Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Спорт

Записки спортивного психолога  Просмотрен 9

Часть первая

 

 

Художник Алексей Пашков

 

Загайнов P.M.

3 14 Ради чего? Записки спортивного психолога. — М.: Совершенно секретно, 2005. — 256 с.

Знаменитый психолог Р. Загайнов 35 лет помогает спортсме­нам преодолеть стресс, выжить, победить или справиться с пора­жением.

Завороженные красотой, звуками фанфар и треском фейер­верков, мы смотрим Олимпиады, соревнования, первенства и матчи.

Спорт. Пластика совершенства. Азарт. Фарт.

Люди спорта, спортсмены. Запредельные нагрузки. Сила духа. Смертельные срывы. Страх поражения. Цена победы — жизнь и судьба.

Но и любой человек тоже находится «на дистанции». По сути, у каждого своя беговая дорожка, ледовая арена и шахматная партия. Все на пределе. Этой книгой опытный психолог помога­ет и всем нам.

 

ООО «Совершенно секретно», 2005

 

— Ой, как Вы поседели! —

 

первое, что услышал я на родной земле.

Олимпиада, олимпиада... Что даешь и что от­нимаешь ты? Сверхнапряжение и сверхответ­ственность, пронизывающий всё твое существо страх поражения, не-фарта, любой роковой слу­чайности, способной помешать твоему любимо­му спортсмену победить, разрушить его мечту. И... твою!

Лицо спортсмена, пережившего страдание. Каждый день я вижу его, и мучительно сжимает­ся сердце, и хочется сказать ему самое нужное, найти то единственное слово, которое хоть не­много, но успокоит его, вернёт в жизнь.

Олимпийская столовая. Вечером она заполня­ется, и никто не спешит расходиться. Вот в оче­редной раз распахиваются двери и появляется ко­манда, закончившая сегодня свое выступление. И я вижу, кто проиграл свой главный старт... За­стывший взгляд, детская растерянность, непони­мание и жалкая покорность случившемуся. А у женщин опухшие от слез глаза.

А вот определить победителей почему-то я не могу. И это удивляет меня самого, насмотревше­гося в своей жизни и в спорте многого. Да, нет на лице нового олимпийского чемпиона радости и торжества, а есть лишь безумная усталость, полное опустошение, примирение с миром и с собой. Слишком тяжело сейчас достаётся побе-

да, и нет сил даже на простую человеческую ра­дость. Слишком важна она для человека и для всей его последующей жизни, и рождает потому не эмоции, а желание осознать, подумать, разоб­раться в себе, принять случившееся на личност­ном уровне, на уровне своей судьбы.

Так что ты даешь, Олимпиада? Конечно, по­трясение от самой борьбы. Воспоминаний с лих­вой хватит на всю оставшуюся жизнь. Но это же пережитое потрясение трансформировало мой внутренний мир, психоанализ которого я произ­вожу уже более полугода и пока не могу считать его завершённым. Что-то ушло «из меня», и ста­ло просто неинтересно пролистывать прочиты­ваемый ранее от первой до последней строчки «Спорт-экспресс». Больше пяти минут не выдер­живаю любую спортивную телетрансляцию. Не могу и не хочу рассказывать даже близким — об Играх.

— Лёша не тот, — ставлю я приговор первому прокату Алексея Ягудина (вчера, 26 октября, по­казали его катание в первом послеолимпийском году). Да, всё не то в его катании, а точнее — в нём, в лице, в глазах. И дело не в том, что он немного растолстел. В другом. Его катание ос­тавляет равнодушным. Он пуст. Он не может найти в себе то, что выплёскивалось раньше с первыми аккордами музыки.

Татьяна Анатольевна видит эти непривычные оценки 5,3 и 5,4... и улыбается, но улыбка даётся ей с трудом.

Я смотрю на дорогие мне лица, и становится ясно, что ответа на этот вопрос «почему?» нами — спортсменом Алексеем Ягудиным, тренером Та­тьяной Тарасовой и психологом Загайновым —

 

не найден. А от успешного его поиска зависит, быть может, вся дальнейшая жизнь как самого спортсмена, так и всей нашей группы.

 

Так что же отняла у сверхталантливого фигу­риста Алексея Ягудина победная Олимпиада? И что предстоит нам сделать, чтобы вернуть в его катание всё то, что поднимало людей на ноги уже в середине «тарасовских» программ? И что должны сделать мы — работающие с ним, и что должен сделать спортсмен сам, чтобы стать пре­жним — неотразимым и непобедимым? Путь к самому себе, — так можно назвать то, что пред­стоит совершить Алексею Ягудину.

И только сей­час я понял, как это тяжело, если вообще воз­можно.

В последние две недели до олимпийского стар­та происходило то, что можно назвать одним сло­вом «психоз». За завтраком Лёша говорит мне: «Это вся моя еда на сегодняшний день».

Я молча соглашаюсь. Соглашаться во всём — самый правильный стиль поведения сейчас, ког­да уже ярким пламенем бьется в его сознании, в каждом нерве и в каждой мышце тот самый олим­пийский огонь, главный старт в жизни каждого настоящего спортсмена. К Солт-Лейк-Сити Леша шёл семнадцать с половиной лет, пожертвовав в этом долгом пути фактически всем, что есть в жизни обычного человека.

После тренировки мы идем к нашей гостини­це, и Лёша говорит: «Что за жизнь у меня, Ру­дольф Максимович? Голеностоп болит, колени болят, пах болит, плечо болит...»

Я решаюсь прервать, а может быть, развесе­лить его и продолжаю:

— Жопа болит.

 

Но он (без улыбки) останавливается, спускает брюки:

 

— А жопа знаете, где болит?.. Вот здесь,
кость. — И тычет пальцем в больное место.

— Ничего, Лёшенька, — всегда говорю я в от­
вет на его очередную жалобу, — осталось всего
десять тренировок. — Что означает пять рабочих
дней (по две тренировки в день) и два выходных,
которые он требует у тренера уже три дня.

— Я не отступлю, — отвечаю я Татьяне Анато­
льевне. — Поверьте, если спортсмен не выпол­
нит то, что нами намечено, не будет главного —
уверенности в проделанной работе. А на Олим­
пиаде добавится стресс самой Олимпиады и будут
сорваны главные прыжки. Упадут все, кто не из­
девался над собой в работе.

— Вы видите, папаша (моя кличка в группе), я
слушаюсь. Хотя вообще-то я никого не слуша­
юсь, — отвечает она.

И мы смеемся, хотя даже простая улыбка с каж­дым днём даётся всё труднее.

И давно забыл об улыбке наш Лёша. Его поху­девшее и потемневшее от усталости лицо вызы­вает у нас жалость и сострадание. И невыносимо смотреть, как после проката своей произвольной программы (4 минуты 40 секунд) Лёша отъезжа­ет к противоположному (подальше от нас) борту, наклоняется, и его тошнит, буквально вывора­чивая наизнанку.

— Он умрёт, он умрёт, — причитает Татьяна
Анатольевна. Я не отвечаю ей. Потом он подъез­
жает к нам, и я говорю:

— Молодец, Лёшенька! Осталось восемь тре­
нировок! — Жду их в раздевалке и слышу (дверь
полуоткрыта) его крик:

 

— Я так никогда не тренировался!

 

И Татьяна Анатольевна что-то приглушённо отвечает ему. «Валит на меня, — говорю я себе, — и правильно делает». — «Поэтому Вы здесь!» — часто говорит мне сам Лёша.

И вот он входит в раздевалку и буквально па­дает на скамейку.

