Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Литература

Четыре шага 1 страница  Просмотрен 76

Корреспондент «Красной звезды», интендант второго ранга Лопатин, сидел в приёмной члена Военного совета Крымской армии, ждал адъютанта и смотрел в окно. Шёл четвёртый месяц войны. Симферополь жил полувоенной-полумирной жизнью конца сентября 1941 года. Под окнами штаба из запылённых «эмок», обтирая платками чёрные от пыли лица, вылезали обвешанные оружием командиры, только что приехавшие с Перекопа и Чонгара. На другой стороне, у ларька с голубой вывеской «Мороженое», толпились в очереди пёстро, по летнему одетые женщины. Стояла сухая осенняя крымская жара. Лопатин только вчера вечером вернулся из двадцатидневного плавания на подводной лодке, застал на узле связи пачку раздражённых телеграмм редактора и, до утра просидев за машинкой, по телефону, кружным путём, через Керчь и Ростов, продиктовал статью редакционной стенографистке. Пока Лопатин был к плавании, положение на юге ухудшилось, и, хотя в утреннем сообщении Информбюро стояла та же самая фраза, что он читал двадцать дней назад, — «наши войска вели бон с противником на всём фронте», — сидевшие в Симферополе газетчики рассказали, что за это время немцы переправились через Днепр у Каховки и, выйдя к Мариуполю, отрезали Крым. Утром, по телефону Лопатин не застал редактора и теперь колебался — лететь ли в Москву, как было условлено раньше, или в связи с новой обстановкой оставаться в Крыму. Желание решить своё ближайшее будущее и привело Лопатина к члену Военного совета армии дивизионному комиссару Пантелееву. Надо было посоветоваться с ним и попытаться дозвониться по ВЧ до редактора. Дверь кабинета отворилась, из неё выбежал с папкой бумаг совсем молоденький младший политрук. У него было розовое, чистенькое лицо, ещё сохранившее ту улыбку, с которой он выслушал последнюю шутку начальства. Положив нанку на стол, он скользнул глазами по пыльным, с широкими голенищами, солдатским сапогам интенданта второго ранга и вопросительно уставился на него.

— Вы адъютант члена Военного совета? — спросил Лопатин, поднимаясь со стула, хотя и был старше по званию.

— Да.

— Доложите, пожалуйста, обо мне дивизионному комиссару.

Лопатин назвал газету и свою фамилию. Минуту спустя он уже входил в кабинет мимо посторонившегося адъютанта. За письменным столом, позади которого, у стены, стояла заправленная солдатским одеялом койка, сидел дивизионный комиссар Пантелеев, бритоголовый, краснолицый человек с очень чёрными бровями. Лопатину самому не привелось встречаться с ним на финской войне, но от своих товарищей, служивших во фронтовой газете на Карельском перешейке, он слышал много рассказов о Пантелееве как о человеке замечательной храбрости. Здороваясь, Пантелеев привстал. Он был невысок ростом и плотен. На нём была бумажная гимнастёрка с двумя орденами Красного Знамени и синие суконные бриджи. На толстые, короткие ноги были натянуты только что начищенные, резко пахнувшие ваксой сапоги. Он слушал Лопатина, глядя прямо на него своими чёрными глазами, и потирал бритую голову то в одном месте, то в другом, словно проверяя, хорошо ли побрил его парикмахер. Узнав, что Лопатин хочет созвониться с редактором, Пантелеев приостановил его движением руки, снял трубку ВЧ и приказал, чтобы его соединили с Москвой.

— Положение у нас в Крыму такое, — сказал он, до конца дослушав Лопатина, — войска стоят на позициях, оборона готова, немцы подошли впритирку, но когда начнут — трудно сказать. Крыма им, пока живы, не отдадим, — значит, придётся драться. — Пантелеев сказал это безо всякой аффектации и улыбнулся. У него за спиной затрещал телефон, и он, быстро повернувшись, снял трубку. Судя по восклицаниям Пантелеева, Лопатин понял, что они с редактором на короткой ноге.

