Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Литература

Четыре шага 5 страница  Просмотрен 56

Член Военного совета Особой Крымской армии, дивизионный комиссар Пантелеев был убит наповал большим осколком бомбы на восемьдесят втором километре Симферопольского шоссе. «Юнкерсы», возвращавшиеся после налёта на Симферополь и сбросившие на обратном пути несколько десятков мелких бомб по всему шоссе от Симферополя до Джанкоя, не нанесли больше никаких потерь ни в людях, ни в технике. Ехавшие в одной машине с членом Военного совета его шофёр, адъютант и корреспондент «Красной звезды» не получили ни одной царапины. Целой осталась и машина. На ней завернутое в две шинели изуродованное тело дивизионного комиссара привезли в Симферополь, прямо к штабу армии, за пять минут до заседания Военного совета, к началу которого он не хотел опоздать.

Корреспонденту «Красной звезды», как старшему по званию, приказали лично доложить обстоятельства гибели дивизионного комиссара, но он рассказал об этом таким деревянным голосом, что даже суховатый по натуре и всего неделю знавший Пантелеева, но потрясённый случившимся командующий с неприязнью к корреспонденту выслушал этот, показавшийся ему бездушным, рассказ. Потом корреспондент попросил разрешения уйти, сказав, что его в двадцать четыре часа вызовёт на провод редакция. Командующий отпустил его сердитым кивком и стал расспрашивать о подробностях то и дело заливавшегося слезами адъютанта покойного — младшего политрука Велихова. В это время Лопатин, всё ещё в каком-то столбняке, добрался до редакции городской газеты, где не успели узнать о происшедшем и поэтому, слава Богу, ни о чём не расспрашивали, и, сев за машинку в пустом машинном бюро, упрямо ударяя по незнакомым клавишам и попадая не в те буквы, начал выстукивать очерк в газету, стараясь не думать о смерти Пантелеева, но после каждого через силу напечатанного слова неотвратимо возвращаясь к ней. Минутами ему казалось, что этого просто не было. Но это было, и он знал, что это было, потому что он сам, сначала сидя на корточках на шоссе, вместе с шофёром и Велиховым заворачивал в шинели то мёртвое и страшное, что пять минут назад было сидевшим вместе с ними в машине дивизионным комиссаром Пантелеевым, а потом, втащив это в машину и уложив на сиденье, передвигал но полу машины ещё тёплые ноги в солдатских сапогах. А потом он ехал снова, всё в той же самой машине, и хотя знал, что Пантелеев убит и что можно дотронуться рукой до его накрытых двумя шинелями останков, но в то же время ему казалось, что другой, живой Пантелеев сидит впереди рядом с шофёром и сейчас повернется договорит что-то самое главное, чего он не успел договорить, когда впереди разорвалась первая бомба.

 

