Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Литература

Дом на Плехановской. 2 страница  Просмотрен 22

- Фу, как бесцеремонно!

- Неправда!

 

Мы-таки дошли до дома Бархатова.

 

- Как будто ничего не поменялось. То же и другое. Так в снах иногда бывает.

 

«Вместо входных ворот – сплошная стена, - я пытался понять, что же стало другим, - выросшие за прошедшие годы деревья – это понятно. По-осеннему почти голые...»

 

«Еще один, никогда не просматривавшийся вариант судьбы. Эта семья с Плехановской. Мимо которой не заметил, как прошел. Это одно из двух-трех самых важных впечатлений от этого города. Прожить жизнь на этих улицах...»

 

Желтый трамвай проехал мимо, неторопливо переваливаясь на кривых от старости рельсах.

 

- Пусто. Куда люди подевались! Людей совсем нет. А вместо гастронома на углу – кафе, а рядом вместо парикмахерской – какая-то лаборатория. Видишь, химическая посуда на полках.

 

Анна стояла рядом и напрасно старалась почувствовать то же, что и я.

 

- Окна на последнем этаже. – я поднял вверх глаза. - И подступает, как тошнота, тоска.

- Ну-ну!

- Собраться с любовью. Без этого никогда ничего не получалось. Иначе все противно. Нащупать в прошлом…

- Что?

- Не знаю. Что-то пугающе знакомое. Какие-то тени прошлого.

 

И все же в тот день мы не пошли к Бархатовым. Анне вдруг сделалось дурно. Пока не пришел трамвай, она сидела на скамейке рядом с трамвайной остановкой, а я волновался, глядя на ее бледное лицо, ходил взад-вперед и ругал себя за неосторожность.

 

На другой день я узнал телефон Сашиной конторы и позвонил ему на работу.

 

Мне показалось, что Бархатов как-то не очень искренне обрадовался, узнав, кто ему звонит, и без энтузиазма согласился на встречу.

 

«Ну, точно чатланин!»

 

Мы ждали конца рабочего дня на бульваре недалеко от конторы.

 

- Некоторых знакомых пытаешься вообразить детьми. Что-то в них наводит на эту мысль. Заставляет приглядываться к ним в поисках каких-то детских черт. Какими они были тридцать-сорок лет назад. Не больше. Когда уже совершенные старики – это уже безнадежное дело. Уже не раскопать ребенка в обломках человека.

- Иди! Уже время, - прервала мои рассуждения Анна.

 

Я оставил ее на скамейке, а сам подошел к выходу из «конторы». Ничего будто не поменялось. Только чуть пообтерлось временем здание. Контора продолжала плавание. На удивление.

 

«А ну как примет меня за шпиона! Заявился вдруг! У объекта секретного значения», - подумал я.

 

Мне и до того было как-то не по себе, а тут вообще сделалось скучно и муторно. Я оглянулся в сторону бульвара, где за деревьями чуть белела скамейка, на которой меня ждала Анна.

 

Пошел народ из дверей проходной. Конечно не так, как в прежние времена, жиденько, тихо, но все же. Я стоял и смотрел в лица выходящих. Мне виделись и усталость, и озабоченность, и какая-то пришибленность. С первой минуты пребывания в этом ставшем чатланским Городе я не мог отвлечься от подобных впечатлений.

 

Вот и Бархатов показался мне именно таким – усталым, понурым, озабоченным. Он смотрел, почти не поднимая глаз, куда-то вниз и чуть в сторону.

 

Я сказал ему, что пришел не один.

 

- Она тебе кто? – равнодушно поинтересовался Бархатов.

- Никто.

- Никто?

 

Он недоверчиво глянул на меня.

 

- Оттуда?

- Откуда?

- Оттуда.

- Ну что ты! А что, так заметно?

- И вы не боитесь?

- Боимся.

- Ну, даете!

- А ты как поживаешь?

- Я за мир.

- Понятно.

 

Грустному Бархатову приходилось специально улыбаться, чтобы мы чего не подумали. Хотя мне вдруг показалось, что Бархатов и раньше весельем не отличался. В нем была будто какая-то пожизненная растерянность. Я искоса наблюдал за тем, как он тянет слова, беспрерывно шарит по улице глазами, потирает затылок…

 

Бархатов доложился о своей службе. В начальники не вышел. Это меня не удивило. То, что он совсем не любит «строить» подчиненных соответствовало моим представления о нем.