— А ты оставь его у меня насовсем, чего ему ездить взад-вперёд, — говорил в трубку Пантелеев. — Почему жирно, ничего не жирно, у тебя их много, а мы начинающие, только ещё воевать начинаем. Берите трубку, — сказал он Лопатину и снова улыбнулся. Сквозь сухое многоголосое жужжание ВЧ Лопатин услышал знакомый кашляющий голос редактора.

— Оставайся пока у Пантелеева, — сказал редактор. — Только когда будешь ездить с ним — смотри! А то я его знаю — и сам угробится, и тебя угробит. — редактор хохотнул в телефон, и его далёкий московский смешок оборвался где-то посередине.

— Значит, остаётесь, — сказал Пантелеев и быстро и внимательно, уже как собственность, оглядел своими чёрными глазами Лопатина. Перед ним на стуле сидел худощавый жилистый человек в круглых металлических очках. Лицо у него было узкое и худое, а глаза за очками — твёрдые и холодноватые. Этот человек показался Пантелееву чем-то похожим на знакомого ему по финской войне писателя Павленко, но книг Лопатина он не читал, хотя в документах интенданта второго ранга тоже значилось: писатель.

— А вы не больны? — спросил Пантелеев, вглядываясь в бледное после долгого подводного плавания лицо Лопатина.

— Нет, не болен.

— А жильё у вас есть?

— Есть койка в гостинице.

— Будьте здесь завтра в шесть утра, — сказал Пантелеев, вставая и с пяток на носки покачиваясь на коротких толстых ногах. — Поедем на Перекоп. — и пожал Лопатину руку. Вернувшись в гостиницу, Лопатин лёг в постель, так и не поев в этот день. Он рассчитывал перекусить запасами, оставленными в вещевом мешке перед уходом в плавание, по мешок был пуст, даже от сухарей остались одни крошки. Редакционный шофёр Мартьянов, с которым Лопатину и раньше не удавалось поставить себя в положение начальника, за три недели его отсутствия, очевидно, совсем отбился от рук.

Ни в гостинице, ни около неё не было ни Мартьянова, ни машины, он даже не посчитал нужным оставить хотя бы записку. Усмехнувшись над собственной, начинавшей ему надоедать безрукостью, Лопатин сбросил сапоги, не раздеваясь повалился на койку и заснул мёртвым сном.

В пять утра, когда Лопатин проснулся, ни шофёра, ни машины всё ещё не было. Оставалось надеяться, что у Пантелеева найдётся лишнее место. У подъезда штаба стояла «эмка». Розовый младший политрук держал в руках небольшой чемоданчик, — «наверное, с едой» — завистливо подумал Лопатин, — бранил немолодого шофёра в плохо пригнанном новом обмундировании.

— Так ведь, товарищ Беликов, — оправдываясь, говорил шофёр, прикручивая проволокой бачок с запасным бензином к заднему буферу машины, — вы же поймите...

— Во-первых, обращайтесь по званию, — строго прервал его розовый младший политрук и, увидев Лопатина, подчеркнуто официально козырнул ему. — А во-вторых, я всё помню: велено было вам взять три банки, а вы взяли две.

— Так ведь для рессор будет тяжело, — не отрываясь от своего занятия, миролюбиво ворчал шофер. — Ведь дорога-то какая...

— Я не слышу, что вы там говорите. Встаньте, когда говорите с командиром.

Шофёр, прикручивавший бачок сидя на корточках, встал, неловко опустив руки по швам. По его лицу было видно, что он обижен, с удовольствием послал бы адъютанта к чёртовой матери, но не решается. В эту минуту из подъезда вышел Пантелеев.

— Как у вас, все готово? — обратился он к шофёру.

— Всё в порядке, товарищ Пантелеев, — весело сказал шофёр, торопливо вытирая руки тряпьём. Младший политрук посмотрел на него уничтожающим взглядом, — он даже к дивизионному комиссару ухитрялся обратиться не по званию. Однако сделать замечание в присутствии начальника адъютант не посмел и только, зло поджав губы, глянул в спину шофёра: мол, погоди, придёт время, я с тобой поговорю!

