Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Литература

1 страница  Просмотрен 33

МЕСЯЦЫ

В июне, сентябре,

Апреле, ноябре

Всегда по тридцать дней,

В других на день полней.

Февраль же всех бедней:

В нем двадцать восемь дней,

Но в високосный год

Февраль на день растет.

 

— О том и речь, — сказал мистер Гладстон с триумфом. — А при двадцати пяти часах в сутках — а это именно то, чего я собираюсь добиться и непременно добьюсь в следующем парламенте, — получилось бы — посчитай ты, мальчик.

— Двадцать фунтов в час, — немедленно ответил Эдгар.

— Неплохие деньги, — заговорил человечек в костюме клоуна по имени Арт Стэнли. — Это больше, чем получаем мы. — Он строго обратил раскрашенное лицо к окну, и Эдгар стал смотреть вместе с ним. За окном виднелись горы и большое красивое сверкающее на солнце озеро, на берегу которого танцевали какие-то люди.

— А, вот и они, — сказал Арт Стэнли. — Нам лучше выйти к ним.

Остальные завздыхали и закивали. Мистер Гладстон сказал водителю:

— Нам нужно будет выйти, Мэтью, и показать им, где раки зимуют.

Водитель, человечек с ручкой и карандашами за обоими ушами, грустно кивнул и остановил фургон на обочине. Эдгар спросил:

— Кому? За что?

— Поэтам, — сказал мистер Маколей, выдувая из трубки горящие бумажки. — Никогда их не выносил. Учти: подползать к ним нужно медленно.

Эдгар вздохнул и больше вопросов не задавал. Он просто выбрался из фургона вслед за остальными человечками, которые, громко шикая друг на друга, тихо поползли в высокой траве. Томми Карлейль начал чихать.

— Шшшшш. ШШШШШШШШШШ!

— Я не нагошно, честное слово! Это все сенная лихогадка! Ап-ЧХИИИИИ!

У озера приплясывало около дюжины человек; все они были тощие и длинные, кроме одного толстого и пыхтящего. Он вопрошал:

— Для чего суммммъективно или оммммъективно необходимо данное упражнение?

— Слушай же, — ответил тощий человек с безумным взглядом и множеством зубов. — Оно необходимо, чтобы пробудить вдохновение. Вдохновение означает вдыхание, а мы теперь вдыхаем и выдыхаем с большим трудом. — И он стал читать:

 

Нарцисс — прелестное растенье,

Берет он деньги за цветенье.

Он тратит их на все подряд

И желтый шьет себе наряд.

Самовлюблен, нетерпелив,

Он любит иногда полив

И рад, когда бушуют воды —

Ведь все от щедрости природы.

 

Томми Карлейль, лежавший в траве и пытавшийся справиться со своим чиханием, издал громкий лающий звук, как собака, которая воет на луну, и прокричал:

— О презренный болтун! О ужас ужасный!

Мистер Гладстон обреченно кивнул и кинул клич:

— Вперед, Летучая бригада! [53]

То, что увидел Эдгар, было не очень педагогично. Артисты Эдембургского Ревю наскакивали на поэтов и старались сбросить их в озеро. Но толстый поэт, говоривший о суммммъективном и оммммъективном, воздел руки к небу и провозгласил:

— Магия. Поэзия — это магия. И суммммъективно, и оммммъективно.

И он принялся декламировать, в то время как тощие поэты падали в воду и вылезали оттуда, чтобы загнать туда, в свою очередь, Эдембургское Ревю:

 

И взял гитару сей хорек,

И зашвырнул ее на брег,

Где страшен сусликов порок,

Где грозный, грузный, грязный грек.

Хорек луну благословил,

И на звезду наслал туман,

Потом весь воздух отравил

И слег в горящий океан.

Чу! Раздался победный клич:

Хорек грядет! Хорек грядет!

Он облегчает паралич

И к чаю путника ведет.

 

Даже Эдгара, которому стихотворение показалось бессмысленным, последняя строчка задела за живое, а эффект, произведенный на Томми Карлейля, вообще был поразительный.