— Молодец! — снова говорю я, — это была
настоящая работа! — Лёша лежит, его грудная
клетка поднимается и опускается в такт тяжело­
му дыханию. Он спрашивает:

— И всё-таки, Рудольф Максимович, когда у
меня будет выходной?

— А когда ты хочешь?

— А когда лучше? — спрашивает он. Как рад я
это слышать! Значит, спортсмен готов страдать и
дальше, если нужно. Он покапризничал со сво­
им любимым тренером, избавился от отрицатель­
ных эмоций (и спасибо за это Татьяне Анатоль­
евне), а сейчас вновь настроен на «конструктив»
с тем, «кто для этого здесь».

— Давай сделаем так: завтра — пятница, рабо­
таем с полной отдачей. Поверь, это надо! А суб­
боту и воскресенье будешь отдыхать. И полнос­
тью восстановишься!

Я наклоняюсь и целую его. И говорю:

— Благодарю за работу.

Итак, 48 часов отдыхаем друг от друга. И есть возможность посмотреть по сторонам. Многие го­товятся здесь, в Калгари, и сталкиваешься с ними с утра до вечера — и в отеле, и на улице, и в залах. Всегда собранные и серьёзные китайцы, готовые, это угадывается по воле в глазах, уже сегодня заявить всем остальным спортсменам мира: скоро мы разгромим вас всех!

 

Корейцы, совсем не похожие на своих сосе­дей, всегда оживлённые, беспрерывно лопочущие что-то на своем языке.

 

Румыны, венгры, поляки — на одно лицо, и не чувствуешь, глядя на них, что это олимпий­цы, и забываешь о них сразу после встречи на одной из узких улиц Калгари.

И наши... Вот где меня ожидал сюрприз. Я буквально впивался в лица тех, на чьих костю­мах значилось слово «Россия», и видел совсем не то, что видел в прошлые годы, когда бывал за рубежом с теми, на чьих костюмах сияло (я не преувеличиваю) слово «СССР». Да, той ма­гии не было. Сейчас это были другие люди — понурые, не улыбающиеся, будто потерявшие уверенность.

«Боже мой, беда-то какая!» — помню, подумал я тогда. И вспомнил, как в начале перестройки, когда опекал Анатолия Карпова (было это в Ис­пании), помню, зашел к нему в номер и слышу: «У Вас включён телевизор? Видели парад откры­тия Олимпиады-76? Какие люди шли — Василий Алексеев, Турищева, Борзов! Какую команду Гор­бачёв развалил!»

...Но я понимаю, что дело не только в фами­лиях. Что произошло с нами, с каждым конкрет­ным человеком? Что отнято у него и что он по­терял сам? Подхожу к одному из наших спорт­сменов и спрашиваю:

— А как атмосфера в команде?

Он оценивающе осматривает меня с ног до го­ловы и затем отвечает:

— Ужасная.

Потом садится рядом и обрушивает на меня всё накопившееся в его душе. И заканчивает мо­нолог словами:

 

— Я даже массаж делаю у немецкого массажи­
ста. И нашему врачу ничего не говорю — лечусь

 

сам.

...Семнадцать дней в Олимпийской деревне подтвердили мои опасения. Я не видел и следов оптимизма в лицах наших замечательных ребят и девушек. Но видел другое — и не раз — уезжа­ющих на поле боя в полном одиночестве.

Никто не сопровождал их! Такого во времена советского спорта быть не могло по определе­нию. Беда! И нет другого слова.

Лёшу практически не видел. Только утром, про­ходя мимо ресторана, краем глаза заметил его, беседующего с официантом. Он сделал вид, что не видит меня. То же самое сделал я. Как дого­ворились — отдыхаем друг от друга.

Всё записал о последнем рабочем дне и понял, что сидеть в номере нет сил.

И поехал на лёд. Поехал к Татьяне Анатольевне — с ней не соску­чишься.

— Что сейчас будешь делать? — спрашивает
она танцора Арсения Маркова.

— Поработаю у зеркала, — отвечает он. Она
смотрит ему вслед и говорит:

— Иди-иди, поработай над своим уродством.

Мимо нас прошла на лёд незнакомая фигури­стка. Татьяна Анатольевна не обделяет и её вни­манием, говорит: «Сейчас пойдет, откатает своё нехитрое».

Я просто отдыхаю, с удовольствием слушаю её прибаутки, но смеяться нет сил. Да и желания тоже: своей железной лапой держит нервы доми­нирующая мысль о н ё м! Что он? Где он? Как он? Как себя чувствует? Спал ли ночью? Как тя­нется для него это пустое время выходного дня?

 

И тренер, конечно, думает о том же. Татьяна Анатольевна подходит ко мне, кладёт руки мне на плечи и спрашивает:

 

— Ну как он?

— Отдыхает.

— Пусть отдыхает, — после паузы говорит она.
Садится рядом и шепчет:

— Чуть не умерла ночью, — и показывает на
сердце.

— Почему не позвонили?
В ответ махнула рукой.

...На лед вышла наша лучшая пара, и Татьяна Анатольевна резко встала и подошла к борту.

Смотрю на танцоров, любуюсь ими и отды­хаю. Прекрасная музыка и всё остальное прекрас­но. Красоту нарушают иногда крики Татьяны Анатольевны, но я давно адаптировался к ним, и моему отдыху от мужского одиночного катания ничто не способно помешать. Лишь бы там, лишь бы у него все было в порядке!

...Почему так не любят танцы и не считают их за спорт представители одиночного и парного ка­тания? Хотя труд здесь не менее адский. Но нет, — соглашаюсь я с ними, — того риска и того страха от сумасшедших прыжков, без которых побед в одиночном и парном катании не бывает. «Кру­тят жопами», — сказала мне вчера за обедом из­вестная наша одиночница.

Смотрю на лёд, на родные лица ребят и вижу сейчас (словно глаза открылись) совсем другое. На заплаканные глаза нашей красавицы Ша Линн я обратил внимание сразу.

— Что случилось? — спросил я тренера.

— Отец объявился. Позвонил вдруг... впервые
после того, как бросил их. Пожелал успеха на
Олимпиаде.

Ю

 

Татьяна Анатольевна присела на скамейку и, не отрывая глаз от разминающихся танцоров, рас­сказывала:

 

— Мой Володя (Крайнев) ведь тоже вырос без отца. И, как и Лёша, никогда его не видел. И вот однажды, это было на гастролях в Пятигорске, он увидел человека, исключительно похожего на него. И потом ему рассказали, что после концер­та этот человек долго стоял у двери его уборной, но так и не решился зайти.

А я смотрел ещё на одну нашу пару и ругал себя последними словами. Вчера в машине я си­дел рядом с французским танцором по имени Оливье, совсем молодым мальчиком, у которого всё в жизни пока должно быть без трагедий. И потому свой вопрос я задал смело: «Кто у тебя остался дома? Папа, мама?»

Он замялся, а я подумал, что он плохо понял мой английский, и повторил вопрос. И услышал в ответ: «Папа умер, а мама — хорошо!»

Меня как будто ударили обухом по голове. Идиот! Надо же было давно спросить у Татьяны Анатольевны об этой паре. И не имеет значения, что ты с ними как психолог не работаешь.

Нет, не идиот, а вдвойне идиот! — говорю я себе, — поскольку подобный прокол у меня уже был. На чемпионате мира по вольной борьбе, пе­ред финальной схваткой меня попросили помочь борцу, которого я ранее не опекал и, следователь­но, его биографии не знал. Я контролировал его разминку, мы прекрасно общались, но с вызовом на ковёр произошла задержка и несколько минут мы были вынуждены простоять у выхода на сце­ну. И тогда я, желая согреть душу спортсмена при­ятным воспоминанием, спросил: «Где сейчас твои Родители?» И услышал: «А у меня нет родителей.