 

Бархатов в несколько фраз обрисовал и семейные обстоятельства. Бабушки уже не было. Мама на пенсии и живет то у сестры в пригородном селе, то дома.

 

- А Катя?

- Катя? Ну что Катя... Она повезла маме продукты. Приедет к ночи.

- Как она? Чем занимается?

- Известно чем - работает. У Кати дочь. Дуня.

 

Встретились, поговорили, что дальше? В кафе – излишне светиться – не пойдет! Что делать? Не на скамейке же сидеть. Это как-то ни по-каковски.

 

Бархатов нехотя повел нас на Плехановскую.

 

Пахнуло чужим жильем. Счастливо-тоскливой чужой человеческой жизнью.

 

У Дуни было закутанное теплым платком горло и грудь. Она молча посмотрела на нас, прилегла на диван с пультом от телевизора.

 

Саша потрогал ее лоб, потом просунул слегка ладонь ей за шиворот, потрогал спину. Катя дернула плечами, но ничего не сказала.

- Ты пьешь горячее питье?

- Пью.

 

Саша махнул мне рукой, и повел нас на кухню.

 

Он предложил нам «за встречу», но мы дружно и достаточно твердо отказались составить ему компанию, и Саша, не без сожаления, спрятал обратно в шкаф начатую бутылку водки. Ограничились чаем.

 

Через некоторое время на кухню пришла Дуня, которой было скучно одной. Она приобняла Сашу, положила голову ему на плечо.

- Что? Маешься?

Дуня молча кивнула.

- Ну, потерпи, потерпи. Хочешь чаю? У меня с лимоном, и уже не очень горячий.

 

- Помните из Рильке? - сказала вдруг Анна, поглядывая на Дуню, - «Она же детских глаз не опустила, глядя, как большая…»

Я промолчал, Саша будто и не услышал, а Дуня удивленно глянула на Анну.

 

Когда мы спустились от Бархатовых на улицу, я сказал:

 

- Ничего в их жизни не поменялось.

Даже мебель. Будто и не прошло столько лет. И можно даже вообразить, что это не Дуня, а Катя. Они и похожи одна на другую.

 

Я на мгновение помедлил, пытаясь уловить, в чем эта похожесть проявлялась.

 

- Глаза! У них похожие глаза! – сказал я. - Не очень большие, с длинными детскими ресницами… Внимательные, даже строгие глаза.

 

Анна улыбнулась моим лирическим заметкам.

 

- По-прежнему скрипят паркетные полы. Укоризненно. Напоминают о бытовом и – шире – жизненном несовершенстве.

- Почему же сразу о несовершенстве! Мне нравится, как скрипит паркет.

- Я же не о том!

- Я понимаю.

- В нем какое-то не то разочарование, не то какое-то недоумение, растерянность...

- У Саши?

- Он просто живет. Так все живут. Работают где-то, получают зарплату, заводят семью, строят дачи…

- Ты высокомерный.

- Ну почему же!

- И дачи у него нет.

 

Я разозлился на некоторое время, но потом опять заговорил о Бархатове.

 

- Не экзистенциально же он не имеет авто!

- Это как?

 

Я не ответил, занятый своими мыслями.

 

- Мы здесь живем будто в каком-то остановившемся мире. В заснувшем сказочном королевстве. Мир подождет.

- Думаешь?

 

Анна насмешливо посмотрела на меня. И я улыбнулся, любуясь на ее поразительное благодушие.

 

«Благодушие и умиленность. Так задумано. С пользой для плода».

 

- Что? – не поняла Анна.

- Все хорошо.

- Ну и ладно! Не говори!

- Их чудесная обыкновенность, - придумал я то, что должно было понравиться Анне.

- А ты считаешь, что надо в жизни открывать звезды, новые земли, неизвестные растения, законы мироздания…

- Ну не так, конечно.

- А как? Потихоньку стремиться?

- Не знаю.

- Вот именно.

- Так и жизнь можно прожить!

 

Анна теперь на все улыбалась.