— О да, — сказал он, кивая, — люди добгые, это, знаете ли, не так плохо. Да, пгизнаться надо, что-то в нем есть.

Поэты воспользовались этой минутой восхищения, чтобы закинуть Томми в озеро, но он продолжал кивать и в воде, не обращая внимания на рыбок, прыгавших из его просторного воротника, и приговаривая:

— О да, тут уж ничего не скажешь.

Но его собратья из Эдембургского Ревю очень разозлились и начали хватать поэтов за волосы и забрасывать их к Томми Карлейлю. Толстый поэт стал первой жертвой этого нового нападения, полетевшей в воду, где он лежал и восклицал:

— Я понял! Его власы в струе лазури… Мне всегда хотелось понять, что я имел в виду, когда это писал, и теперь я понял!

Эдгар, которому была отвратительна вся эта недостойная сцена, пошел обратно к фургону. Водитель мрачно сидел за рулем; кот мирно спал позади, но с появлением Эдгара стремительно проснулся и прошипел по-кошачьи:

— Если ты пришел сюда, чтобы украсть тресковую копченку, не советую тебе этого делать, мальчик мой. Я оцарапаю тебя и доблестно, и больно, так что берегись.

Он опять заснул, а водитель проговорил:

— Вечно одно и то же. Никакого разнообразия. Я уже давно думаю бросить эту работу и вернуться к старой.

— А кем вы раньше работали? — вежливо спросил Эдгар.

— Понимаешь, — сказал водитель, не отвечая на вопрос, — они уже не упомню с каких пор возят этот ящик с тресковой копченкой. Почему они его не откроют и не съедят — в толк не возьму. По мне, ничего нет лучше трески ворованной, яйцом фаршированной. Я-то про себя думаю — только никому об этом не раззванивай, — они ее тут держат, чтобы кот не скучал. Сторож нашелся! Курам на смех.

— А кем вы раньше работали? — терпеливо спросил Эдгар.

— Я-то ездил по школам, — вздохнул водитель. — Следил, чтобы детей учили как следует, а дети как следует учились. Но они мои указания пропускали мимо ушей. Вряд ли стоило верить кое-чему из того, что им там говорили.

— Например? — спросил Эдгар.

— Ну, например, что Вильям Щукуспер не писал «Венецианского песца». Или «Столетнюю дочь». А ведь я ее знал — вся была в отца.

— И каков был ее отец? — поинтересовался Эдгар.

Водитель усмехнулся:

— Столетний, разумеется. Столетнее я не встречал.

— Послушайте, — сказал Эдгар. — Я, пожалуй, вылезу и пройдусь. — Он уже начинал уставать от всего этого идиотизма. Он предпочел бы даже зевать в классе под рассказы об ужасных англосаксонских королях.

— Как хочешь, — обиженно сказал водитель. — Эта плескотня уже кончается, сейчас они залезут сюда и будут отряхиваться где не попадя. И поедем. Они еще говорили, что не он написал «О, тело!».

Чудесная вещь. Жена вождя одного африканского племени то и дело теряет носовые платки. Разгневанный такой расточительностью, вождь душит супругу, но затем раскаивается и рыдает над телом.

— Этим и кончается? — спросил Эдгар, увлеченный сюжетом, хотя он уже и устал от бреда.

— Да что ты! — засмеялся водитель, будто пораженный тупостью Эдгара. — Там за тысячу страниц. Подробно описаны все рыдания. А раз ты такой же, как остальные, вылезай из моего фургона и иди своей дорогой.

— Правильно, — сказал кот сквозь сон. — Очень нам тут нужны жулики.

Эдгар вылез и увидел, что артисты Эдембургского Ревю как раз выбираются из воды, а поэты отошли и танцуют вдалеке. Артисты были очень мокрые, и Эдгар порадовался, что ему не придется рядом с ними сидеть. И он поспешил вперед, надеясь, что скоро дойдет до Эдембурга. Он хотел успеть домой к чаю.