Угольщик, отправленный третьего октября из Севастополя в Одессу с подкреплением — двумя ротами морской пехоты, шедший следом за ним транспорт с боеприпасами и сопровождавший их морской охотник почти до самой темноты бомбили немцы. Транспорт повредили, и он сел на мель у Тендеровой косы, а угольщик и морской охотник пошли дальше. Стемнело, но и после этого на корабле ещё два раза поднималась тревога. Сигнальщику померещился перископ; потом по борту прошла плавучая мина. Начало этой, неожиданной для Лопатина, командировки в Одессу невольно заставляло думать об обратном пути: добравшись туда, предстояло добраться ещё и оттуда. Само предстоящее пребывание в осаждённой Одессе тревожило меньше: худо ли, хорошо — но там всё время будешь с людьми, а одиночество острей всего ощущаешь в дороге, и больше всего невесёлых мыслей лезет в голову в такие ночи, как эта, когда от тебя самого ничего не зависит. Передав в Москву корреспонденцию о бое на Арабатской Стрелке со многими умолчаниями, в том числе и о гибели Пантелеева, Лопатин ожидал, что раз начались бои в Крыму, то теперь его там и оставят. Но не тут-то было! Редактор прислал телеграмму, что корреспонденция помещена, но газете нужен материал на другую тему — о боях за Одессу, куда Лопатин и должен был отбыть немедля. Немедля отбыть в Одессу он не мог — должен был до этого получить заказанные в аптеке очки: стекло для старых вместо разбитого и ещё одни — запасные. Оставшись в очках с одним стеклом, он дал себе слово впредь не трогаться с места без запасных очков. Сообщать редактору по военному проводу, что ты должен сидеть ещё двое суток в Симферополе, пока тебе не сделают очки, было неловко: как почти все люди, обходящиеся без очков, редактор не до конца понимал, что они такое для близорукого. Но и получив очки, отбыть в Одессу оказалось не так-то просто: пришлось трое суток проторчать в Севастополе, прежде сесть на этот угольщик. В телеграмме редактора было написано: «Сделав две-три корреспонденции о боях Одессе возвращайтесь прежнее место» — надо полагать, имелся в виду Крым, а не Москва. Что дальше — неизвестно, да и рано об этом думать. Но мысль о возвращении в Москву — близком или далёком — всё-таки оставалась. Прямых личных причин стремиться в Москву не было: дочь со школой была эвакуирована под Горький ещё в июле, а жена с театром где она работала завлитом, отбыла в августе в Казань; всё это произошло без него, пока он был на Западном фронте. То, что жена оказалась в эвакуации в одном месте, а дочь — в другом, ему очень не нравилось, и он за те несколько дней, что пробыл в Москве между приездом с Западного фронта и отъездом в Крым, так и написал жене. Написал только об этом, хотя ему не нравилось и многое другое... Теперь в Москве его не могло ждать ничего, кроме писем, но письма, наверное, были, и хотелось бы их прочесть. Днём, перед отплытием в Одессу, на корабль принесли пачку газет и среди них — тот последний дошедшим до Севастополя номер «Красной звезды», где была напечатана корреспонденция Лопатина. Она была и так не длинная, а теперь на газетной полосе от неё остались рожки да ножки. Исчезли не только слова Арабатская Стрелка — к этому Лопатин был готов, — но и само описание — и узкой песчаной косы, и моря по сторонам и города на том берегу пролива, откуда били из пулемётов немцы. Значит, даже намёков на то, что бои идут в Крыму, пока не пропускают, оставлять своих корреспондентов без дела редактор не любит — вот ты и плывешь на угольщике в Одессу! Обычно даже невесёлые мысли не вышибали Лопатина из привычной колеи; но на этот раз он почти всю ночь прокрутился на конке и заснул только под утро, когда подходили к Одессе. В Политотделе армии Лопатину посоветовали ехать прямо в дивизию генерала Ефимова, штаб которой размещался в двенадцати километрах к западу от Одессы, в селе Дальник. Машины, чтоб доехать, не дали — не имели, но обнадёжили, что, выбравшись из города на ведущее к Дальнику шоссе, он легко подсядет на попутный грузовик. Но сколько Лопатин ни орал на ветру в кабины пролетавших мимо грузовиков: «Дальник! Дальник!» — водители только мотали головами — то ли не хотели останавливаться, то ли, и правда, ехали не туда. В Дальник он добрался лишь к середине дня, пешком. Генерал Ефимов только что приехал откуда-то, снова куда-то уезжал и разговаривал с Лопатиным, стоя возле своей полуторки, в которую его шофёр переливал бензин из другой машины. Ефимов был в гимнастёрке с неаккуратно, прямо на ворот, пришитыми зелёными звездами и в защитной, без генеральского околыша, выгоревшей фуражке. Это был высокий, начинавший грузнеть сорокапятилетний человек с круглым скуластым азиатским лицом и рыжеватыми висячими усами. Левая рука была у него на перевязи, в правой он держал хлыст и нетерпеливо постукивал им по пыльным сапогам.

— К сожалению, не могу с вами говорить, — сказал он, когда Лопатин представился.

Лопатин упрямо повторил, что ему всё же нужно поговорить с генералом, что у него задание «Красной звезды» написать о боях под Одессой, для того он и приехал сюда, в их дивизию.