 

И я, глядя на нее, часто улыбался своим мыслям о ней. Она, конечно, ничего не понимала, и это еще больше веселило меня.

 

«Женщина без детей, хотелось сказать ей, кажется легкомысленной. Мягко выражаясь. Необремененная реальными земными проблемами интеллектуалка страшна и отвратительна одновременно».

 

Но попробуй скажи ей это! Засмеет! Начнет править, выкорчевывать мои представления по этому поводу.

 

«Примет на свой счет».

 

«Уж лучше промолчу. Целее буду».

 

«Мягкая улыбка узнавания. Этого прекраснейшего, если приглядеться, мира. Если приглядываться ее глазами. Это длится, длится… Пока не поглупеют, пока не обабятся… Как-то это так. С ними».

«Много ты понимаешь!»

 

4.

Сашина мама сразу вспомнила меня.

 

У Надежды Андреевны появилась возможность пожаловаться на жизнь, на непутевых детей, но у нее, видимо, не хватало слов для объяснения того, что ж такого было в них неправильного.

 

«Ну что вы! – хотелось сказать ей, - хорошие у вас дети!»

 

«Своеобразные, правда...»

 

Катя закончила тот же институт – по-старому – что и Саша, и теперь работала на каком-то железоделательном заводе.

 

Из того, что говорила Надежда Андреевна и что мы видели своими глазами, можно было понять, что вместе с Дуней опять появилась у них главная их семейная забота.

 

- Такие заботы, добавляя проблем, - сказал я Анне, когда мы уже ушли от Бархатовых, - тем не менее, всегда вносят облегчение в жизнь людей. Не нужно больше рассуждать о смысле существования. Есть конкретные жизненные задачи, наполняющие жизнь.

- Ты будто хочешь кого-то уличить.

 

Анне совсем не нравились мои «открытия» в бытовой реальности.

 

- Почему же сразу уличить!

 

Меня задела такая ее меня интерпретация.

 

«Чего ж ей самой нужно!»

 

Я злился на Анну, а больше на себя за то, что залезаю в какие-то схоластические разговоры и при этом не могу найти сочувствия в Анне. О ее спокойную трезвую интонацию все и разбивалось. В ней чувствовались внутренняя сила и совершенно определенная логика, недоступные моему пониманию.

 

- Понимаешь, в них идут и иногда прорываются на поверхность какие-то спрятанные чувственно-мыслительные процессы.

- А у кого они не идут и у кого не прорываются!

- Но все равно они будто не знают, что с собой делать. И не знают, нужно ли что-то делать.

 

Из того, что можно было понять в том, что рассказала нам Надежда Андреевна, мы представили себе картину, как Саша приходил то с одной девицей, то с другой. Они несерьезно к нему относились и быстро улетучивались.

 

Правда, он чуть не женился. Я простодушно спросил первое, что пришло в голову: «На Свете?» Но Надежда Андреевна даже не сразу вспомнила, о ком я говорю. «А-а! Нет. Не на ней» - сказала она.

 

Сашина история со Светкой было необычной. Отношения были не сложные, даже слишком простые, но не проясненные.

 

У Светы была непонятная внешняя жизнь. С тоской. За внешней веселостью и общительностью.

 

Она работала в секции детских игрушек. Саша ходил туда, чтобы увидеться с ней. Издалека. Глянет и уйдет.

 

Или ждал. Подстерегал. Спешил возникнуть неожиданно рядом, встретиться ей на пути. «Случайно». Какую-то часть дороги им было по пути. А он прощался с ней у своего дома, а не шел с ней дальше. «Это ведь было бы явно!»

 

Она сама уже через какое-то время «встретила» его и заговорила с ним. Он видел, что у нее тоже какой-то интерес к нему. Прорезался. Ему бы пойти с ней. Проверить. Но он попрощался. Может быть, для того, чтобы она опять случайно встретила его на улице и заговорила. Для убедительности.

 

Начало без продолжения. Будто бы эти встречи могли происходить еще и еще.

 

- Чтобы все только начиналось, - подсказала Анна, - чтобы была вечная весна.

- Вот-вот! Она даже пришла один раз к нему в гости. Женщинам всегда интересно так-то. Прицениться, прикинуть, что бы из этого могло получиться.