 

Глава 4

ОПЯТЬ ДОРОГА В ЭДЕМБУРГ

 

Бедный Эдгар! Путь в Эдембург так долог! Бедные вы: я уверен, что вам так же не терпится туда попасть, как и ему. Но если бы вы знали (а скоро вы узнаете, слишком скоро), что ожидает Эдгара в Эдембурге, вам бы так же, как и мне, захотелось задержать его в дороге.

Следующим, что увидел Эдгар, был кустик странных на вид голубых цветочков, росший с краю дороги (с левого краю, если угодно). Цветы болтали с огромной скоростью и на очень высоких тонах, и Эдгару пришлось подойти к ним вплотную, чтобы разобрать, о чем они говорят. Кроме того, ему, конечно, хотелось посмотреть, откуда идет звук: ведь у цветов, как ни похожи они иногда бывают на лица, нет ртов. Сами звуки не показались Эдгару особенно осмысленными, и он не мог понять, почему цветы так возбужденно и оживленно обсуждают подобные материи.

— Ему это велел король Нидуд. Он должен был положить яблоко на голову своего бедного сына и пустить в него стрелу. Эгиль — так его звали.

— Это был Вильгельм Телль, глупышка.

— Эгиль, Эгиль. Так его звали. Он был братом кузнеца Виланда[54]. Спроси мистера Ханитандера. Или мистера Груджиуса[55]. Они тебе все растолкуют.

Эдгар подходил все ближе и ближе и вдруг, к своему ужасу, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Конечно же он не заметил скрытую травой глубокую канаву. В нее он и полетел. В канаве, слава Богу, было сухо, но Эдгар никак не мог оттуда выбраться: на гладких стенах из глины не за что было зацепиться. Оставалось только одно — звать на помощь, чем он и занялся.

— Помогите, помогите! — закричал он. Цветы, по всей видимости, его не слышали.

— Вопрос в том, обладаем ли мы свободой воли или вся наша жизнь предопределена? Советую вам прочитать Джонатана Эдвардса, миссионера у краснокожих[56].

— Бокс — вот что я люблю, хоть здесь он и редкость. Это есть благородное искусство кулачного боя.

— Да вовсе не Эгиль. Ты о Вильгельме Телле говоришь. Он был швейцарцем.

Эдгара цветы очень раздражали. К счастью, он не поцарапался — только кое-где набил синяки, — а дно канавы было покрыто мхом. Но он не хотел оставаться там навсегда, поэтому продолжал кричать:

— Помогите, помогите!

— Возьми, например, Филиппа, герцога Орлеанского. Он придумал себе новое имя Эгалите. Равенство, просто смешно — но голову ему отчикали все равно[57].

— Тебе следовало бы переделать это в стишок.

 

Эгалите — ах как смешно,

Кочан ему срубили все равно.

 

— Я ничего не говорила о кочанах, глупенькая.

Все так же Эдгар звал на помощь, и все так же цветы не замечали его, и вдруг он почувствовал, что на его грудь давит что-то тяжелое. Хотя он не очень хорошо видел в сумраке, который царил в глубине канавы, но догадался, что это была большая морская черепаха. Эдгар протянул руку, чтобы в этом убедиться, и, как и ожидал, нащупал панцирь и морщинистую черепашью голову. Черепаха спросила:

— Хочешь, я схожу за помощью?

— О, прошу вас, — сказал Эдгар, но потом рассудил, что у черепахи это займет слишком много времени. Черепаха, наверное, догадалась о его сомнениях, потому что промолвила:

— Думаешь, я слишком медленная? Как бы не так. Отсюда до Эдембурга меньше мили, и спорим, я сбегаю туда и обратно к следующему Рождеству? По-моему, неплохая скорость.

Эдгар тяжело вздохнул и сказал:

— Я не смогу так долго ждать. Если я буду лежать здесь и ждать, то умру от голода.

— Это потому, что у тебя неправильное чувство времени. Ты недостаточно долго живешь, вот в чем твоя проблема. А нам, черепахам, ничего не стоит прожить сто лет. Как и попугаям. Хотя невысокого я мнения о попугаях. Они ведь не разговаривают толком, знай себе повторяют.

Полли хорошая и тому подобное. Почешите Полли, арррррр. Смех один.