— Раз всё в порядке, значит, едем, — сказал Пантелеев и, пожав руку Лопатину, сел впереди. Лопатин и политрук сели сзади. Шофёр захлопнул дверцу, и машина тронулась. Пантелеев снял фуражку, и через минуту его бритая голова стала беспомощно склониться то вправо, то влево. Он спал. Лопатин и адъютант ехали молча. Лопатина клонило ко сну, а младший политрук, открыв до отказа боковое стекло и высунув в него голову, неотрывно следил за воздухом. Через два часа, когда машина подъехала к развилке дорог, из которых одна шла к Перекопу, а другая поворачивала на Чонгар, Пантелеев, как по команде, проснулся, пошарил рукой и, надев скатившуюся на пол машины фуражку, сказал шофёру, чтобы тот сворачивал направо, к Чонгару. Лопатин не собирался ничего спрашивать, но Пантелеев сам повернулся к нему, чтобы объяснить, почему они едут на Чонгар, а не к Перекопу, как собирались вчера. Оказывается, на Перекопе по-прежнему была тишина, а на Чонгаре немцы вчера днём неожиданно вышли к станции Сальково лежавшей перед нашим передним краем, и заняли её. Сальково по предварительному плану оборонять не предполагалось, но батальон, стоявший там в охранении, после внезапной атаки немцев оказался отрезанным на той стороне, за станцией.

— Я там был вчера вечером, — сказал Пантелеев, и Лопатин понял, почему он сразу, сев в машину, заснул. Очевидно, он так и не ложился спать, — пытались в ночном бою отбить станцию и вывести батальон. Сегодня придется повторить — вчера не вышло.

И он стал рассказывать, почему не вышло: кругом всё уже было заминировано, и, чтобы прорваться к Сальково, оставалась только узкая полоса в несколько десятков метров с двух сторон железной дороги. Полк был ещё не воевавший, да вдобавок недавно развёрнутый, укомплектованный из запаса, как, впрочем, и вся дивизия. В ночном бою всё перепуталось — чуть не постреляли друг друга. Пришлось остановиться, чтобы навести порядок, подготовить огонь артиллерии и сегодня утром начать сначала.

— Ну и командир дивизии вчера, но правде сказать... — Пантелеев оборвал себя на полуслове и, обращаясь к младшему политруку, сказал: — Спел бы, а, Велихов! Прилетят — услышим. Подними стекло — пыль!

Велихов обиженно поднял стекло — он заботился о безопасности дивизионного комиссара, а тот сказал об этом так, словно адъютант следил за воздухом из трусости. Потом он задумался и негромко, душевным тенором затянул песню о коногоне, которого завалило в шахте. «...А молодого коногона его товарищи несут...» — пел он, и его розовое молодое лицо делалось с каждым куплетом песни все добрей и печальней. Лопатин никогда не слышал этой песни.

— Наша, шахтёрская, — сказал Пантелеев и согнутым пальцем потёр глаз.

— А вы откуда, товарищ Пантелеев? — спросил неисправимый шофёр, и у младшего политрука слова сделалось строгое лицо.

— Я-то? — воспринимая это штатское обращение к себе как самое естественное, переспросил Пантелеев. — Из-под Елакиево. А вы?

— Ворошиловградский, — сказал шофёр и затормозил.

— По-моему, теперь налево? Второй раз едете, надо помнить! — сказал Пантелеев и, посмотрел налево. — Сворачивайте.

«Эмка» подъехала к штабу дивизии. Он размещался в километре от видневшегося на пригорке небольшого хутора. Повсюду змеились ходы сообщения. Несмотря на здешнюю бедность лесом, штабные землянки были перекрыты толстыми брёвнами в три-четыре наката, чувствовалось, что с противовоздушной защитой тут постарались на совесть. Адъютант командира дивизии, прислушиваясь к воздуху, заметно нервничал и, покрикивая на шофёра, поспешно загонял под маскировочную сетку «эмку», на которой приехали Пантелеев и Лопатин. Командир дивизии — генерал-майор с лицом, которое было трудно запомнить, — встретил приехавшего Пантелеева так подобострастно, что показался Лопатину меньше ростом, чем был на самом деле. Поскрипывая новыми ремнями, он всё время нагибался с высоты своего саженного роста к Пантелееву, шлёпая ему губами в самое ухо, и мягко, но настойчиво теснил Пантелеева по ходу сообщения.