и

 

Меня тётя воспитала». К счастью, задержка затя­нулась, и я в подаренное мне время успел испра­вить ситуацию. Мы посвятили эту схватку тёте, и он её блистательно выиграл. Но состояние нелов­кости преследовало меня ещё долго.

 

Как красиво скользит по льду Ша Линн — тя­жёлое детство, в многодетной семье, без отца. Везде, где бы мы ни были, я заметил это, она покупает подарки своим братьям и сестре.

И красив Оливье — Татьяна Анатольевна убеж­дена, что через несколько лет ему как партнёру не будет равных. И в аэропортах он тоже, если есть время, сразу направляется в магазины суве­ниров.

А я вспоминаю, что не забыл, вылетая первый раз к Татьяне Анатольевне, захватить книгу Ана­толия Владимировича Тарасова «Совершенноле­тие», на обложке которой он написал: «Дорого­му Рудольфу Загайнову!...»

— Почерк узнаёте? — спросил я.

Она склонилась над книгой, долго-долго мол­чала и затем тихо сказала: «Толя».

Выходной, как же ты опасен! Вспоминается всё то, о чём лучше не вспоминать, что отягощает твоё настроение и даже делает тебя слабее. Те­перь я вспоминаю Лёшу и говорю себе: «Трижды идиот!» Это было три дня назад. Он огрызался на Ц каждое замечание тренера, в том числе — и на | деловые. Потом прервал тренировку и минут за двадцать до её окончания покинул лёд. Когда он проходил мимо меня, я сказал: «Не понял юмо­ра», но он ничего не ответил.

Обычно, переодевшись, он заходил за мной и мы вдвоём уезжали в отель, куда Татьяна Анато-

 

льевна возвращалась вместе с танцорами пример­но через час.

 

Но сегодня я решил принять сторону тренера и, когда Лёша подошёл к нам и сказал: «Поеха­ли», я ответил: «Нет, я поеду с ними». Ответил и сразу отвернулся, снова стал смотреть на лёд. И вдруг услышал: «Заплакал», — это произнесла Татьяна Анатольевна.

Я резко повернулся, но Лёши уже не было. Мы с тренером стояли и молча смотрели друг на друга. Такой поникшей и растерянной я её ещё не видел.

И знаю: этот стоп-кадр будет вечно стоять перед моими глазами. Конечно, надо было поддержать и защитить (!) тренера. Но в то же время надо было учитывать, что спортсмен за считанные дни до Олимпиады уже на пределе, и требуется самое бе­режное отношение к его душевному состоянию, из­мочаленному диким ожиданием её начала.

Ох, этот выходной! Голова переполнена воспо­минаниями.

И не знаешь — хорошо это или пло­хо. Всего неделю назад, перед началом последней сверхнагрузочной недели я сознательно пошёл на тяжёлый разговор со спортсменом (а Лёша в тот момент просил ещё один день отдыха):

— Ты не готов к Олимпийским играм! — зая­
вил я ему. — Ты задыхаешься, ты ни разу во всех
пяти турнирах, где мы были вместе, не откатал
уверенно произвольную программу!

— Я так не привык тренироваться. Я всегда от­
дыхал после трёх рабочих дней, — парировал Лёша.

Но я продолжал наступление:

— То, что я видел, тренировкой назвать нельзя,
ты жалеешь себя. Поверь мне, отменим завтра
тренировку — всё пойдет кувырком.

 

Лёша молчал и готовился, я видел это, заявить мне нечто категоричное. И я услышал:

 

— Рудольф Максимович, я это хотел сказать
Вам ещё в Ленинграде, когда мы поссорились.
Вы отвечаете за психологию, а мы с Татьяной
Анатольевной за тренировочный процесс.

Но на такие заявления у меня подготовлены ответы, и за это я благодарю свой многострадаль­ный опыт и всех тех, кого я не только опекал, но и у кого многому научился. И вчера на Лёшину фразу: «Опять про Бубку будете рассказывать?» — я не раздумывал ни секунды: «Да, потому что ты пока по сравнению с ним жалкий любитель!»

И сейчас я не помедлил и секунды:

— А это, чтобы ты знал, связано одно с другим
весьма тесно. Уверенность — это психологичес­
кое понятие?

Я держал паузу, он молчал.

— Да или нет? — чуть повысив голос, спросил я.

— Да, — ответил он.

— Так вот, воспитать её можно не психологи­
ческими разговорами, а только работой!

— Ну ладно, завтра в семь пятнадцать, — уг­
рюмо произнёс он и направился к двери. И, вы­
ходя из моего номера в коридор, пробормотал
(но достаточно громко, чтобы я расслышал):

— Все всё знают...

...И разговор с Татьяной Анатольевной (была уже глубокая ночь). Она выслушала мой отчёт о прошедшем дне, в том числе слово в слово по­следний разговор с Лёшей и сказала:

— Вообще-то, мой папа говорил, что надо счи­
таться с желанием спортсмена.

Она не в первый раз привлекает Анатолия Вла­димировича себе в союзники, и с этим я счита­юсь. Но не сегодня.

 

 

 

— Татьяна Анатольевна, наш спортсмен не го­
тов к соревнованиям. С этим Вы согласны?

— Хорошо, берите это на себя. Но помните —
мы так никогда не тренировались.

— Татьяна Анатольевна, на последнем этапе
подготовки спортсмен должен чувствовать, что
его воле противостоит воля тех, кто с ним рабо­
тает. А воли тренера он не чувствует, Вы готовы
идти на поводу его состояния.

— Но у него разладится четверной прыжок, а
надо неделю, чтобы его восстановить.

— Не разладится! Вот увидите! И есть ещё один
закон — спортсмена нельзя жалеть, в этом слу­
чае он сам себя будет жалеть, и тогда конец.

— С этим я согласна, — подвела итог великий
человек и великий тренер.

И последняя тренировка этой жестокой неде­ли, четырнадцатая подряд, без единого дня от­дыха. После утренней (тринадцатой) трениров­ки, делая ему свой сеанс и видя его лицо вблизи, не выдерживаю:

— Насчет вечерней тренировки реши сам.
Ответ был мгновенным:

— Буду тренироваться!

И вот мы поднимаемся по ступеням лестни­цы нашего катка, и с мукой в голосе он произ­носит:

— Если бы Вы знали, как я устал от фигурного
катания! Всё время одно и то же!

Идёт разминка, и он... великолепен! Очень со­бранно работает, ни на что не отвлекается. Мы встречаемся глазами с тренером, и я чувствую тепло её взгляда.

Но вдруг на ровном месте он падает и, вста­вая, хватается за пах. На лице Татьяны Анатоль­евны нескрываемый ужас и паника:

 

— Что Вы делаете? — шепчет она мне. — Ведь
это фигурное катание...

 

— Может, закончишь? — спрашивает она Лёшу.

— Нет! — отвечает он ей и едет к центру катка.

И волшебно катает всю «короткую». И Татья­на Анатольевна вытирает слезы, отвернув от меня своё лицо.

А я пять минут назад, поняв, что он собрался ещё раз откатать целиком «короткую», и увидев ещё более побледневшее его лицо, сам испугался и го­тов был сломаться, но что-то остановило меня. Не мой ли опыт в других видах спорта, где ребята пе­ред Олимпиадами «пахали», порой теряя сознание?