— Что ж, — вздохнул Эдгар, — если вы идете за помощью, наверно, вам пора отправляться.

— Совершенно ненужная спешка. У нас полно времени для небольшой беседы и кое-каких воспоминаний из длинной-длинной жизни. Я рассказывала тебе когда-нибудь о втором царе Рима — Нуме? Он был женат на чем-то вроде фонтана под названием Эгерия[58].

— Нет, — терпеливо сказал Эдгар, — вы никогда мне о нем не рассказывали. Мы раньше не встречались. И мне очень хочется о нем послушать, но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Сейчас я хочу выбраться отсюда.

Прежде чем черепаха успела выказать обиду, Эдгар, к своей необычайной радости, услышал вверху на дороге людские голоса. Сначала заговорила женщина:

— О Виллоуби, Виллоуби, эти цветы такие умные. Послушай, как они разговаривают.

Затем скучающий и самодовольный мужской голос ответил:

— Вздор, моя дорогая Летиция[59]. То, что они говорят, недостойно внимания. Ни одной самобытной мысли в целой тачке опавших лепестков.

— Помогите, помогите! — закричал Эдгар. — Я упал в канаву!

— А это, — сказал мужской голос, — уже просто глупая ложь. Цветы не падают в канавы. А если и падают, то не поднимают по этому поводу большого шума. Я сказал бы, что цветам весьма свойственно падать в канавы.

Черепаха промолвила:

— Больно умный.

А женщина сказала:

— О дорогой Виллоуби, ты так прав, так прав!

— Я не бываю не прав, моя дорогая Легация, — ответил мужчина, а Эдгар закричал:

— Помогите, помогите! В канаву свалился мальчик! Меня зовут Эдгар. Помогите! Пожалуйста, помогите!

— Ах, мальчик? — сказал мужской голос. — Не люблю мальчишек: они недостаточно почтительны. Не умеют вести себя с теми, кто стоит выше их. Пусть варится в своем собственном соку.

— О нет, Виллоуби, нет. Это было бы так жестоко!

— Ты думаешь? Очень хорошо. Тогда подзовем юного Кроссджея. — И он крикнул: — Кроссджей, мы тебя подзываем. — Затем он добавил: — Пожалуй, я не вполне удачно выразился, моя дорогая Летиция. Вариться в своем собственном соку — нет, вряд ли тут можно так сказать. Гнить в своей собственной канаве — вот это лучше, а, а?

Но Эдгар уже увидел над собой веселое мальчишеское лицо. Он предположил, что это и был Кроссджей.

— А, — улыбнулся Кроссджей (как предположил Эдгар), — ты с черепахой. Замечательно, замечательно. Сам обожаю черепах. Как тебя зовут, старина?

— Эдгар, — ответил Эдгар.

— Нет, я у черепахи спрашивал. Ой, смотри, она обиделась!

Черепаха и в самом деле начала уползать. Она сказала Эдгару:

— Не выношу фамильярности. Я этому парню в прапрабабки гожусь. Что ж, думаю, еще увидимся. Рада была помочь.

И поползла прочь.

— Хватай меня за руки, — сказал Кроссджей Эдгару. — Старик Дердлс держит меня за ноги.

И таким образом Эдгара вытянули из канавы. Он очень обрадовался, опять узрев белый свет и ощутив под ногами дорогу. Дердлс был стариком, лысым и, казалось, покрытым каменной пылью. Он обратился к Эдгару:

— Каждому по его вкусу, так я полагаю. Но раз уж ты хочешь лежать в земле, у меня есть несколько прекрасных свежевырытых могилок на церковном кладбище, и я почти задаром сделаю тебе чудесное надгробие. С ангелочками.

Дама, которую звали Летицией, была худа и высока, но мужчина по имени Виллоуби был еще выше и еще более худ, а на лице у него застыла вечная презрительная усмешка.

— Прежде всего, — надменно сказал он Эдгару, — я должен сообщить тебе, что меня следует называть сэром Виллоуби.

На голове у него был высокий серый цилиндр.