— Понимаю, — сказал Ефимов, — но для пользы дела должен отбыть.

— А когда вы вернетесь?

— Не знаю. Начальство вызывает, ему известно, а мне нет. Поезжайте пока в полк к Мурадову и Левашову, там завтра и встретимся.

— А когда?

— Не могу знать, — насмешливо сказал генерал. — Могу обещать одно — если до завтра не удерёте, встретимся.

— Почему удеру?

— Был тут один корреспондент. — генерал окинул взглядом невидную фигуру Лопатина. — Имел более грозный вид, чем вы, но удрал по причине стрельбы. Прежде чем ехать к Мурадову, зайдите к комиссару дивизии. Нечаев! — крикнул он стоявшему поблизости бойцу, — Проводите интенданта второго ранга. Честь имею. — приложил руку к фуражке, сел в полуторку и уехал.

Полковой комиссар Бастрюков, в противоположность генералу Ефимову, никуда не торопился и начал с того, что напоил Лопатина чаем с молоком и свежими булками. Узнав, что генерал направил Лопатина и полк к Мурадову и Левашову, полковой комиссар почему-то поморщился, но не возразил, а лишь посетовал, что, к сожалению, не сможет поехать туда с Лопатиным сам, потому что в Дальник через час должно прийти пополнение.

— Может быть, хотите поприсутствовать при том, как мы будем встречать пополнение? — спросил он. Но Лопатин, не выразив желания присутствовать при том, как полковой комиссар будет встречать пополнение, сказал, что, если ему покажут дорогу, он прямо отправится в полк. Полковой комиссар снова непонятно поморщился, приказал по телефону, чтобы подготовили машину, и ещё на полчаса задержал Лопатина, прочтя ему целую лекцию о том, как важно умело принять пополнение. Рассказывая, он смотрел на Лопатина такими глазами, словно тот сейчас же должен вынуть блокнот и карандаш, записать всё услышанное и послать в газету. Лопатина стало клонить ко сну, и он обрадовался, когда в дверях появился шофёр и доложил, что машина готова.

— Поедете на моей машине и, когда будете возвращаться из полка, позвоните — я пришлю её за вами, — сказал на прощание полковой комиссар, энергично пожимая руку Лопатину. — А я, как бы ни был занят, ещё раз выберу для вас время и поподробней познакомлю вас с системой приёма пополнения. У меня подготовлены даже письменные обобщения, эта тема заслуживает... — отпустив руку Лопатина, он поднял палец, и. хотя не сказал, чего заслуживает эта тема, стало и без слов понятно, что эта тема заслуживает освещения в «Красной звезде», в качестве представителя которой Лопатин пил здесь чай с молоком и отправлялся на передовую не с попутным грузовиком. а на личной машине полкового комиссара. Лопатину вдруг ужасно захотелось отказаться от помощи этого обходительного человека, но что-нибудь менять было поздно; оставалось поблагодарить. Полковой комиссар протестующе поднял руку. Лицо у него было энергичное, свежее и сытое, а рука — белая, без загара, с коротко подстриженными ногтями.

— О чём говорить! Я политработник, — сказал он, — я-то понимаю, что такое печать. Поезжайте!

«Эмка» полкового комиссара была на диво чистая и снаружи и внутри; в ногах — свежие половички, а сиденья в белых парусиновых чехлах. Как только машина выехала из Дальника, лицо шофёра приобрело хмурое выражение. Он ехал, всем своим видом давая понять, что недоволен поездкой, и то и дело опускал стекло и, избочась, выглядывал наружу. Лопатин подумал было, что шофёр боится авиации, но оказалось, небо тревожило его совсем по другой причине.

— К ночи дождь пойдёт, — сказал шофёр, выглянув в пятый или шестой раз. — Тут как дождь, так грязь с машины хоть ногтями отколупывай! А полковой комиссар чистоту требует, как в больнице... Намучаешься...