И когда он начал прокат «короткой», я вновь услышал Татьяну Анатольевну:

— Вы берёте это на себя?
И снова ответил: «Беру!»

...Идём в раздевалку, и я произношу заготов­ленную фразу:

— Так ты никогда не прыгал!

— Вроде да, — с улыбкой отвечает он.
Сидим в раздевалке (как-то он сказал: «Если я

не посижу после тренировки...»), и идёт наш раз­бор полётов:

— Ты преодолел усталость, а не сдался ей! Вот
что было самым ценным сегодня!

У него нет сил отвечать, я вижу это. И также вижу, что он готов слушать и дальше. И говорю:

— А если бы ты ещё и завтра потренировал­
ся!.. Но сейчас он находит силы, и я слышу:

— И сегодняшнее было лишним.

22.00. Стук в дверь, и я счастлив видеть его улыбку. Шутливо-требовательно он спрашивает:

— Здесь готовы отмассировать мою голову?

 

Просыпаюсь, но встать не могу — полное опу­стошение. И вспомнил шутку Татьяны Анатоль­евны, которую слышал не раз:

 

— Хотелось бы дожить до выходного, очень
бы хотелось.

А в последнем нашем споре, когда я возражал против двух выходных, она заявила: «Выходные нужны и мне, и Вам!»

Опять она права, сейчас на переход в верти­кальное положение сил нет, и я продолжаю ле­жать. Вспоминаю, как вчера почти два часа кол­довал над телом Лёши, как нелегко ему было проснуться, затем сесть, а потом встать. Кача­ясь, он шёл к двери, а я провожал его. Он дер­жался за ручку двери и что-то вспоминал.

— Завтра мы с Вами идём на хоккей.

— Отдыхай завтра от всех.

— Нет, завтракаем мы вместе — в десять Вас
устраивает?

— Тогда я успею побегать.

— Но это без меня.

Короткое объятие, и он уходит. Уходит в выходной! И целые сутки будет смаковать ра­дость преодоления, а не горечь по­ражения от усталости, что имело бы мес­то в случае отмены тренировок в связи с этой самой усталостью, то есть по причине сла­бости его личности. И послепослезавтра, после 48 часов отдыха на этот ненавистный лёд он выйдет более сильным, на порядок сильнее, чем это было 48 часов назад.

«Мы победим!» — говорю я себе. И повторяю эти два слова вслух! У меня сегодня и завтра тоже радостные выходные!

 

 

 

 

 

 

Ох, эти выходные! Ещё лет двадцать назад, ра­ботая в футболе, я обратил внимание на то, что к концу выходного дня люди не выглядят отдохнув­шими и беззаботными, а наоборот — утомлённы­ми и озабоченными. А помогли раскрыть суть дан­ного, на первый взгляд, загадочного явления ве­черние доверительные беседы с футболистами, которые я обязательно провожу и в выходные дни. Оказалось, что если все 24 часа спортсмен был предоставлен сам себе, если в течение дня ему не были предложены какие-либо мероприятия, пусть даже такие, как посещение кинотеатра, то к кон­цу дня эмоционально он сникал, а его мысли по­гружались в проблемы личной жизни, не имею­щие отношения к спорту. В тренировках он на время их «забыл». А сегодня вот получил возмож­ность вспомнить и сник, впал в тоску.

 

 

 

Интересно, что первый рабочий день после вы­ходного, как правило, бывает тяжёлым.

И всегда возникает вопрос: а нужен ли вообще выходной?

— Не нужен! — категорически утверждает тре­нер по велоспорту Александр Кузнецов. В его ве-лоцентре, где были воспитаны такие суперзвёз­ды, как пятикратная чемпионка мира Галина Ца­рёва и двукратный олимпийский чемпион Вячеслав Екимов, в рабочем плане, расписанном на год вперёд, из 365 дней ни один не был вы­ходным. Лишь 1 января отменялась утренняя тре­нировка.

И Борис Беккер в свои лучшие годы, когда он вёл абсолютно профессиональный образ жизни, приезжал на корт в воскресный день и в одино­честве (я выполнял роль тренера) пробегал пяти­километровый кросс, а затем не меньше часа ра­ботал — не купался, а плавал — в бассейне.

 

И ещё один великий профессионал Дражен Пет­рович тренировался 365 дней в году. Однажды пос­ле победной игры на Кубок европейских чемпио­нов он так ответил на вопрос: «Что будете делать завтра?» — «То же, что после любой игры: кросс 8 километров и 500 бросков по кольцу».

 

Какой смысл вкладывает в решение — не иметь выходных — выдающийся спортсмен? А оно, его решение, даже не должно обсуждаться! Его мы, простые смертные, имеем право только исследо­вать!

Результат моего исследования: в данном слу­чае человек, каторжно нагружающий себя каж­додневно, уничтожает (на корню) в своём созна­нии установку на выходной (!).

Нет в его сознании, как нет и в жизни, дня, свободного от нагрузки. И нет ожидания та­кого дня, а значит, нет такого феномена, как суммирование утомления, что обычно имеет место у всех тех, у кого «установка на вы­ходной» обязательно «живёт», и он ждёт этого дня, уставая при его приближении всё больше и больше.

...И совсем скоро мне предстоит столкнуться с проблемой выходного ещё раз.

Это случится после завершения выступления Лёши Ягудина, когда я перейду в нашу хоккейную команду.

Я вошёл в тренерскую комнату, когда в самом разгаре был спор между Вячеславом Александ­ровичем Фетисовым и Владимиром Владимиро­вичем Юрзиновым.

— Нужна тренировка! — утверждал Юрзинов.

— Так послезавтра (послезавтра предстояла
игра с чехами) они будут без ног! — яростно от­
стаивал свою точку зрения Фетисов.

 

Увидев меня, Вячеслав Александрович сказал:

 

— Рудольф Максимович, ваше мнение?

— Мой опыт, — ответил я, — показывает, что,
если выходной будет пущен на самотёк, это мо­
жет развалить команду.

— В советское время — да, — ответил Фети­
сов, — но у нас в команде только те, кто играет
восемьдесят матчей в году, и выходной им не­
обходим.

Поздно вечером Владимир Владимирович при­шёл ко мне в номер и спросил: «А что значит "выходной, пущенный на самотёк?"»

— Это тот самый случай, когда спортсмен весь
день предоставлен сам себе и к концу свободного
дня в его подсознании неудовлетворение от пусто­
го дня, а не ощущение отдохнувшего организма.

— Да, я такого же мнения. Но что делать, если
тренировка, как сказал Слава, нежелательна?

— Думаю, надо составлять план выходного дня.
Ребятам дать возможность выспаться, зарядка
необязательна. Но между завтраком и обедом дол­
жно быть какое-то мероприятие, не важно что:
встреча с интересным человеком, например. И по­
добное мероприятие между обедом и ужином: хо­
роший фильм, тщательно подготовленное кон­
структивное собрание. После ужина — чаепитие
с тортом, лучше — в комнате тренера. Ребята в
этом случае отдохнут, расслабятся. И в то же вре­
мя у них не будет возможности затосковать.

Ох, эти выходные! Но один, слава Богу, прошёл. В 23.00 я вышел на балкон, куда выходят наши окна, и бесшумно подкрался к Лёшиному окну. И увидел его, склонившегося над компьютером. И облегчённо вздохнул. И сразу набрал номер Та­тьяны Анатольевны. Сказал только два слова: «Спи-

 

L

 

 

те спокойно». А сам открыл свой «компьютер» — так называю я дневник, ежедневно заполняемый мною уже сорок лет. До сих пор не верю, что ком­пьютер способен заменить то, что пишется рукой.