— Хотя я и крайне благодарен вам за помощь, — ответил Эдгар, — не думаю, что мне вновь представится возможность вас как-то называть: я должен спешить в Эдембург. В связи с этим позвольте мне еще раз выразить вам свою благодарность и удалиться.

— О, — сказала Летиция, — он говорит как джентльмен. Ты должен испытать на нем свое стихотворение, Виллоуби.

И Эдгару показалось, что она весьма гордится своим правом не называть его сэром Виллоуби. В том, что она не была ему женой, Эдгар не сомневался.

Одежда на ней была очень бедная, вся в заплатах, а он был разряжен как франт. Сэр Виллоуби сказал скучающим тоном:

— Очень хорошо. Просвещать должны просвещенные, не так ли? А? Думаю, неплохо сказано, а, что?

Все это время Кроссджей очень тупым ножом чистил яблоко, которое извлек из кармана, и мягко, добродушно ворчал.

— Итак, приступим, — сказал сэр Виллоуби и, как актер, принял торжественную позу:

 

Двух Элиотов я знавал,

Их Томасом и Джорджем звали,

Еще в пеленках, я читал,

Они талантливо писали.

Один из них, мои друзья,

Был женщина, а не мужчина,

Но кто был кем? Не знаю. Я

Прекрасно различаю вина,

И лица в лодке на реке,

И карты (знаю всю колоду),

И даже тучки вдалеке,

Что предвещают непогоду;

Мгновенно отличаю я

Орангутанга от мартышки,

И борова от соловья,

И торт с вареньем от коврижки,

Лишь Элиотов — о позор! —

Не различаю до сих пор? [60]

 

Не успела дама по имени Летиция захлопать в ладоши и сказать, как это было восхитительно, а Эдгар пробормотать какую-нибудь вежливую похвалу, как сэр Виллоуби поднял правую руку и строго проговорил:

— Вы должны отдавать себе отчет, что на самом деле я знаю, кто был кем; но разумно время от времени делать вид, что не знаешь всего. Иначе люди могут счесть тебя заносчивым. Это, — завершил он, — и послужило поводом к созданию стихотворения.

— Слишком много слов, — проворчал Дердлс. — Трудно было бы вырезать их все на могильном камне. И все же, полагаю, каждому по его вкусу.

— В том-то и дело, — повторил сэр Виллоуби, — что на самом деле я знаю, кто был кем. Это было лишь поэтической вольностью.

— Наконец-то! — воскликнул юный Кроссджей, показывая очищенное яблоко. — А то я уж думал, никогда с ним не управлюсь. Здорово. — Он зашвырнул его в высокую траву, улыбнулся Эдгару и сказал: — Терпеть не могу их есть. Я их чистить люблю!

— Спасибо вам еще раз, — сказал Эдгар. — А теперь мне надо идти. — И он поклонился так старомодно и изысканно, что Летиция хихикнула.

— Какой вежливый мальчик! — воскликнула она.

— Я знаю, кто есть кто, — повторил сэр Виллоуби громко и сердито.

— Итак, — закончил Эдгар, — всем до свидания.

— У меня есть могилка как раз для тебя, — сказал Дердлс. — Через полгода будет мала — очень уж мальчишки растут, — но сейчас в самый раз. Пойдем, покажу.

— Я знаю, я действительно знаю!

— Конечно, разумеется, дорогой Виллоуби.

— Обернемся за минуту, — сказал Дердлс.

Эдгар побежал. Он бежал и бежал, пока не забежал за поворот. Он еще услышал сердитый крик сэра Виллоуби:

— Я знаю, знаю, на самом деле знаю!

Но вскоре все стихло, и все внимание Эдгара поглотила открывшаяся перед ним панорама великого города Эдембурга, горевшего в лучах предвечернего солнца. Мальчик стоял на холме и смотрел на раскинувшуюся внизу лесистую долину, по которой гигантской змеей вилась серебристая река, а на реке, пересеченной множеством мостов, стоял, сияя куполами, сам город.

— Эдембург! — выдохнул Эдгар и тут же услышал, как рядом тоненький голосок с отвращением повторил это слово.

— Эдембург! — сказал голосок. — Тьфу!