Лопатин посмотрел на свои пыльные сапоги, потом на след, который оставили эти сапоги на свежем чехле. Шофёр тоже покосился, но ничего не сказал. Ехать, до Дальника было всего пять километров, но шофёр трижды спрашивал дорогу у встречных бойцов. Красный Переселенец, где стоял штаб полка, оказался небольшим хутором, спрятавшимся в лощине между двух невысоких холмов. Среди фруктовых садов белело десятка три мазанок. Некоторые были разбиты прямыми попаданиями. Вдали за холмами негусто постреливали.

— Доехали… Здесь и Мурадов, и Левашов, все тут, в этом доме… — сказал шофёр, останавливая машину около трёхоконной белой халупы с уходившим в окно пучком телефонных проводов, — Доехали до места, как приказано, — настойчиво повторил он, не выключая мотора, словно боясь, что Лопатин не слезет. Лопатин поблагодарил, подхватил вещевой мешок и через полутёмные сени шагнул в комнату. За столом, на котором с одной стороны стоял телефон, а с другой — сковорода с недоеденной яичницей, сидел человек и плакал. Он сидел, опустив на стол голову в пыльной мягкой фуражке, и широкие плечи его часто и сильно вздрагивали. Лопатин стоял посредине комнаты и не знал, что делать.

— Ну чего? — подняв голову, спросил человек, сидевший за столом. Лицо у него было заплаканное, а глаза злые. — Чего пришли? Кто такой?

— Мне надо полковника Мурадова, — сказал Лопатин, продолжая стоять посреди хаты.

— Нету Мурадова, — сказал человек, сидевший за столом, и вытер лицо рукавом гимнастёрки. — Вот сидим оплакиваем его.

В госпитале теперь, в Одессе, ищите его, если жив... А это, — с вызовом ткнул он пальцем на стоявший в углу брезентовый ящик с ремнями, — забирайте к чертовой матери! Мурадов бы не отдал, а мне теперь всё равно... Берите, пользуйтесь, трофейщики! Вы откуда, я вас спрашиваю? — сердито спросил человек и встал. Объяснения Лопатина не смягчили его.

— Час от часу не легче! — воскликнул он, когда Лопатин назвал себя и сказал, что направлен сюда из дивизии к командиру полка Мурадову или комиссару полка Левашову. — Теперь только и радости, что в газетах про нас писать! Командир полка Мурадов ранен и вывезен, а батальонный комиссар Левашов буду я. Ещё вопросы есть?

Он вздохнул, снял с себя фуражку и, бросив её на стол, взъерошил обеими руками свалявшиеся, как войлок, волосы. Наверное, ему было лет тридцать, но сейчас он казался старше. Его красивое лицо заросло густой русой щетиной и выглядело помятым. Голубые светлые глаза, обведённые тёмными полукружиями бессонницы, глубоко запали. На ногах у батальонного комиссара была брезентовые сапоги — один с надорванным голенищем.

— Садитесь, чего стоите? — сказал наконец Левашов, стиснул руками голову так, словно хотел унять головную боль. Он был в таком очевидном горе, когда на человека глупо обижаться. Лопатин сел на рассохшийся скрипучий стул, бросил на пол вещевой мешок и стал ждать, что будет дальше. Левашов, выйдя из-за стола, походил по хате, с сомнением поглядел на разорванное голенище и, заложил руки за спину и расставив ноги, остановился напротив Лопатина.

— Поехали бы ещё к кому-нибудь, а? Ей-Богу, не до вас. — в голосе его была грубая искренность. Лопатин сказал в ответ, что готов не обременять своим присутствием комиссара полка и пойти прямо в батальон, но вообще-то командир дивизии рекомендовал ему побыть у него в полку и даже назначил ему здесь на завтра свидание.

— Рекомендовал, рекомендовал... — передразнил Левашов, — а пока вы сюда ехала, из полка душу вынули. Вам почему комдив рекомендовал — потому, что это полк Мурадова, а Мурадова нету больше в полку. — и Левашов пожал плечами, словно сам удивляясь непоправимому смыслу сказанного. — А я даже в госпиталь поехать, узнать судьбы его не могу, пока нового командира полка не назначат. Вот, пожалуйста, — повернулся он к столу и показал на сковороду с яичницей, — только сели вдвоём, как люди хотели пообедать, а на передовой занервничали, стали по телефону заикаться. Поднялись с ним, поехали посмотреть, что там за такие особенные румынские атаки. И вот сиди теперь один, доедай...