Он хотел вести предстоявший ему неприятный разговор внизу, в блиндаже. Наконец Пантелеев отодвинулся от него, с недоброжелательным интересом посмотрел генерал-майору прямо в глаза и, выйдя из хода сообщения, сел на траву на открытом месте.

— Садитесь,— сказал он генерал-майору, хлопнув рукой по земле. Генерал-майор хотел удержаться и не взглянуть на небо, но не удержался, всё-таки взглянул и только после этого сел рядом с Пантелеевым.

— Вас что, разбомбили, что ли? — взглянув на небо, а потом на генерал-майора, спросил Пантелеев.

— Как? Почему разбомбили? — не поняв насмешки, переспросил генерал.

— А я думал, разбомбили,— сказал Пантелеев,— больно уж вас под землю тянет. Как с Сальково?

— В десять пятнадцать, как приказано командующим, повторим атаку,— ответил генерал-майор и, побоявшись, что задел самолюбие члена Военного совета, поправился: — Как приказано Военным советом армии, так и будет сделано.

Пантелеев поморщился.

— Приказано, приказано,— проворчал он. — Вам вчера было приказано, а вы дотянули до ночи и провалили.

— Неудача, товарищ член Военного совета,— разведя руками, сказал генерал. — Случается! Вы сами вчера видели.

— Неудачу-то я видел,— проговорил Пантелеев медленно и задумчиво, словно восстанавливая перед глазами зрелище вчерашней неудачи. — Неудачу-то я видел, — повторил он, — а вот вас там, где была у вас неудача, я не видел. Командира полка видел, а вас нет.

— Совершенно правильно, — с покорным бесстыдством сказал генерал. — Я на другом боевом участке в это время был.

— На другом? — Пантелеев посмотрел на генерала, потом на щель, в конце которой виднелся вход в генеральский блиндаж, и хмыкнул.

— А сегодня,— после паузы спросил он,— тоже будете во время атаки на другом участке, или как?

— Никак нет,— сказал генерал и, завернув рукав гимнастёрки, посмотрел на большие часы. — В девять тридцать прибудет командующий, и двинемся вместе на НП полка.

— Командующий? — протянул Пантелеев. То, что сюда приедет командующий, было для него неожиданностью.

— Так точно, пятнадцать минут назад звонил, предупреждал,— сказал генерал, в душе довольный тем, что с приездом командующего он не останется один на один с Пантелеевым — непрошеным свидетелем его вчерашней неудачи.

— Он мне с ночи не говорил — значит, передумал,— сказал Пантелеев. — Слушайте, товарищ Кудинов,— он впервые назвал генерала по фамилии,— а как у вас всё-таки дела на Арабатской Стрелке, только не в общих чертах, а конкретно?

— Под утро прошёл слух, что туда ночью просочились немцы.

— Вот именно,— перебил его Пантелеев,— об этом я и спрашиваю. Кудинов чуть заметно пожал плечами.

— По полученным нами предварительным сведениям, это не соответствует действительности, но я дал приказание, чтобы в дальнейшем уточнили окончательно.

— Предварительно... окончательно... — пробурчал еле слышно, но сердито Пантелеев,— а конкретно — порядок там у вас или нет?

— Порядок! — набрав полную грудь воздуха, отчеканил генерал.

— Ладно,— сказал Пантелеев, вставая и протягивая ему руку. — Дожидайтесь командующего и воюйте.

— А вы? — удивлённо спросил Кудинов.

— А я поеду на Арабатскую Стрелку, раз у вас там все в порядке.

Он сказал это с грубоватой иронией, к которой Лопатин начинал привыкать, — она означала, что Пантелеев ни на грош не верит в тот порядок, о котором ему доложил генерал.

— А может быть, позавтракаете в ожидании приезда командующего — там, на хуторе, у меня всё приготовлено, а, Андрей Семёнович?