Эдгар посмотрел себе под ноги и увидел белого человечка, одетого во все белое и опиравшегося на кривую палку.

— А как, — продолжал, насупив брови, человечек, — тебя зовут, если у тебя есть имя, чего никак нельзя исключить? Говори, не мешкай.

— Эдгар, а вас?

— Угадай с трех раз, — сказал человечек.

Эдгару хватило одного раза. Он спросил:

— Бел?

— Все зависит от того, как ты пишешь это слово. Если через одно л, то нет. Если через два, то да. Белл.

— Вы, кажется, — заметил Эдгар, — очень невысокого мнения о том величественном городе, что раскинулся внизу в долине.

— Так оно и есть, — сказал мистер Белл. — Я сочинил стихи об этом. Слушай.

Почти все, кто встретился Эдгару в тот день, читали какие-нибудь стихи; тем не менее он подавил вздох и вежливо стал слушать. Человечек продекламировал с горечью:

 

Надев на дев девятые штаны,

Они зевают дерзко вам в лицо.

Без сахара пекут они блины,

Но с сахаром едят они яйцо.

 

Они варенье требуют к сардинам,

Не прекращают даже рядом с домом

Они своих опасных игр — динам-

ит насыпают в нос своим знакомым.

 

— Очень сложно, — сказал человечек, — найти рифму к «сардинам». А теперь — самое важное место. Слушай внимательно:

 

Они перед обедом туш играют;

На площади, чтоб людям было видно,

Детей на ужин Зверю подбирают

И самке, и нисколько им не стыдно.

 

— Я не понял про зверя и самку, — сказал Эдгар, плохо расслышавший последнюю строчку, поскольку человечек пробормотал ее себе под нос.

— Разумеется, это его мать, — ответил человечек. — Очень скоро ты все поймешь. А теперь не перебивай. Я подхожу к последнему четверостишию, которое подводит итог всему:

 

Им старичок заговорил поджилки,

Им не помогут травы и припарки;

Я превращу их в стружки и опилки

И покормлю индюшек в старом парке.

 

Человечек сумрачно кивнул и сказал:

— Думаю, долго ждать не придется. Да ты сам увидишь, когда туда попадешь.

И он заковылял прочь от города, опираясь на палку и что-то бормоча себе под нос. Эдгар, с радостью и надеждой в сердце, стал спускаться по склону холма к Эдембургу. Стихотворение было совершенно бессмысленным.

 

Глава 5

Е, и D, и G, и А

 

Ах, Эдембург — он казался таким восхитительным городом! Эдгар с удовольствием гулял по его красивым улицам, но все время думал, как бы ему вернуться в класс, а оттуда — домой, пить чай (урок наверняка уже закончился). Он спрашивал обаятельных полицейских, которые с улыбкой патрулировали одетые зеленью проспекты и сияющие витринами улицы:

— Как мне попасть назад?

И почти все отвечали:

— Сынок, подожди до четырех.

На улицах города можно было увидеть не только коренных эдембуржцев, но и приезжих из дальних мест: Бразилии, Ямайки, Гондураса, Южной Африки, с Красного моря, Голубых гор и реки Оранжевой. Туристы, подумал Эдгар. Все они ходили с путеводителями и фотоаппаратами и непрерывно листали и щелкали, потому что кругом было на что посмотреть, о чем прочитать и что сфотографировать. Среди прочего там были:

 

Музей бокса с живыми образцами древнего и современного кулачного боя.

Механическая статуя Пирса Эгана[61], автора более двадцати тысяч популярных очерков.

Действующая модель Эгдонской пустоши[62].

Эглинтонский турнир[63] со сражающимися рыцарями и горячими скакунами, изрыгающими пламя, а также ободряющими их прекрасными дамами.

Эйдотея[64], дочь мастера тысячи и одного превращения.

Эйстедфод[65] бардов, поющих на самом настоящем валлийском языке.

Эльдорадо, золотой город, в миниатюре, но во всех подробностях, с золотым королем, тоже в миниатюре.

Доменико Теотокопули[66] рисует гостей прямо на месте яркими красками и в растянутом виде, но очень дешево и необычайно быстро.