 

...Нашёл строки о «безотцовщине», как отли­чительной характеристике нашего коллектива. В последней тренировке я смотрел на лёд и за­фиксировал ещё один стоп-кадр. По льду сколь­зили все наши, а я молча называл имена тех, кто входит в эту «команду», «команду без отцов»: Лёша, Оливье, Ша Линн, хореограф Коля Морозов, Ру­дольф Загайнов. И сказал себе: всех нас спас спорт! И спросил себя: чтобы мы делали без него? Где ещё можно честно прорваться к вершине, хотя без пота и крови это не удавалось никому из нас. Ведь безотцовщина может сделать с человеком всё, что угодно: как максимум — исковеркать его жизнь, как минимум — сделать её тяжёлой, иногда тяжелейшей.

...Ползёт второй выходной день — время будто остановилось. Но есть дело, и дело очень серьёз­ное, сверхсерьёзное. До отъезда в Солт-Лейк-Сити, а он запланирован на восьмое, остаётся неделя. Что это такое — последние семь дней? Со многими ве­ликими профессионалами спорта обсуждал я суть данного феномена, и практически все они мыслят примерно так: в последние дни перед стартом ни­какой науки нет и быть не может! А что же есть? Привожу высказывание очень крупного тренера по боксу Владимира Лаврова из Волгограда: «Послед­няя неделя — это искусство тренера и интуиция спортсмена». Пожалуй, это самая точная формула, и с ней были согласны многие коллеги Лаврова. «Искусство тренера» — это его умение безошибоч­но диагностировать состояние спортсмена и с учё­том «диагноза» дифференцировать предлагаемые

 

нагрузки. А «интуиция спортсмена» — это его уме­ние передать (расшифровать) тренеру собственные ощущения, передающие психофизическое состоя­ние, уровень готовности (спортивной формы), на основании чего тренер и будет действовать на уров­не своего педагогического искусства в эти не име­ющие цены последние дни перед стартом.

 

Задача вывести спортсмена на пик формы в нужное время архисложна. Её сложность опре­деляется тем, что тренеру, всем его помощникам и самому спортсмену необходимо в конечном итоге совместить такие несовместимые понятия, как преодоленные сверхнагрузки, без чего невоз­можна высокая самооценка готовности, и в то же время свежесть. Именно «свежесть» лежит в основе адекватного психологического состояния, в частности, такой важнейшей его составляющей, как желание соревноваться, жажда борьбы и по­беды. И именно она говорит о том, что у спорт­смена есть запас сил!

Все эти годы я опрашиваю опекаемых мною спортсменов по ключевым моментам психологи­ческой подготовки к старту, в частности, задаю вопрос: «Что необходимо обеспечить в своём со­стоянии в первую очередь?»

Первым опрошенным был гроссмейстер Виктор Корчной — с ним я начинал свой путь в шахматах, и он ответил: «Главное — быть свежим!» Среди опрашиваемых мною в последующие годы были и футболисты, и гимнасты, и боксёры, и все другие, и ответ был таким же: «Свежесть!» — вот о чём мечтает спортсмен, вот что мы должны и обязаны помочь обеспечить ему в такой день, когда решается его судьба. А на Олимпийских играх и подавно!

И вспомнил я в этот момент Лёшу, его состо­яние, в котором есть всё, исключая ту самую, на

 

L

 

 

вес золота «свежесть». И осознал всю сложность стоящей перед нами, перед всей нашей группой задачи. И понял, что сейчас можно забыть ту пре­красную по отдаче работу Лёши на прошедшей неделе, забыть то, что я оценивал не менее как подвиг. А думать о другом.

 

Да, он преодолел саму нагрузку, он решил за­дачи укрепления выносливости и ещё целый ряд задач подготовки. Но сегодня, за семь дней до отъезда «туда», он предельно утомлён.

Вот о чём, о «свежести» — стало ясно мне сей­час — надо думать сегодня. И я пошёл в номер к Татьяне Анатольевне.

Она лежит под пледом, греет опять напомнив­ший о себе позвоночник.

Спрашивает:

— Что с ним?

— Думаю, всё идёт как надо. Он интуитивно вы­
брал этот вариант жизни — ушёл в себя, отдалился
от всех и от нас в том числе, бережёт энергию.

— По глазам вижу, что он ничего не ест.

— Завтракает.

— Одного завтрака мало. Вы должны ему ска­
зать.

— Нет, ничего говорить не надо. Сейчас опас­
но любое давление. Он делает в эти последние
дни главную работу — собирает в одну сумму все
слагаемые будущей победы. Так же ведут себя
все великие, тот же Серёжа Бубка.

— Какие слагаемые? — спрашивает она.

— Прыжки и их качество, а это для него глав­
ный критерий готовности. Плюс выносливость —
Уже не задыхается. Кстати, он бегает после ужи­
на, нам об этом не говорит. Ещё один плюс —
вес, весит всего шестьдесят восемь. Еще плюс —
полная концентрация, ни на что постороннее не

 

 

 

  
 
 

отвлекается. И ещё один плюс — фарт, отказал­ся выпить в выходной.

— Отказался? — Она искренне удивлена и спра­
шивает: — И что сказал?

Сказал: не буду.

— А что это значит?

— Значит, хочет заслужить поддержку у Бога,
не хочет грешить.

— Дай Бог! — говорит Татьяна Анатольевна и
садится.

— Мне даже лучше стало. Идёмте, папаша, в
бар. Нам-то можно выпить!

— Ни в коем случае, — отвечаю я, — на фарт
мы тоже влияем.

— Ну, тогда — кофе.

Сидим лицом к лицу. И я рассказываю:

— Он изменился. Раньше отказывался воспри­
нимать информацию о других спортсменах, а вчера
предельно внимательно выслушал рассказ о Тиг-
ране Вартановиче Петросяне, который за три года
отбора к матчу с Ботвинником ни разу не нару­
шил режим и даже в новогоднюю ночь отказался
от шампанского. И потом, когда его спросили:

— Ну неужели бокал шампанского помешал
бы Вам стать чемпионом? — он ответил:

— Наверняка нет. Но я должен был знать, что
сделал всё!

— Это точно, — говорит она, — сделать надо
всё! — Потом спрашивает:

— А что ещё он говорит?

— Ничего не говорит. Мы всё делаем молча.
Только: «Доброе утро» и «Спокойной ночи». Та­
тьяна Анатольевна, Вы мне дали добро «на сове­
ты», этот, я обещаю, будет последним.

— Давайте, давайте, папаша. Я же сказала, что
слушаюсь.

 

__ Нельзя в анализе опережать его. Нельзя слух раньше, чем это сделает он, оценивать его оаботу. Сейчас, в эти последние и решающие дни подготовки спортсмен находится во власти самоанализа и сбивать его с его точки зрения нельзя, даже если мы правы. Этому меня научи­ли тренеры по прыжковым видам лёгкой атле­тики, а есть мнение, что они превосходят всех других.

 

— А что же делать? — чуть повысив голос, спра­
шивает она.

— Ждать, когда он подъедет и скажет: «Мне
кажется...» или «Я думаю...»

— А для чего тогда мы стоим там, у борта? —
ещё громче спрашивает она.

— Чтобы следить за ним неотрывно — для него
это крайне важно, он хочет видеть наше предель­
ное внимание. И одобрительно кивать, иногда —
улыбаться, показывать удовлетворение и даже ра­
дость в случае удачных прыжков. Это и есть фун­
кция «человека за бортом». Другие наши функ­
ции спортсмену сейчас не нужны.