Кудинов гостеприимно повёл рукой в сторону белевшего на бугре хуторка. Он был зол на Пантелеева, но желание загладить вчерашнее было сильнее обиды.

— Нет уж, поеду. Спасибо, — буркнул Пантелеев. — А позавтракать всё ж таки надо, — зевая и потягиваясь, сказал он вскоре после того, как они отъехали от кудиновского штаба. — Вы кушали?

Лопатин подумал, что этот вопрос относится к нему, и хотел ответить, но, оказывается, Пантелеев спросил не его, а шофёра.

— Немножко подзаправился, — ответил шофёр.

— На немножко далеко не уедешь, — сказал Пантелеев и обратился на этот раз уже к Лопатину:

— А вы?

— Не успел, — сказал Лопатин.

— И мы с Велиховым тоже не завтракали, — кивнул Пантелеев на адъютанта. — Я у Кудимова отказался — боялся, что хоть и на хуторе, а всё же куда-нибудь в щель засадит. Сворачивайте к копне, вон к той, дальней... — показал он шофёру. Машина стала и тень огромной копны сена. Высоко над степью кружился немецкий разведчик. С разных сторон по нему лениво постреливали из пулемётов и винтовок. Велихов открыл чемоданчик, раскинул на сене салфетку, достал помидоры, огурцы, хлеб, крутые яйца и термос с чаем. Разложив все на салфетке, он подошёл к шоферу и стал злым, хорошо слышным шёпотом снова, как в Симферополе, пилить его, требуя, чтобы тот развернул машину не так, как она стоит, а как-то по-другому, чтобы она стояла на ходу и её не было видно сверху. Во всём этом не было никакой необходимости — в тени копны машины сверху и так не было видно, а в открытой степи она, как её ни поверни, все равно стояла на ходу. Пантелеев достал из чемоданчика пузырёк с тройным одеколоном, вытер руки сначала одеколоном, потом насухо платком и сел. Нарезая ломтями хлеб и толстыми ломкими пальцами быстро очищал одно за другим яйца, он прислушивался к разговору. Наконец обиженный шофёр не выдержал и огрызнулся. Лопатин смотрел на сидевшего рядом с ним Пантелеева — ему было интересно, как тот поступит. Пантелеев дочистил последнее яйцо и сложил скорлупу в обрывок газеты:

— Давайте кушать.

Велихов подошёл и сел, а шофёр обиженно отошёл в сторону, сделав вид, что предложение Пантелеева к нему не относится.

— А вы, — сказал Пантелеев, — идите кушать!

— Нет, спасибо, — ответил шофёр. — Я не хочу кушать. Не могу.

— Почему же не можете? Со мной не хотите, что ли? — спросил Пантелеев, расстёгивая воротничок и поудобнее примащиваясь на охапке сена.

— С вами я могу, а с ними не хочу. — шофёр пальцем показал на адъютанта.

— Тут я, а не он хозяин, — сказал Пантелеев. — Стол-то мой, раз я зову, давайте кушать.

Шофёр покосился на адъютанта, подошёл и присел на корточки рядом с Лопатиным. Завтракали минут двадцать. Еле видные в небе разведчики теперь гудели сразу в нескольких местах, в небе лопались белые шарики зенитных разрывов.

— Вы на Западном фронте были? — поглядев на небо, спросил Лопатина Пантелеев.

— Был с июня до августа.

— А я до сентября. Я здесь неделю всего.

— Пантелеев снова посмотрел на небо. — Там, на Западном, на это уже и внимания не обращают, а здесь в щели лезут. Дело привычки; но, пока один привыкает, другого уже убивают. Так и вертится чёртово колесо... Собирай, Велихов, да поедем, — кивнул он на салфетку и оставшуюся еду.

— Так по-вашему, что дороже на войне, — вставая, спросил Пантелеев у Лопатина (Велихов и шофёр уже пошли к машине), — храбрость или привычка?

— Привычка, — не думая, ответил Лопатин. Пантелеев покачал головой.

— Что, неправда?

— Правда, но жалко, — сказал Пантелеев. — Жалко, что много храбрых людей до этой привычки не доживают. Сколько раз я на манёврах был, десятки раз, а на поверку вышло: война как вода, — пока не нырнёшь в неё, плавать не научишься. Как там, уложились?