Римский император Гелиогабал[67] беснуется и визжит.

Элен де Тупей[68], красивая девушка, но не очень умная. На самом деле довольно глупая.

Электра с десятью тысячами разноцветных электрических лампочек.

Настоящие эльфы в серых кафтанчиках, похитители детей и творцы кошмаров, но они надежно заперты и совершенно безвредны, ха-ха-ха.

Действо об Илии в четырех частях: (1) его питают вороны у потока Хораф; (2) он воскрешает сына Сарептской вдовы; (3) он поражает пророков Бааловых; (4) он возносится на небеса на огненной колеснице[69].

Елисей, осмеиваемый детьми, с которыми незамедлительно кроваво, но справедливо расправляются большие бурые медведи.

Мюзикл с новыми и оригинальными песнями и танцами.

Огни святого Эльма, то есть свечение, часто наблюдаемое на мачтах и реях кораблей во время шторма.

Часовая лекция Ральфа Вальдо Эмерсона[70], очень ученого и интересного американского джентльмена из Бостона, штат Массачусетс.

История Аэндорской волшебницы[71], очень страшная, рассказанная сэром Эндимионом Латмосом.

АНГЛИЯ ОЖИДАЕТ, ЧТО КАЖДЫЙ ВЫПОЛНИТ СВОЙ ДОЛГ, знаменитый сигнал лорда Нельсона во время Трафальгарской битвы: шесть простых уроков для начинающих по передаче Этого Важного Сообщения с помощью флагов, флагов и еще раз флагов.

Леди Квинтэссенция позволит поцеловать свою ручку в принадлежащем ей замке Энтелехия, всегда открытом (за плату) для посетителей.

И так далее, и так далее, и так далее.

 

Над главной улицей города висели большие часы, которые в срок пробили четыре, а затем проиграли чудесную мелодию, напомнившую Эдгару «Погляди, как пляшет суслик» наоборот. Когда часы отзвонили, Эдгар увидел, что люди толпами направились к месту, которое, как гласили указатели, называлось площадью Обозрения. Некоторые, заметил он с любопытством, не хотели идти, но улыбчивые и обаятельные полицейские подгоняли их звуками, какими наездники понукают лошадей. Эдгар подошел к большому толстому сержанту в голубой форме с золотым и серебряным шитьем и вежливо спросил:

— Как мне попасть назад?

— Ты попадешь назад, если будешь двигаться вперед, — ответил полицейский.

— Иди вместе со всеми туда, на площадь. Прислушайся. Слышишь оркестр? Иди туда, и все будет в полном порядке.

Он дружелюбно улыбнулся и довольно грубо и бесцеремонно втолкнул Эдгара в движущуюся толпу. Старик, шедший рядом с ним, спросил:

— И тебя туда же? Что ж, могу только сказать, что лучше быть старым и жестким, как я, чем юным и нежным, как ты. Но в конце концов, все зависит от того, какую они сыграют мелодию, не так ли?

— Не знаю, — ответил Эдгар. — Я здесь в первый раз.

— И в последний, если в твоей молоденькой головке есть хоть немного мозгов, — проговорила, задыхаясь от ходьбы, толстая старуха.

Эдгар вспомнил о белом человечке и его стихотворении, и у него по спине пробежали мурашки. Что-то в Эдембурге было не так. Что-то явно было не в порядке с некоторыми вывесками на магазинах:

ШОКОЛАДНЫЕ НАРУЧНЫЕ И СТЕННЫЕ ЧАСЫ ОТ Т. МУРА — В МАГАЗИНЕ «ЭПИГО» ВСЕ ОТ БОЛИ И ОЗНОБА — ОТ КАШЛЯ ВАМ ПОМОЖЕТ ENTENT CORDIAL[72] — ЭПИДАВРОВЫ[73] ЖИВЫЕ САХАРНЫЕ МЫШИ.

 

Он спросил идущего рядом старика:

— Что они хотят с нами сделать?

— Увидишь. Это все для туристов. Чтобы они приезжали и тратили деньги. Стыдно!