— Как же всё это случилось? — спросил Лопатин.

— Обычно, как всё случается. На обратном пути — мина под ноги, два осколка в живот. И: «Прощай, Федя, оставляю полк на тебя...»

Левашов подошёл к окну, снял с подоконника миску с красными солёными помидорами и брякнул её на стол рядом с недоеденной яичницей.

— Давайте перекусим, жизнь должна брать своё. И поедем в батальоны, если не передумали. Мне туда тоже надо.

Лопатин не стал отказываться, подсел к столу и взялся за холодную яичницу и помидоры. Ему хотелось есть. Левашов тоже потыкал вилкой в яичницу, но, как видно, слова, что жизнь должна брать своё, были сказаны им преждевременно. Он бросил вилку и откинулся на спинку стула.

— Ешьте, на меня не глядите, — сказал он. Стёкла в хате звякнули и задрожали. Взрыв был не сильный, но близкий. Лопатин вздрогнул от неожиданности. Левашов мельком взглянул на него и, придвинув телефон, стал крутить ручку. Мины всё время рвались недалеко за хатой. Лопатин продолжал есть, а Левашов, прикрыв ухо, чтобы не мешали взрывы, стал говорить кому-то, что сейчас приедет. Потом его, кажется, спросили по телефону о Мурадове.

— Кто ж его знает, я не врач, — ответил Левашов, — знаю одно: железо большое, раны — смотреть страшно.

Стёкла звякнули особенно сильно. Левашов во второй раз скользнул взглядом по Лопатину. Лопатин продолжал есть.

— Сейчас едем. — Левашов положил трубку. — Траур во всем полку! Я бы вам много чего рассказал про Мурадова, если б только вы могли это описать.

— А почему вы думаете, что я не могу? — спросил Лопатин.

— А потому, что этого никто не может, — махнул рукой Левашов. — Я сам старый рабкор, даже судился из-за одной заметки...

Но сейчас другое дело. Иногда выберу время, кое-что занесу в дневник, а потом прочту — всё чепуха. Нету сил выразить всё, что в душе творится. А так что же писать: сколько уничтожили, сколько потеряли — это и в газетах прочесть можно!

Он повернулся боком к окну и прислушался к тишине.

— Поедем. На чём добирались?

— Комиссар дивизии дал свою машину, — сказал Лопатин.

— Не плутались?

— Нет, но дорогу спрашивали, — ответил Лопатин.

— И то слава Богу, — сказал Левашов. — Вторую неделю на Краевом Переселенце сидим, а товарища Бастрюкова у себя только раз видели.

Он встал, взял со стола свою пыльную фуражку и, несколько раз ударив его о колено, надел на голову.

— Поедем на моем танке.

Лопатин удивленно взглянул на него, по лицо Левашова было совершенно серьёзно.

— А мешок оставьте, ночевать сюда вернёмся, раз Ефимова дожидаться будете. Вот душа-мужик, верно? — спросил Левашов уже в дверях. Лопатин неопределённо промычал. У него осталось другое впечатление о командире дивизии, но встреча их была слишком мимолетной, чтобы спорить.

— Интересно, кого он вместо Мурадова командиром полка пришлёт, боюсь, что он Ковтуна мне пришлёт, — нисколько не беспокоясь ответом собеседника на свой предыдущий вопрос, вслух рассуждал Левашов, идя рядом с Лопатиным по хуторскому порядку. — Мужик грамотный, но только уж больно бухгалтер. Вот увидишь, — вдруг на «ты», очевидно считая, что они уже достаточно знакомы для этого, обратился он к Лопатину, — его и пришлют, чтобы Левашов не хулиганил.

Сказав о себе в третьем лице, он усмехнулся и, остановись у одной из хат, заглянул в окно.

— Поздняков, я по батальонам поеду, начну со Слепова.