- Все-то ты знаешь про женщин!

 

Кате Света понравилась. Тем, что ходила курить на лестницу.

 

«Ну и что!» – спорила за Сашу Катя. А Надежда Андреевна, не находила слов: «Как ты не понимаешь!»

 

«В самом деле, Саша! – включалась в разговор бабушка Катя.

– И она, наверное, старше тебя».

 

«Ну и что? Ну и что!» – повторяла Катя.

 

Бархатов пригласил Свету в кино. «Какое там кино?! В наше время! – вырвалось у нее. - Ладно. Пойдем!»

 

- Теплые летние вечера, ночи. Все они запропали зря, - вспомнил я о другом.

- Без кино? – не сразу схватила Анна, хотя обычно ей не надо было много объяснять.

 

Саша стал приходить к Свете домой. Но она не позволяла ни ему, ни себе ничего лишнего.

 

И однажды она объявила Саше, что выходит замуж и уезжает с мужем на Северный флот.

 

Только при прощальном свидании что-то на нее нашло. Она почувствовала, что уедет, и они больше никогда не увидятся.

 

- Откуда такие подробности?

- Ну, как! Саша он такой.

- Все ты выдумываешь!

- Не веришь! Ну и ладно!

- Кто тебя знает!

 

Маленькое сумасшествие. Поздним вечером. Саша, простодушный наивный Саша, мне все это объяснял очень художественно. Ее лицо с прищуренными глазами, смеющимся ртом… И еще что-то уж ни в какие откровения не лезшее про французский поцелуй. Я старался делать вид, что ничего необычного не слышу.

 

«Ведьма», - сказал я, чтобы справиться с ощущением неловкости от этих откровенных подробностей. Чем я заслужил!

 

- Что, так и уехала? – поинтересовалась Анна.

 

«Эта их красота ничего не значит», - что-то важное пытался мне объяснить Саша.

 

Я думаю, про красоту он заговорил случайно. Он уже не замечал, красивая она или не красивая. Она уже для него была такая как есть. Лучше не надо.

 

«Сложные сексуальные отношения», - сказал я пошлость, чтобы не подпускать его с его откровениями слишком близко.

 

«Дурак!» - среагировал Бархатов и с испугом поглядел на меня – не обиделся ли я.

 

Он долго копался в своих мыслях и наконец выдал что-то совсем не связанное с тем, о чем мы говорили.

 

«И сами по себе они ничего чувствовать не способны, - медленно, с паузами добирался Саша до своей мысли, - они чувствуют только, когда к ним начинают испытывать какие-то чувства. Им надо долго докапываться до того, что они чувствуют сами по себе. А зачем им это!»

 

«А как же кошки? С их периодами. Это уж совершенно определенно и достоверно. Чем они хуже кошек?»

 

Но мое остроумие не сбило его. И тут уж я решил сам пойти навстречу его глубокомысленному настрою:

 

«А может, раз так не случается, значит, мир не таков?»

 

Этот простой напрашивающийся вывод упорно отказываешься делать. Подозревает мир в каких-то более глубоких и спрятанных причинно-следственных связях.

 

Саша ничего не понял, он имел привычку отключаться от собеседника.

 

Итак, Света осталась в воспоминаниях.

 

Надежда Андреевна неохотно, без подробностей рассказала о том, как Саша чуть не женился. Мы узнали от нее, что была одна «тихая, хорошая девушка» Гуля. Но ей родственники не разрешили. Увезли на родину.

 

«Хорошая была девушка», - со вздохом повторила Надежда Андреевна.

 

- Всем родителям кажется, что если их чада женятся, у них пойдут дети, - прокомментировал я Анне озабоченность Надежды Андреевны, - то все сразу сделается в порядке.

- Не сразу, конечно... Но разве это не так? Сам же говорил о смыслообразующей роли забот.

- Да, да... Человек создан, чтобы работать, заботиться о ком-то...

- Ну и все правильно!

- Держатся за привычное, известное, более-менее проверенное... Правильное.

- И что тебе опять не нравится!

 

Я и сам не мог понять, что меня беспокоило.

 

Надежда Андреевна слушала нас несколько удивленно. Мы заметили это и приумолкли. Только уже на улице опять заговорили о Саше.