К переправе на Арабатскую Стрелку подъехали только в одиннадцатом часу. На месте переправы берег был отлогий, мелкая вода пролива играла прохладной осенней рябью. Вдали, в семи километрах, над серой водой поднималась желтовато-серая полоска Арабатской Стрелки. Рыбаки из Геническа, здоровые, шумные парни в закатанных до колен штанах, выскакивая из лодок, одну за другой подтаскивали их по мелководью поближе к берегу. На лодки грузилась стрелковая рота. Красноармейцы, так же как и рыбаки, разувались, подсучивали штаны и, держа в руках сапоги, перебирались в лодки. Немного подальше на берегу сидела ещё одна рота, ждавшая переправы. Переправой распоряжался толстый немолодой полковник — южанин по виду. Увидев выходящего из машины дивизионного комиссара, полковник подобрал толстый живот, сделал несколько шагов навстречу, вытянулся и, почему-то — Лопатин ещё не понял почему — уже заранее волнуясь, доложил, что он командир полка полковник Бабуров и что во вверенном ему полку всё в порядке.

— Чем сейчас заняты? — спросил Пантелеев, внимательно глядя на него. Полковник сказал, что сейчас он занят тем, что отравляет вот эти две роты на Арабатскую Стрелку и сам тоже переправляется туда.

— Верно ли, что не то вечером, не то ночью на нашу Арабатскую Стрелку немцы пролезли? — спросит Пантелеев. Полковник ответил, что нет, что на Арабатской стрелке всё укреплено, организована оборона и сведения о немцах неверны.

— А зачем же вы переправляете туда ещё две роты и сами едете?

— Я еду... — полковник начал фразу быстро и уверенно, но посредине сник. — Я еду потому, что... потому, чтобы там всё было обеспечено.

— Так вы же говорите, что у вас там и так всё обеспечено, — неумолимо продолжал Пантелеев.

— Так точно, обеспечено, но я ещё хочу обеспечить...

Пантелеев недоверчиво усмехнулся и приказал, чтобы ему сейчас же дали моторку — ехать на тот берег одновременно с переправлявшейся ротой.

— Поедем посмотрим, какой там у них порядок, — сказал он Лопатину, грузно перешагивая через борт моторки. Полковник, севший в моторку вместе с ними, полунедоумённо, полузаискивающе поглядел на Лопатина, которому член Военного совета сказал «посмотрим, какой там у них порядок». Лопатин отвёл глаза. Ему стало стыдно за этого растерявшегося человека. Пантелеев всю дорогу молчал с таким видом, что ни у кого не возникало желания с ним заговорить. Что бы вы мне теперь тут ни болтали, я вам не верю, — говорил его вид, — не верю и не буду терять времени ни на вопросы, ни на выслушивание ваших ответов. Сам поеду, сам посмотрю и сам себе отвечу». Берег, к которому подошла моторка, оказался таким же пологим, как и тот, от которого она отчалила. День был жаркий, сухой, вовсю палило солнце. У самой переправы грелись на солнце миномётчики, а чуть подальше отдыхало ещё два десятка недавно переправившихся солдат. Обстановка показалась Лопатину совершенно мирной. Ещё более мирный вид придавали ей работавшие на переправе рыбаки. Не чувствуя себя ни у кого в подчинении, они на глазах у начальства курили трубки и самокрутки и, громко и весело перекрикиваюсь с лодки на лодку, обсуждали, где в обед лучше будет варить уху — на том или на этом берегу. Лопатин не сразу поверил, когда ему сказали, что эти люди всего три дня назад угнали свои лодки от неожиданно ворвавшихся в Геническ немцев, оставив родной город, жён и детей.

— Ну, где у вас штаб батальона? — едва успев ступить на землю, спросил Пантелеев у Бабурова. — Как будем добираться?

