выходила из райкома счастливая. Это было видно по ее сияющим глазам. Когда Таня радовалась, то глаза ее, темные, как вишни, вдруг загорались и становились похожими на раскаленные огоньки, на яркие звездочки, как ласково говорит Сергей.

— Боренька, все в порядке! — выпалила Татьяна, размахивая листком бумаги. — Направление!

— Сначала давай хоть поздороваемся.

Борис протянул свою пятерню и с удовольствием пожал ее крепкую маленькую руку, невольно ощущая бугорки мозолей на ладонях, эти немые свидетели неустанных тренировок на гимнастических снарядах.

— Можешь поздравить, получила направление на ускоренные курсы медицинских сестер. — Татьяна ласково смотрела на Бориса. — А там, сам понимаешь, может быть, попаду на фронт.

— А учеба в институте?

— Курсы вечерние.

— А тренировки?

— Буду совмещать, — сказала Татьяна твердо, как о давно и навсегда решенном, потом спросила: — Ну, ты-то как?

— Из военкомата топаю, приняли, — сказал Борис без хвастовства, спокойно, как о самом обыденном и простом. — Нужны вот срочно характеристики. В особую спецгруппу берут. — И поспешно добавил: — Но об этом никому, поняла? Тайна!

— Могила, — заверила Татьяна обычным словом беспечной молодежной клятвы и спохватилась, потому что теперь, когда полыхает война, не очень приличествует клясться таким понятием, имеющим сейчас весьма конкретное значение, и добавила уже тише: — Никому и никогда.

— Давай учись скорее, может быть, на войне, в действующей армии и повстречаемся, — мечтательно сказал Борис, — раны нам будешь перевязывать.

— Я сама об этом же думаю, — сказала она и, помолчав, произнесла с нескрываемой болью и тревогой: — Мы только собираемся, а Сережка уже давно воюет. Жив ли он? Как подумаю о нем, так прямо сердце холодеет.

— Не беспокойся! Серега не из таких, под пули зазря башку не поставит, скорее другим свернет, — весело ответил Борис. — Он там геройски воюет, дает прикурить фашистам, мы ж с тобой его хорошо знаем!

Предыдущая статья:Глава вторая, Лес стоял вокруг сумрачно-темный, малознакомый и в то же время спасите.. Следующая статья:Глава четвертая, Утро набирало силу. Нудно звенели комары. Настороженно шумела листва. ..
page speed (0.2297 sec, direct)