 

- Я примерно представляю, какие ему нужны. Гипнотизирующие. Вьющие из него веревки. Вроде Светки. Может быть, он до сих пор пытается встретить ее на улице. Именно ее.

- А что, может встретить? Где она?

- Кто ж знает!

 

Я попытался вообразить, что сталось с ней через столько лет. Мне почему-то впредставлялось что-то жуткое. Длинная неопрятная почти старуха, открывающая дверь в темной вонючей прихожей. И что-то еще в том же роде.

 

- Он должен чувствовать к ней что-то специальное, а не просто панический трепет, - опять стал объяснять я Анне.

- Это он так думает?

- Да, он так думал. Он вообще исповедует это ничем в реальности не подтвержденное предположение о взаимной готовности, взаимопредуготовленности.

- Как-как! - поморщилась Анна.

- Уже столько наговорено, что разобраться в этом стало невозможно. Да никто никого не слушает. И никто никому не верит. Какая может быть взаимная готовность! Без доверия! Без веры в что-то идеальное!

- Неправда, - как всегда попыталась снизить мой ругательный пафос Анна.

- Тут в Бога не верят, а ты хочешь, чтобы люди друг другу верили!

- Ну, тебя понесло!

 

Когда Светка уехала, в том, что Бархатов думал по этому поводу, появилось что-то вообще… фундаментальное.

 

«Интересуют не сами по себе, а этой непостижимостью, - объяснял мне он. - В том числе непостижимостью изменений в них. Разгадывание какое-то. И разгадываешь не их, разгадываешь тайну мироздания. Здесь невидимая, но непреодолимая стена между ними и всем остальным миром. Они - непостижимость, все остальные – постигающие. Разные задачи в этом мире. Не смешиваемые».

 

- Неужели это все Саша!

- Что ж я выдумываю!

- Кто тебя знает! Вот ты рассказываешь о нем, а мне кажется, будто это ты о каком-то книжном персонаже.

- Вот еще!

- Честно?

 

Я не стал отвечать. Пусть сначала перестанет насмешничать.

 

- Знаешь, как это бывает? – спросил я Анну.

- Не знаю. Как же?

- Как? Так как-то… Панельные дома. Всякие дома. Любой город. Любая деревня. Или поселок. С убийственным названием Металлострой.

При определенном условии, конечно. При условии полного взаимопоглощения. Неотрывного и невыносимого. Любое пространство. И даже величина отрезка времени, отведенного для такой жизни, не имеет значения.

- И что?

 

Я так хорошо представил эти панельные квартиры! И существование в них. Любой убогости!

 

- И ничего, и ничего...

 

И потом добавил:

 

- И он правильно все понимает. А то ведь дальше им нечего уже будет делать. Чай – разве что – попить. А после чая? Все равно не будешь знать.

- Ты так все это понимаешь? С ним на пару!

 

Я вспомнил про Гулю, увезенную родственниками на далекую азиатскую родину. Это показалось очень интересно! Но воображение заработало несколько в другом направлении.

 

- Прожить тысячу жизней… Тысячи хватит, не миллион. Тысяча в одной. И все они меняются, меняются. Беспрерывно и легко как во сне. На одной больше задерживаешь взгляд, на другой – меньше. Но всех их как-то умудряешься любить. К ним готов. Как автомат к своим патронам. Вот она - в домашнем халате, плотная и крепкая, с монгольским лицом - идет на кухню - в сторону кухни. А возвращается постройневшая, высокая европеянка. И так далее. Но это не мешает. И дети не пугаются. Они сами беспрерывно меняются. И даже их количество. Меняется обстановка в комнатах, посуда, голоса… Всё не имеет значения. Ведь суть та же!

 

Анна настороженно-испуганно, как мне показалось, молчала. С кем она повелась!

 

Теперь уж мне стало смешно.

 

5.

Через несколько дней мы опять были у Бархатовых.

На этот раз наше посещение было посвящено Кате.

 

Катя выросла в странную, с диковатой улыбкой, сложно организованную девушку.

 

Она получилась не сказать что красавица. Нервная, живая… В ее лице мелькало простодушие маленькой, еще ничего не ведающей девочки. Это вызывало чувство симпатии.