— Сейчас машина подойдёт, товарищ дивизионный комиссар. — судя по лицу полковника, он ожидал упрёка за то, что дивизионный комиссар уже переправился, а машина ему ещё не подана, но Пантелеев только кивнул. Отойдя на два десятка шагов, Бабуров поманил к себе пальцем какого-то младшего командира, должно быть виновного в том, что машины ещё нет на месте, и стал неслышно, но свирепо распекать его. Лопатин видел, как у полковника сердито дрыгали заросшие седой щетиной красные обвислые щёки. Пантелеев, по-прежнему не выражая желания ни с кем разговаривать, угрюмо шагал взад и вперёд по берегу. Лопатин вынул из планшета карту, чтобы сориентироваться, в какой точке Арабатской Стрелки они высадились.

Отделяя Сиваш от Азовского моря, окаймлённая с двух сторон голубовато-синей водой, на карте лежала узкая и бесконечно длинная полоска земли. Южный конец её за обрезом карты уходил к Керченскому полуострову; на севере синяя ниточка пролива отделяла её от занятого немцами Геническа. Всего месяц назад Лопатин ехал в Крым именно через этот город, через мост, который теперь, как говорят, взорван, через эту самую Арабатскую Стрелку, на берегу которой он сейчас стоял. Судя по карте, отсюда до северного конца Стрелки было километров пятнадцать. «А впрочем, — подумал он, — туда, до самого конца, сейчас вряд ли доберёшься». Геническ стоял на горе, и месяц назад Лопатин сам смотрел оттуда, сверху, на Арабатскую Стрелку, похожую с горы на очень широкое, желтовато-серое шоссе, идущее прямо через море. Немцы, которые теперь сидели в Геническе, наверное, просматривали далеко вглубь всё, что было на Арабатской Стрелке. «Смотри там, у Пантелеева, а то и сам угробится, и тебя угробит, я его знаю», — вспомнил Лопатин телефонный хохоток редактора, и его передёрнуло при мысли о немцах, которые смотрят на Арабатскую Стрелку сверху, из Геническа. Ему захотелось потянуться и выдохнуть из себя что-то холодное, неприятное, проползшее внутри живота. Это был один из тех приступом страха, которые Лопатин знал за собой, и, как всегда, ему показалось, что другие могут заметить это. Он обернулся и взглянул на Пантелеева. Но Пантелеев по-прежнему сердито ходил по берегу, думая о чем-то своем.

— Эй! — услышал Лопатин вместе с отчаянным скрипом тормозов пронзительный женский голос. Прямо перед ним остановилась полуторка, за рулем которой сидела белобрысая девушка в голубом выцветшем платье и белой запылённой косынке. Даже через стекло кабины было видно, какие у неё отчаянные голубые глаза и веснушки, такие крупные, какие бывают только у огненно-рыжих мальчишек.

— Эй, товарищ командир, — весело крикнула девушка, спрыгивая с подножки грузовика, — через вас мотор заглох! Хотела задавить, да пожалела!

Она прошла мимо Лопатина, мальчишеским жестом сдвинула на затылок косынку, ловко вставила заводную ручку и несколько раз подряд крутанула её. Лопатин видел, как под выцветшим голубым ситцем напряглись её худые лопатки.

Но машина не завелась.

— Давайте помогу, — сказал Лопатин, становясь рядом с ней.

— Помоложе вас есть, — полуобернулась к Лопатину девушка; увидев теперь совсем близко её лицо, Лопатин подумал, что и в самом деле в свои сорок с лишним он кажется ей старым человеком, и не решился во второй раз предлагать помощь. Девушка нагнулась и снова взялась за ручку. Машина опять не завелась.

— Дай-ка я, — подскочил коренастый маленький боец.

— Поздно собрался, — отрезала девушка. Широко раздвинув ноги, как заправский шофёр-мужчина, она несколько раз, не разгибаясь, крутанула ручку — лопатки так и заходили у нес под платьем. Машина фыркнула и завелась.

— Вот и готово, — сказала она, задохнувшись, тыльной стороной руки устало вытерла пот со лба и улыбнулась Лопатину.

— С тобой поедем? — спросил подошедший Пантелеев.

— Со мной, товарищ начальник. Садитесь!

— Что, у вас бойцов, что ли, нет? — покосившись на девушку, спросил Пантелеев стоявшего за его спиной Сабурова.