Они с Лопатиным зашли за угол хаты, где под камышовым навесом стоял маленький транспортёр «Комсомолец», открытый со всех сторон, если не считать тоненького бронированного щитка впереди.

— А вот и мой танк, — без улыбки сказал Левашов, забираясь на место водителя.

— Давай сюда, рядом, — обратился он к Лопатину и, едва тот сел, нажал на стартёр.

Капитан Ковтун, тот самый, которого Левашов боялся получить в командиры полка, вышел подышать воздухом из штабной мазанки. Большое и до войны богатое южное село Дальник, где стоял штаб дивизии, было разбито бомбёжками и дальнобойной артиллерией. Днём оно имело вид убогий и печальный, как всякое полуразрушенное село, оставленное жителями и на скорую руку заселённое солдатами. Но сейчас, в лунную ночь, тот же самый Дальник казался капитану Ковтуну даже красивым: сохранившиеся синие с белым домики выглядели чистенькими и новыми, а густые купы деревьев серебрились от лунного света. Было так тихо, что Ковтун слышал от слова до слова негромкий разговор, который вели между собой напротив, на крылечке штабной столовой, шофёр комиссара дивизии Коровкин и подавальщица Таня.

— А вот скажите, — мечтательно спрашивала Таня, — почему, например, звёзды бывают то белые-белые, то совсем голубые?

Коровкин затянулся папироской — было видно, как она вспыхнула в темноте, — и, помолчав, ответил лениво и многозначительно:

— Отдалённость...

Таня пораженно замолчала и, наверное, там, в темноте, прижалась к Коровкину.

— В девяносто пятом полку сегодня был, — снова донёсся до Ковтуна ленивый голос Коровкина. — Корреспондента возил. Сапогами весь чехол замарал. Опять полковой комиссар придираться будет. Ты бы постирала, что ли...

— Ладно, — покорно отозвалась Таня.

В угловом окне комиссарского дома виднелась топкая, как лезвие ножа, полоска света. «Наверное, сидит, перекорёживает чьи-нибудь политдонесения так, что их и родная мать не узнает — подумал Ковтун. За три месяца службы в должности начальника оперативного отдела штаба дивизии он незаметно для себя привык смотреть на вещи глазами командира дивизии генерала Ефимова. А генерал-майор Ефимов не одобрял бумажные страсти полкового комиссара Бастрюкова. До войны капитан запаса Ковтун, экономист по образованию, был главным бухгалтером большого винодельческого совхоза под Тирасполем и сам питал пристрастие к подробно, по всем правилам составленным канцелярским бумагам. Но война и генерал Ефимов отучили Ковтуна от любви к длинным фразам и вводным предложениям. Обветренный и обстрелянный, он почти каждый день мотался вместе с Ефимовым на передовую и обратно, ходил с ним по полкам и батальонам, положив на колено планшет, писал под диктовку Ефимова короткие приказания и с удивлением вспоминал собственное прошлое. Ковтун был под стать генералу — немолод, но вынослив. Так же, как генерал, он начал военную службу солдатом в последний год империалистической войны, потом воевал до конца гражданской, и то, что они в молодости были люди одной судьбы, играло свою роль в их отношениях. Во всяком случае, в первые же дни боёв, временно заменив пришедшим из запаса капитаном Ковтуном убитого начальника оперативного отдела, Ефимов потом ни разу не проявил желания перевести Ковтуна на другую должность.

— Ковтун, ты здесь, а я тебя по телефону отыскиваю!

От соседнего дома, где жил командир дивизии, отделилась тонкая высокая фигура.

— Иди, садись, — ответил Ковтун и подвинулся на крылечке. Адъютант комдива лейтенант Яхлаков подошёл, сел и, сняв фуражку, положил её себе на колени. Он был горьковчанин и говорил, заметно нажимая на «о». Его прямые, длинные, нарочно под молодого Горького отпущенные волосы, валившиеся на лоб, как только он снимал фуражку, были светло-соломенного цвета и сейчас, под луной, казались седыми.

— Жалко, зеркала нет, — сказал Ковтун. — Мне сейчас показалось, что ты седой, ей-Богу.