 

Катя смотрела из-под бровей и падающих на глаза волос недоверчиво-изучающе.

 

В темном, байковом домашнем халате она хлопотала перед гостями.

 

Катя меня совсем не помнит, хотя и не признается. Ее всматривание неловко. Она стеснялась.

 

«Меня или Анны?»

 

- Ты ее пугаешь, - шепнула Анна, когда Катя вышла на кухню.

- Как?

- Так. Ты производишь отпугивающее впечатление.

- Я!?

- А что тут удивляться! Смотришь мрачно, неотрывно, готов съесть… Изучаешь натуру?

- Вот не знал!

- К тебе надо привыкнуть сначала, а потом…

 

«А вдруг она того-самого! В чатланском смысле»! - все думал я, ожидая, что Катя как-то проявится. Такое чувство было, что пары фраз будет достаточно, чтобы определить ее.

 

Это было бы самым страшным - испортить такое прекрасное создание!

 

Но все обошлось. Я с нескрываемой радостью разглядывал ее. Она даже нахмурилась и опустила глаза.

 

- С ней все в порядке! – шепнул я Анне.

 

Анна к этому отнеслась с озабоченностью.

 

- Знаешь, как опасно быть такой, как она, и одновременно быть в порядке!

 

Катя, похоже, действительно ничего не боялась. Саша морщился, слушая ее, непроизвольно оглядывался по сторонам, когда она поминала недобрым словом новые чатланские порядки.

 

У Кати одноклассница жила в Зоне. Катя стала расспрашивать Анну.

 

- Даже не думай! - прервал ее Бархатов.

 

А потом, уже обращаясь ко мне с Анной сказал:

 

- Ребята! Шли бы вы лесом! С вашими делами.

 

Анна с нежностью отнеслась к Кате. Они нашли общую тему – главную сейчас для Анны. Анна с серьезным интересом расспрашивала Катю о ее впечатлениях, а та Анну - о ее ощущениях. Ей хотелось что-то посоветовать. Полезное.

 

Мы с Сашей, чтобы не мешать им, ушли на кухню.

 

- Папу Дуни никто не видел, - сказал мне странную вещь Саша.

 

Дуня долго считала, что Саша - ее папа. Он и был почти что папой. Гулял с Дуней, отводил в садик... Даже по ночам вставал вместо Кати, которую иногда было не добудиться.

 

Когда мы вышли от Бархатовых, я спросил Анну:

- А мы завтра к ним пойдем?

- Пойдем. Ты хочешь?

- Их жалко на много лет вперед, на все, что их ждет.

- Ты всех жалеешь.

- Да, вроде, не за что, все так живут, но ничего не могу поделать. Я жалею все бытовое человечество.

- О-о-о! А Катя?

- И ее.

 

Анна молча ждала продолжения.

 

- Сколько историй начинались с этого! С лица в потоке людей. Лицо. Одно на весь бесконечный ряд. Это длится секунду-другую, и будто срабатывает некий сейсмический, можно сказать, датчик. Стрелка бешено скачет, бьется о маленький ограничительный упорчик в конце шкалы. В глазах еще ее лицо! Что-то с давлением, с сосудами, с кровью, с сердцем…

- Тебя не остановить.

 

Какое-то непонятное волнение поднялось во мне. Будто я должен был немедленно выложить что-то сверхважное, что сию минуту забрезжило в моем сознании.

 

- Это не вознаграждается в этой жизни. Такие лица. Они будто точно знают, что у этой жизни нет оборотной стороны. Все только здесь и сейчас.

И тем не менее. У них такие вот лица. Которые не вознаграждаются.

- Тебе она понравилась?

- Не в этом дело! Что-то еще. Ощущение женской судьбы, сил играющих в ней, заставляющих ее проявляться так или иначе. Природных сил, физиологических, духовных. У нее прекрасная жизнь. Во всех ее поворотах и зигзагах.

- Ну-ну! Не все же сразу. Терпение, дружочек!

Я перестал реагировать на ироническое отношение Анны.

 

- Они едва вырастают, как сразу попадают в растерянность. «Как жить? Что делать в этом мире?» «А как ты думала, милая моя!» - хочется им сказать.

- Да ладно!