Вот она и наступила — первая тренировка пос­ледней недели, первая — после двух выходных. Какой она будет — не знает никто. Уинстон Чер­чилль сказал 22 июня 1941 года: «Наступает вре­мя, когда молятся все!» Думаю, такое время на­ступило и для нас, для всех, кто сегодня вышел на финишную прямую своей подготовки к Олим­пийским играм.

И сейчас, когда Лёша выехал на лёд, немного поскользил и сразу подъехал ко мне, я спросил:

— Всё нормально?

И услышал то, что хотел услышать:

— Вроде да.

 

Записываю это, сидя за бортом, а на льду Лёша, и прыгает он после 48 часов отдыха безо­шибочно. И я заготавливаю фразу, которая точ­но отразит то, что есть, и то, что примет спорт­смен.

 

— Машина! — скажу я ему. И через пару се­
кунд добавлю:

— Безошибочно работал!

И обниму. Давно я не обнимал его! Целых два дня!

Он уходит в душ, а я читаю интервью с трене­ром Николаевым, в котором тот утверждает, что эмоции могут мешать фигуристу, что, будучи в плену у них, фигурист часто ошибается в прыж­ках, особенно в сложных.

В машине принимаю решение поднять эту тему:

— Ты был абсолютно сконцентрированным, без
эмоций. То есть была гармония спортсмена и ху­
дожника. Может быть, в этом и есть ключ к бе­
зошибочности твоего катания?

— А как же вторая оценка? — отвечает он. —
Ведь я имею преимущество благодаря ей.

— А ты и так красивее всех. Как сказала Тать­
яна Анатольевна: есть такое понятие, как красо­
та жеста.

— Может быть, — соглашается он.

— Но главное, я убедился сегодня, что мы всё
делали правильно, создан запас!

В ответ он ворчит (но видно, что доволен):

— Я так готов должен был числа восьмого.

— А ты ещё не готов! — решительно заявляю
я. — Готовы прыжки, а над функцией ещё рабо­
тать и работать!

— Я Вам четырнадцатого скажу.

 

__ Четырнадцатого ты меня обнимешь, поце­луешь и скажешь: «Большое спасибо, Рудольф Максимович! Вы были правы!» — Он молчит, пы­тается скрыть улыбку.

 

Осталось шесть с половиной дней (как долго!) Но это не значит — тринадцать тренировок. Идёт самая последняя неделя, неделя «без науки». Мо­жет быть — тринадцать тренировок, если они бу­дут нужны, но их может быть и десять, а может быть и шесть, по одной в день. И зависеть это будет, как упоминалось, — от искусства тренера и интуиции спортсмена.

Но Татьяну Анатольевну я ещё не во всём убедил. Тренер, и в этом я убеждался много­кратно, всегда боится недоработать. И часто, находясь в состоянии предстартового мандра­жа и даже — психоза, готовит к соревнованиям себя, а не спортсмена. Сейчас передо мной две задачи —убедить тренера в том, что спортсмен уже готов к соревнованиям и нагружать его не просто нежелательно, а даже опасно. И задача вторая — оберегать спортсмена в процессе пос­ледних тренировок от эмоций тренера, от при­думанных обид, выяснений отношений и дру­гих признаков психоза. Помню нашу встречу с Еленой Анатольевной Чайковской. Было это в Москве, на стадионе «Динамо», где футболь­ная команда, с которой я тогда работал, прово­дила предматчевую тренировку, а Елена Ана­тольевна шла к себе на лёд. Мы поздоровались, и она спросила:

— Что делаете здесь?

— Оберегаю спортсменов.
~ От кого?

— От тренера и от жён.

 

— Правильно! — согласилась она. — Только от жён надо оберегать всегда, а от тренера иногда.

 

Поэтому я и вспомнил эту встречу. В эту по­следнюю неделю, и в этом её важнейшая специ­фическая особенность, необходимо оберегать спортсмена от всего, что может оказаться поме­хой формированию его итоговой высокой само­оценки проделанной работы, а значит — и уве­ренности в себе и в своих возможностях. А по­мешать способна любая мелочь — критическое замечание тренера, любое его недовольство спорт­сменом, просто хмурое выражение лица.

...Через пять минут я снова постучу в дверь его номера, и мы поедем на вторую сегодняшнюю тренировку. Слово «машина» ему понравилось. Это было констатацией того, чего фигурист в общем-то и добивается — выполнять эти триж­ды и четырежды проклятые прыжки автомати­чески, не включая нервы и мозг, как машина. И сейчас, когда я войду в его номер, чтобы раз­будить, поднять и мобилизовать на вторую тре­нировку, я обращусь к нему иначе, не по име­ни. — «Машина марки «Ягудин», — скажу я, — ты чего разлёгся посреди рабочего дня?» Или по­шучу как-то иначе, но первые три слова будут сохранены. Я надеюсь, он улыбнётся.

Слова-образы имеют реальную силу, если ими умело распоряжаться. Они могут дать импульс желанию бороться, да и просто — жизненному настроению. А это немало!

Помню, работая в кутаисском «Торпедо» с Гиви Георгиевичем Нодия, я услышал от него о за­щитнике: «Молодец! Собака!» И, помню, был поражён и даже шокирован. Он пояснил: «Соба­ка — это похвала для защитника, означает, что он хорошо защищает свой дом, то есть ворота».

 

...В машине он спросил:

 

— Татьяна довольна?

— Да, очень.

— Что-нибудь сказала?

— Сказала: лучшая тренировка!

...Он снова подъехал ко мне, и я сказал:

— Одна просьба, все оставшиеся тренировки
должны быть проведены в состоянии абсолют­
ной концентрации.

— Не отвлекаться на блондинку?

— Взглядом встретиться можно.
Наверное, лет двадцать назад я бы ответил

спортсмену иначе. Но работая (это было три года) в баскетбольной команде тбилисского «Динамо» услышал однажды в процессе доверительной бе­седы от одного из ведущих игроков:

— В разминке изучаю зал, выбираю интерес­
ное женское лицо, даже стараюсь встретиться с
ней взглядом, и посвящаю ей матч.

Насколько же одинок спортсмен, когда выхо­дит на поле битвы! Как мне его жалко и как я восхищаюсь им, когда вижу на баскетбольной площадке, на ринге или на льду великого бойца, нашедшего силы для своего очередного подвига!

И подумал: как мало получает спортсмен за всё, что он совершает. Имею в виду не матери­альную компенсацию, а то, что он мог бы полу­чить от всех нас. Да, мы его любим, восхищаем­ся им, он украшает жизнь вообще и нашу в час­тности, но он-то лишь догадывается об этом. В Магадане один геолог рассказал мне, как спасла ему жизнь книга Юрия Власова «Себя преодо­леть». На пути из одного посёлка в другой, а было это в тундре, сломалась машина. И в сорокагра­дусный мороз он шёл к огням посёлка тридцать километров. И когда в очередной раз спотыкал-

 

ся и падал «мордой в лёд», поднимали его эти два слова — «себя преодолеть!» И он дошёл! Но знает ли Юрий Петрович Власов об этом?

 

И вот эта светловолосая девочка, с которой я «разрешил» Лёше встретиться взглядом, помога­ет нам тем, что приходит на все Лёшины трени­ровки и выполняет «функцию зрителя». Встре­чаясь с ней взглядом, Лёша получает некий им­пульс, который согревает и оживляет его. Спасибо ей за это! Но она будет тут же забыта, стоит нам сесть в машину и уехать в аэропорт, покидая Калгари навсегда. Полжизни все мы живём в сво­их фантазиях, в своём воображении.