— Поседеешь! Комдив звонил с дороги, я ему доложил, что Мурадов тяжело ранен, а он меня знаешь как обложил!

— За что?

— Что я ему в Одессу, в штаб армии, не сообщил. А я звонил, но его с Военного совета не вызвали. Я объясняю, а он орёт: «Ты не адъютант, а шляпа! Если бы дозвонился, я б из штаба заехал в госпиталь, а теперь возвращаться поздно».

— Жалко Мурадова, — сказал Ковтун, помолчав.

— Я думал, чего пооригинальней скажешь, — отозвался Яхлаков. — А то всё жаль да жаль. Позавчера тебе Халифмана было жаль, вчера Колесова, сегодня Мурадова. Меня тебе тоже жаль будет, если убьют?

— Трепач ты, — вместо ответа сказал Ковтун.

— Трепач или не трепач, а вот предсказываю, что комдив тебя вместо Мурадова назначит. Велел тебе спать не ложиться — как приедет, явиться к нему. Спрашивается — зачем?

— Ну и трепач, — равнодушно повторил Ковтун. — Мало ли зачем...

— А вот посмотрим, — сказал Яхлаков.

— Брось трепаться, — отрезал Ковтун.

— Ну, а кого? — спросил Яхлаков. Но Ковтун не был склонен обсуждать этот вопрос.

— Левашов, когда про Мурадова звонил, сильно переживал. Говорит по телефону, а сам плачет.

— Левашов? — недоверчиво переспросил Ковтун.

Он попытался представить себе плачущим батальонного комиссара Левашова, но не смог.

— Завтра в девяносто пятом операция намечалась, — сказал Яхлаков, которому наскучило молчание.

— Ну и проведут...

— А с кем? — Яхлакову хотелось вернуться к прежней теме, но Ковтуна было не так-то просто сдвинуть с места.

— Кого назначат, с тем и проведут. Комдив из-за этого операцию отменять не будет.

— Мне Таня говорила, — сказал Яхлаков, — что позавчера, когда нас тут обстреляли, полковой комиссар себе ужин прямо в блиндаж потребовал.

— Ну и что?

— Что «ну и что»? Накрыла ужин салфеткой да и понесла ему через улицу, а он в блиндаже салфетку поднял и глядит, не залетел ли ему в простоквашу осколок.

— Врёшь ты всё, — сказал Ковтун, считавший неположенным вслух осуждать даже то начальство, которое ему было не по душе.

— Кажется, едет... — прислушиваясь, сказал Яхлаков. — Просил комдива, чтоб взял с собой в Одессу. Отказал: «В штабных передних штаны протирать и без тебя протиральщиков хватит. Лучше, говорит, расширь свой кругозор, книжку почитай...» Я ему говорю: «Ничего, я после войны почитаю». — «Ну и дурак», — говорит.

— Ну и правильно, — охотно согласился любивший чтение Ковтун.

— Точно, едет! — сказал Яхлаков и пошёл навстречу. Полуторка, громыхая на колдобинах, вынырнула из-за угла и остановилась. Ефимов вылез из кабины и прошёл в дом.

— Где Ковтун? — спросил он Яхлакова, вешая на гвоздь фуражку. — Предупредил?

— Вызван, товарищ генерал.

— А как с Мурадовым? Не догадались до госпиталя дозвониться, пока я ехал?

— Никак нет, — ответил Яхлаков. Лицо его стало растерянным.

— Эх вы! Через пятнадцать минут позовите ко мне капитана Ковтуна.

Когда Ковтун вошёл в хату командира дивизии, Ефимов говорил по телефону с госпиталем. Он сердился. Его круглая, бритая голова с прижатой к уху телефонной трубкой была ещё багровей, чем обычно. Он сидел, навалившись грудью на стол и низко опустив голову, но, когда Ковтун вошёл, сразу заметил его. Сердитые раскосые глаза Ефимова упёрлись в Ковтуна и сделали ему знак «садитесь!», а сам Ефимов продолжал ругаться по телефону.