— Вам не нужны их деньги? — спросил Эдгар.

— Деньги — не все, — ответил старик. — Больше всего на свете я люблю хорошо прожаренные диадохи[74].

— Что?

— Диадохи, диадохи, ты никогда о них не слышал? Теперь их не купить ни за какие сокровища. На что же тогда, спрашивается, нужны их паршивые деньги? Ну вот мы и пришли.

Площадь была полна народу. Со всех сторон ее окружали здания с надписями: КРОШКА ЭРИК; ХЭНКИ И ПЭНКИ[75]; ЭКГ; ЭРНСТ МАЛТРОВЕРС[76]; А. Э. ЭКСМЕЛИН[77]; ВОДА «ЭСФИРЬ» [78] (ПРОСТАЯ И МИНЕРАЛЬНАЯ), — а из окон высовывались какие-то люди (туристы?), щелкающие на солнце фотоаппаратами. В центре площади, которая имела форму круга, стояла большая конная статуя, и эта статуя, казалось, беседовала, то мотая, то кивая своей железной головой, с человеком в костюме клоуна (уж не артистом ли Эдембургского Ревю?). На эстраде играл оркестр, которым дирижировал необычайно длинный и тощий человек в военной форме и ослепительно белых перчатках; в ту минуту оркестр исполнял что-то нежное и мечтательное. Внезапно, безо всякого перехода, он заиграл громко и неистово, с лязганьем тарелок, а клоун несколько раз высоко подпрыгнул. Затем он побежал, смешно спотыкаясь, к группе микрофонов с надписями — ТУК, ТОП, КАК, ОП, ВАС, ЩЗХЯПВК — и закричал в них, и голос его загремел из динамиков на всю площадь:

— Вы все знаете, зачем мы здесь собрались этой весенью, или этим зиметом, после завтрака, так что не будем терять времени — не будем ведь? — ну конечно же не будем, Боже нас сохрани, дорогие друзья, а также моя теща, которую я вижу вон там, — теща, ку-ку! Начинаем.

Он сделал широкий дирижерский жест дирижеру, который сделал широкий дирижерский жест оркестру, и оркестр в полном составе сыграл всего одну ноту. Эту:

 

Дряхлая старушка, стоявшая перед Эдгаром, спросила:

— Что это было? Я ничего не слышала, я глуха как пень. И люди сказали:

— Е[79]. Е. Они сыграли Е. Ноту Е.

— Ну, тогда всё в порядке, — сказала старушка. — Меня зовут Дорин, так что мне можно идти.

И она ушла, а вместе с ней и многие другие. Эдгар не понимал, что происходит. Он заговорил с низеньким толстым мужчиной, который жевал что-то похожее на длинные черные шнурки:

— Я совершенно ничего не понимаю.

— Все довольно просто, — ответил мужчина, продолжая жевать. — Тот, у кого имя начинается не с буквы Е, уходит. Просто берет и уходит. Меня зовут Эдвард, поэтому я не ушел. Слушай дальше.

Оркестр опять заиграл. На этот раз прозвучали две ноты:

 

— Значит, я остаюсь, — сказал мужчина. — Е и D[80], а меня зовут Эдвард. — Тебя-то как звать, сынок? — Эдгар ответил. — Стало быть, и ты остаешься.

Теперь оркестр сыграл три ноты. Площадь быстро пустела, и уходившие облегченно улыбались. Три ноты были такие:

 

— E, D и G[81], — сказал жующий мужчина. — То есть я ухожу, раз меня зовут Эдвард, то есть E, D и W. Как, ты сказал, твое имя? — Эдгар повторил. — Значит, E, D и G — как раз то, что они сыграли. До свидания, удачи тебе.

И он пошел прочь, жуя свои черные шнурки (наверно, лакричные), которые свисали у него изо рта и болтались на ветру. На площади почти никого не осталось, но туристы все еще щелкали фотоаппаратами. Эдгар окликнул молодого человека, стоящего метрах в ста от него:

Предыдущая статья:Изучение различных аспектов острого панкреатита Следующая статья: 2 страница
page speed (0.0206 sec, direct)