...И снова Лёша прекрасно катается. Он бук­вально «звенит» — этот «звон» я всегда чувствую в спортсмене, когда он входит в идеальную форму. Но Татьяна Анатольевна тут же опускает меня

«на землю».

— Вот когда он звенит, тогда и начинает сры­
вать прыжки, — говорит она мне.

Но я не отвечаю ей, а издали, как ни в чём ни бывало, улыбаюсь Лёше. Но он всё чувствует и по пути в раздевалку спрашивает меня: «Чем она

недовольна?»

— Лёша, ты должен быть к этому готов. Это
имеет место всегда и называется «психоз трене­
ра». Тренер начинает гореть, и твоя задача не
заразиться. Поверь, от этого во многом будет всё

зависеть.

Как всегда, прежде чем начать сеанс, приса­живаюсь на краешек кровати и рассказываю ему: «Благодаря тебе пополняю запас своих научных идей. Знаешь, что записал сегодня? Вот слушай: «Во время тренировочной работы между психо­логом и спортсменом устанавливается «волевой контакт», а между девушкой и спортсменом —

 

L

 

 

«эмоциональный контакт». Спортсмену нужно то и другое. Поскольку то и другое — есть катего­рии психологической поддержки! Со­гласен?» Но ответа я не получаю. Его глаза за­крыты. Сон глубок и крепок.

 

«Осталось пять дней. Как долго!» — первое, о чём подумал я, ещё не открыв глаз. Снова, уже не в первый и не во второй раз, прокручивает моя память кадры тех Лёшиных тренировок, в конце той недели, когда он преодолевал своё сверхутомление, будто выключив из своего орга­низма инстинкт самосохранения. Обычно, когда я вижу такое, два чувства соседствуют в моей душе — восхищение спортсменом и страх за него, за его здоровье, за его судьбу.

Но человек сознательно идёт на это, абсолют­но веря в то, что насилие над собой необходимо. Почему? Я ищу разгадку этой тайны. Для про­стых смертных, не способных на такое преодо­ление, это бесспорно тайна. И, кажется, прихо­дит верный ответ: такая суперработа, такое са­моистязание создают запас прочности, без чего нельзя выходить на такой полигон, как Олимпийские игры, нельзя выдержать стресс Олимпиады. Без запаса прочности сил на борьбу с соперниками может просто не хватить.

■ ..Проснулся я рано, и есть время подумать о таких людях, как Лёша Ягудин, о настоящих ге­роях спорта. Вероятно, любое сверхусилие, а ни­где, кроме как в спорте, человек к нему не при­бегает, затрагивает некие глубинные процессы в организме. Боюсь оказаться правым, но подозре­ваю, что человек, в нашем случае — спортсмен, в такие минуты черпает некие психофизические Резервы и таким образом разрушает свой генети-

 

ческий фонд. Это из категории платы за по­беды, славу и блага. Но равноценна ли эта пла­та? Не знаю. И во многих других видах челове­ческой деятельности гибнут совсем молодые люди, просто происходит это, в отличие от спорта, не на глазах всего мира. И неполноценные дети рождаются не только у тех родителей, кто при­нимает или принимал допинг.

 

Снова думаю о Лёше, о специфике работы со спортсменом экстра-класса. Много нового открыл я для себя, изучая спортсмена такого уровня в работе и в быту. Сегодня я, в частности, убеж­дён, что в основе деятельности системы тренер-спортсмен заложена не дружба и взаимная пре­данность, не союз двух творческих личностей и даже не объединение двух деловых людей, а со­всем иное. Определяю я это одним словом — противостояние. Противостояние двух лич­ностей, иногда — сверхличностей, умеющих в этом противостоянии находить всё то, что обес­печит будущую победу!

Дело в том, что у спортсмена такого уровня всегда высочайшие требования ко всем, кому он доверил сегодня себя как личность, по сути дела — . всю свою жизнь, полную кризисов и тревог. И ты, не важно кто — тренер, психолог или член груп­пы психологической поддержки, должен и, бо­лее того, обязан этим особым требованиям каж­додневно и ежечасно соответствовать! И держать, я хорошо это ощутил именно в предолимпий­ские дни, повторяю — каждодневно и ежечасно, экзамен перед этим человеком! Он хочет видеть тебя в эти сверхважные дни его жизни полнос­тью отданным ему, преданным мечте о будущей победе, готовым ради него на всё, на любое сверхусилие! Если ты выдержал в очередной раз

 

свой экзамен, то он всегда даст тебе почувство­вать это: благодарным взглядом, тёплым словом, неожиданным сердечным признанием и даже исповедью. И сейчас, на тридцать третьем году своей профессиональной деятельности в большом спорте я признаю: они правы! Слишком мно­гое они ставят на кон, слишком серьёзным де­лом они заняты в своей жизни, и нам не дано не только пережить то, что переживают они, но даже не дано адекватно представить, как ему там одному на льду выполнять этот страшный пры­жок в четыре оборота, который, я не сомневаюсь в этом, постепенно разрушает мозг человека. И что будет лет через десять — пятнадцать со здо­ровьем этих замечательных ребят — Лёши Ягу-дина и Жени Плющенко, — не знает никто. Не случайно бытует в среде фигуристов выражение: «если гостиница гудит, значит, одиночники за­кончили». Не случайно, это я слышал от многих, все одиночники или алкоголики, или голубые. Означает это одно: и сама деятельность (само фигурное катание с прыжками, выполняемыми практически на каждой тренировке), и сами фи­гуристы есть категория «особая», и нам — про­стым смертным — её не понять. Мы не знаем, и наука не знает, что происходит с мозгом челове­ка, часами скользящего по льду. Кстати, трене­ры считают, что доказательством исключитель­ности (чужеродности) льда как среды обитания человека является то, что для воспитания вынос­ливости именно фигуриста работа на земле и в воде оказалась бесполезной.

 

— Всё пробовали, — говорила Елена Анатоль­евна Чайковская в разговоре на эту тему, — и плавание, и бег, и — никакого результата. Толь­ко на льду можно этого добиться.

 

Я вспомнил, как в первый же день моего пре­бывания в Америке Лёша после тренировки спро­сил меня: «Можете разгрузить мне голову?» По­мню, я удивился тогда: почему — голову, а не ноги? Даже мне, прожившему в спорте жизнь, это было внове. Позднее я не раз слышал от Лёши: «Устаёт голова, а не ноги». И вероятно, эта уста­лость приводит к спиртному как к целителю и верному помощнику. А мы, помощники спорт­смена, пока не научились конкурировать с этим соперником, не умеем сделать с мозгом то, что умеет он. На сегодня «непобедимый чемпион».

 

И я решил сейчас, перед Олимпиадой не тра­тить ни время, ни силы на перевоспитание Лёши в этом вопросе.

— Вы что, разрешили ему бокал красного
вина? — не так давно сердито спросила Татьяна

Анатольевна.

— Да, — кивнул я. И только. Было это на ян­
варском чемпионате Европы. Почувствовав, что
в гостинице что-то затевается, я попросил Лёшу:
«У меня одна просьба: ограничься красным ви­
ном!» Потом Лёша скажет мне:

— Понимаете, в том-то и дело, что надо на­
питься до конца, до опьянения, когда падаешь в
постель и вертолёты перед глазами летают. У Вас
что, никогда не было вертолётов перед глазами,
ни разу? — искренне удивился он.

— Извини, — ответил я ему, — не было.