— А я — боец, — смело сказала девушка.

— Какой же ты боец?

— Обыкновенный, вместе с машиной мобилизовали. Два дня служу. — Чувствовалось, что ей нравится и слово «служу», и слово «мобилизовали», и слово «боец».

— Только обмундирования не дают, вы бы уж сказали, товарищ начальник, — не очень разбираясь в знаках различия, но безошибочно угадав в Пантелееве начальника, сказала девушка. — одни сапоги выдали, — добавила она, кивнув на свои голые коленки, вылезавшие из кирзовых сапог, — да винтовку. Шинель просила, и ту не дали.

— Ладно, разберёмся, — сказал Пантелеев. — А стрелять из винтовки умеешь?

— Я всё умею, — весело сказала девушка и полезла в кабину. Пантелеев сел рядом с ней, а Велихов и Лопатин влезли в кузов, подсадив перед этим тяжело дышавшего толстого Бабурова. Машина затарахтела по кочкам. На Арабатской Стрелке стояла тишина, не было слышно ни одного звука, кроме погромыхивания старой полуторки. Дорога была пустынной — слева мелькнуло несколько глинобитных домиков, и снова потянулась голая кочковатая степь. Справа, вдоль берега Азовского моря, белели холмики соли, и Лопатин вспомнил, что он уже видел их, когда проезжал здесь в конце августа: на Арабатской Стрелке были соляные промыслы. Бабуров сидел в углу кузова, у него был несчастный и злой вид; сзади него гремели разболтанные борта, на ухабах он хватался за них, чтобы не удариться, и болезненно морщился. Примерно на шестом километре он вскочил на ноги и, неловко пробежав по кузову, постучал в стенку кабины. Машина остановилась.

— В чём дело? — высунувшись, спросил Пантелеев.

— В штаб батальона приехали!

Прямо у дороги, в скате небольшого холма, были вырыты блиндажи и ходы сообщения. Пантелеев вылез из машины и достал карту.

— Значит, тут у вас штаб батальона? — тыча в карту пальцем, спросил он Бабурова. Лицо его побледнело, а чёрные глаза стали узкими и жестокими.

— Так точно! — Приложив к козырьку руку, Бабуров так и от растерянности забыв опустить её.

— А сколько у вас отсюда до переднего края? — спросил Пантелеев, — Не знаете? Не считали? Так я вам сосчитаю... — и он, расставив циркулем пальцы, ткнул ими в карту. — Девять километров от штаба батальона до вашей передовой роты — вот сколько! Где командир батальона? Вы командир батальона? — обратился он к подбежавшему старшему лейтенанту.

— Я начальник штаба батальона.

— А где ваш командир батальона?

— Впереди.

— Где впереди? Вызовите его к телефону.

Пантелееву ответили, что с командиром батальона нет связи.

— Как нет связи? Не протянули или порвана?

Бабуров и старший лейтенант, перебивая друг друга, ответили, что связь прервана ещё ночью.

— А когда же ушёл вперёд командир батальона?

— Вчера вечером.

— И с тех пор нет с ним связи?

— Да, то есть нет... — всё более растерянно отвечал старший лейтенант. В конце концов выяснилось, что командир батальона ещё с вечера пропал без вести, но об этом до сих нор боялись докладывать.

— Где же он пропал?

Старший лейтенант начал объяснять, что командир батальона пропал, потому что он вчера вечером пошёл в передовую роту, лежавшую в окопах на берегу под самым Геническом. А в роту он пошёл потому, что там вечером началась непонятная стрельба, а стрельбу, как это теперь уже ясно, открыли немцы, которые, как говорят, высадились на косе. И вообще говорят, что со всей первой ротой случилось что-то неладное.

— Кто говорит? Кто вам об этом докладывал? Покажите, где тот человек? — задавал вопрос за вопросом Пантелеев. Но кто это говорил, кто докладывал, где человек, который докладывал, — никто не знал.

Предыдущая статья:Чем определяется цена товара? Следующая статья:Четыре шага 2 страница
page speed (0.1164 sec, direct)