— Я, командир дивизии, — говорил он в трубку, — не добился у вашего начальника госпиталя сведений о своём командире полка. Он, видите ли, не знает! А ему положено знать! Если бы полковник Мурадов командовал здесь, в Одессе, своим полком, как ваш начальник госпиталем, весь ваш госпиталь давно плавал бы в Чёрном море!

— А меня его характер, — перебил Ефимов, очевидно, пробовавшего возразить ему собеседника и ещё больше побагровел, — меня его характер нимало не интересует. Вы комиссар госпиталя — и будьте любезны навести у себя в госпитале партийный порядок, независимо от того, какой характер у вашего начальника, хоть трижды собачий... Принесли? — вдруг совершенно другим голосом сказал он. — Ну, слушаю... — он надел пенсне, придвинул блокнот и взял карандаш. — Подождите, записываю. Благодарю. Если у вас всё — у меня всё. Доброго здоровья...

Ефимов отодвинул телефон, поднял голову и грузно потянулся на стуле. Ковтун приподнялся.

— Сидите, напиши Ковтун, — сказал Ефимов. — Подвиньтесь поближе.

Ковтун пододвинулся.

— Начальник госпиталя не пожелал дать справку о Мурадове, — сказал Ефимов. — Заявил, что не помнит, поступал ли к нему таковой, а ведь это командир полка, — Ефимов поднял палец и задержал его в воздухе, — фигура огромного значения. Прежде чем попасть в госпиталь, он три войны прошёл, нормальное училище, академию. Сколько усилий было затрачено, чтобы создать такого командира полка, как Мурадов, а он не знает, прибыл ли Мурадов к нему в госпиталь или нет и в каком состоянии. Бросаемся людьми, сами себя не уважаем! Позор! Спасибо, хоть комиссар госпиталя — человек, а не клистирная трубка!.. Вот что он мне дал о Мурадове.

Ефимов пододвинул Ковтуну листок, на котором делал записи, говоря по телефону. На листке было написано: «Мурадов — состояние на 23 часа: температура — 39,8, пульс 150, осколки извлечены, сделано переливание крови, находится без сознания».

— Невесёлая картина, капитан Ковтун, — сказал Ефимов, опять придвигая листок к себе. Жизнь и смерть еще боролись друг с другом в этом лежавшем перед Ефимовым листе бумаги, а за столом, напротив Ефимова, сидел капитан Ковтун, которою, независимо от того, выживет или умрёт Мурадов, придется назначить на его место. Вот сидит перед ним Ковтун, которого он за эти три месяца узнал как облупленного, со всеми его сильными и слабыми сторонами. Сидит короткий, плотный, с большой, не по росту, квадратной головой, которая кажется ещё квадратней от стрижки под бокс. Чёрт его знает, отец четверых детей, а стрижётся, как футболист! Вид глупый, а сказать неудобно, человек в годах, не Яхлаков — в замечаниях по поводу внешности не нуждается. Под чёрной, без единого седого волоска футбольной чёлкой лоб у Ковтуна низкий, широкий, с тремя резкими морщинами, и лицо загорелое, грубое и решительное, а в глазах — ну никакой догадки, зачем его вызвал командир дивизии! И то, что в глазах у Ковтуна нет этой догадки, нравится Ефимову. В послужном списке Ковтуна значится, что на всех сборах командиров запаса на протяжении пятнадцати лет он имел по всем дисциплинам высшие отметки, а он не из тех, кому такие вещи даются с налёту. Старательным показал себя и на войне. В самостоятельных решениях осторожен, но придётся решать — решит! А придётся умирать — не побежит. Правда, нормального училища не кончал и по званию всего капитан. «Да что я сам себя уговариваю, — рассердившись, подумал Ефимов, — уже решил ведь назначить». И вдруг понял, почему, уже решив, всё ещё уговаривает себя: если бы назначал Ковтуна после другого командира, полка, не уговаривал бы, но после Мурадова всё кажется, что Ковтуну и того недостает и этого...

— Капитан Ковтун!

Предыдущая статья:Четыре шага 4 страница Следующая статья:Четыре шага 6 страница
page speed (0.1384 sec, direct)