...А те же прыжки с шестом? Я вспоминаю Се­рёжу Бубку и его состояние после полётов за шесть метров. Он был буквально опустошен, раздавлен и приходил в себя далеко не сразу. Доказано, что начиная с пяти метров семидесяти сантиметров на мозг человека обрушивается сверхнагрузка. У большинства прыгунов на этой высоте легко об-

 

руЖИть признаки раскоординации движений. Чем кончится это для человека, который пятнад­цать лет прыгал значительно выше пяти метров семидесяти сантиметров — никто не знает.

 

А сложнейшие элементы в гимнастике, а паде­ния со снарядов — кто считает их за годы трени­ровок? А сам риск и его преодоление опять же каждодневно, что отличает гимнастику от всех других видов спорта? Как отразится это на физи­ческом и психическом здоровье мальчика или де­вочки, которые начинают заниматься этим сверхо­пасным видом спорта в детсадовском возрасте?

А 300 километров в час в автогонках, когда, по выражению автогонщика и шоумена Николая Фо­менко, реально чувствуешь, как вращается пла­нета.

А сверхтяжёлый вес штанги? А ежедневно обя­зательный в официальных велогонках двухсот­километровый этап, который порой проходит в горах, где обычному человеку при медленной ходьбе не хватает воздуха?

Пора признать: спорт высших дости­жений превратился сегодня в испы­тательный полигон по выживаемос­ти человека. И наши герои, вроде такие же люди, как мы, постоянно рискуют своим здоро­вьем и более того — жизнью. Признаюсь, стано­вится всё труднее сдерживать слезы, когда в оче­редной раз сообщают о гибели пусть совсем не­знакомого мне спортсмена.

Где золотом высечены имена героев, просла­вивших своё отечество и прославивших спорт как новую (в то время) сферу человеческой деятель­ности, таких, как величайший спортсмен XX века в игровых видах Всеволод Бобров, его коллеги По хоккею Альметов, Александров, Фирсов, фе-

 

номенальный бегун Владимир Куц, Эдуард Стрельцов, непревзойдённый — как назвал его Владислав Третьяк — тренер, отец Татьяны Ана­тольевны Анатолий Владимирович Тарасов, ушед­шие от нас в свои 40—57 лет?

 

В хоккейном дворце ЦСКА вывешены майки с номерами хоккеистов, хоть этому мы научи­лись у канадцев.

Сорок лет назад я начал работу над записны­ми книжками. Записываю всё, что показалось ин­тересным, что обогатило опыт и интеллект. Ког­да-нибудь обязательно пригодится.

В какой-то момент я понял, что записывать надо не только нужное для профессии, а все, что остановило внимание. «Рассыпчатый жемчуг» — так я и называю для себя содержание моих кни­жечек. Сейчас я заполняю тетрадь под номером «двадцать шесть». Уходит на одну «записную книжку» от полутора до двух с половиной лет. Ничего я так не боюсь потерять, как их.

Последний раз, когда задержался самолет в Загреб, наши гребцы из сборной России сели ближе ко мне, и не менее двух часов я развле­кал их историями и анекдотами из моих запис­ных книжек.

Своим ученикам в психологии и «моим» спорт­сменам настоятельно советую завести записные книжки, и сделайте это как можно скорее.

Из записных книжек

Окно в прошлое за нашей спиной. Оно открыто всегда, и так тянет порой оглянуть­ся, хотя посыл и сам не всегда осознаёшь: неожиданно прозвучавшая мелодия, послед-

 

ний сон, имя, произнесённое в толпе, кото­рое волнует по-прежнему. Бросить взгляд в окно прошлого не на секунду, а задержать его, смотреть и думать о... сбывшемся.

 

Меня, в отличие от Александра Грина, зовёт «сбывшееся», то, что сбылось и укра­сило моё прошлое. Главными его героями были, естественно, чемпионы. В жизни, с восьми лет отданной спорту, иначе и быть не могло.

Я из поколения, где воспитывали идоло­поклонничество, и это, быть может, сыгра­ло решающую роль как в моём личностном развитии, так и в выборе мною жизненного пути. Всегда было во мне восторженно-тре­петное отношение к ним — героям спорта, желание походить на них, знать о них как можно больше и даже (это было в тех дет­ских мечтах) подружиться с ними, стать им полезным, а в идеале — необходимым. Лич­ность великого спортсмена притягивала и притягивает меня и сегодня как магнит ог­ромной силы. Я не упускал и не упускаю возможности познакомиться, всмотреться в их необыкновенные лица, в глаза, запечат­леть облик — мимику, и жесты, походку.

Во главе моего списка Всеволод Михай­лович Бобров. Вся «безотцовщина» нашего двора штурмовала, естественно без билетов, высоченные заборы стадиона Кировского завода, где ленинградский «Дзержинец» при­нимал «ВВС». На дворе стоял 1948-й год.

Люди после войны были простые и ис­кренние. Они не держали в руках плакаты и знамёна и не скандировали лозунги. Но на каждый гол Всеволода Боброва они бросали

 

в него стеклянные бутылки из-под пива. Бутылки разрывались как гранаты. Меня по­ражало поведение Боброва — он не обра­щал на такое проявление любви к нему ни­какого внимания. И продолжал, раскачива­ясь влево-вправо, обыгрывать всех. Не забыть этот бобровский вкрадчивый бег, это скольжение и ничего не выражающее лицо после очередной заброшенной им шайбы.

 

В ту ночь я заснул под утро. Я видел Боб­рова! Я понял тогда, в свои восемь лет, что это и есть настоящая жизнь! И на другой день бросил курить и пошёл на этот же ста­дион Кировского завода искать тренера, ко­торый меня приютит.

Двадцать пять лет (много или мало?) пона­добилось мне, чтобы осмелиться постучать в дверь его номера. Было это тридцать лет на­зад, когда я начинал свой путь психолога в футболе у выдающегося педагога Александра Петровича Кочеткова в городе Фрунзе, в ко­манде «Алга», которая принимала в те дни команду алма-атинского «Кайрата», возглав­ляемую Всеволодом Михайловичем Бобровым.

И вот я сижу всего в двух метрах от луч­шего спортсмена-игровика двадцатого века и с огромным волнением ловлю каждое его слово.

— Ты слышал Пушкин — в литературе? Так я то же самое в спорте, — так начал он свой монолог. — Я и в футболе был бы луч­шим в мире, если бы не больные колени. Поэтому уступаю пальму первенства Грише Федотову. Он вообще не бил выше ворот. Всегда выигрывал у меня пари, забивал сто из ста, а подавали ему и справа, и слева, а

 

значит, и бил он и правой, и левой. Сегод­няшние звезды — щенки по сравнению с нами. Кроме Стрельцова. По одаренности никто с ним не сравнится, и мы с Гришей тоже. Но как личности мы были покрепче. И если бы этот урод Хрущёв не посадил его в тюрьму, то Пеле на чемпионате мира в 1958-м году никто бы и не заметил. Это был бы звёздный час Эдика. Такой команды ни­когда у нас не было: в воротах — Яшин, в защите — Огоньков, в середине — Воинов, Нетто, впереди, рядом с Эдиком, — Тату-шин, Иванов, Ильин, — разорвали бы всех! Я воспользовался паузой и спросил:

 

— Это правда, что, впервые взяв теннис­
ную ракетку в руки, уже через два часа Вы
играли на равных с мастерами спорта?

Предыдущая статья:Тема 15. Біохімічні функції печінки. Метаболізм порфіринів: обмін жовчних пігментів, біохімія жовтяниць. Біотрансформація ксенобіотиків та ендогенних токсинів в печінці. Следующая статья:Из записных книжек
page speed (0.1035 sec, direct)