- Как эти наивные, умиляюще трогательные… Как они превращаются...

- В кого превращаются?

- Превращаются в других. Во всех остальных. В тех, в кого положено им превратиться по жизни. Эти внимательные непонимающие глаза, этот приоткрытый рот с пухлыми губами, эта детская повадка, эта молочной спелости мягкость…

- Это ты мне говоришь!

- Конечно, не тебе.

 

Мы сели в пустой трамвай.

 

- Гастроном, положим, или Сбербанк… Или тот же железоделательный металлострой. Кажется странным, когда есть возможность обозреть их жизнь от рождения до порога этих заведений. Как такое происходит? Эта радость при их появлении на свет, эти труды по их воспитанию, по заботе о них… Для того ли все это было!

- Странно, что тебе это кажется странным.

- Жизнь гонит. Почти вслепую. Не успеваешь делать выбор. Вопрос о выборе не стоит. Все решается как-то само по себе.

- Начинаешь говорить гадкими обобщениями.

- Нет, нет! Послушай! Чуть смущена. Готова к счастливому будущему. Оно в ней пока. И именно счастливое. Как именно счастливое, она не знает, но счастливое. И она будет благодарить судьбу. В самом конце. Это важно. Все сбудется.

- Врешь ты все.

- Но почему!

- Скучно.

- Я обиделся.

- Ну и обижайся.

 

Я замолчал, и тогда Анна спросила:

 

- Неужели все это навеяно Катенькой?

- Нет, конечно!

- О ком же ты говоришь?

- Какая разница! И о ней тоже.

- Замечательно!

 

Я надолго замолчал. А потом будто в продолжение того же разговора сказал:

 

- Понимаешь - как бы сразу и уверенно - только чужое, постороннее. Не боишься этого понимания – почти всегда неосторожного и приблизительного. Близкое боишься понимать. Никогда не доводишь это понимание до окончательности. С близким лучше не понимать. Пока не припрет.

- Тренируешься в понимании на чужих?

 

Я окончательно обиделся и замолчал.

 

- Ну, всё, всё! Не злись! Ты как маленький!

 

- Больше не пойдем к ним. Хватит. Ни к чему!

- Как скажешь.

 

- Не будь всех этих обстоятельств... Не будь тебя, я бы сюда – в Город – может быть, уже никогда бы не приехал. Знаешь, как Бродский сказал, когда его звали после окончания СССР в Ленинград? Он сказал, что ему не хочется модифицировать свои ощущения.

- Он так сказал?

- Что ты мне все время не веришь!

- Ладно-ладно!

- И еще одно. Странное ощущение. Оставил этих людей в прошлом. На произвол судьбы. Бросил. Теперь нам всем как-то неловко. Если не сказать «стыдно».

- Отчего же?

- Постарели. А мы тут будто с комиссией. Подводить итоги. Хоть и предварительные.

- Отчего же!

- Стыдно, стыдно. Не спорь.

 

Анна не стала спорить.

 

- А тут еще это свидание с прошлым осложнилось таким неожиданным образом. К грустным воспоминаниям примешалось что-то абсурдное, чего совсем не должно было быть. В голову не могло прийти! Это модифицирование, но уже с такой вот неожиданной стороны. Перечеркивающее, хоть и грустные, но все же приятные и даже лирические воспоминания.

- Ну что поделаешь!

- А ведь человек это одноразовое существо. Все случается только однажды.

- Это ты из своего опыта вывел?

- А ты сомневаешься?

- Поучи, поучи меня жить!

 

6.

Сашу-таки забрали. «На сборы». Мы с Анной видели, как перед самой отправкой Саша пришел в пятнистой форме.

 

Он был сосредоточен на какой-то мысли. Надежда Андреевна потерянно молчала.

 

- А где твой гвардейский значок? – шутканул я, но Саша только мрачно посмотрел на меня.

 

Он попросил водки. Надежда Андреевна готова была заплакать от ужаса. А Катя стояла в стороне и ничего не говорила.

 

Саша сглотнул рюмку и теперь смотрел по сторонам отсутствующим взглядом.

 

- Ну что страшного! Ну не будет нас. В этом тоже свои плюсы, - на мгновение как-то зловеще оживившись, сказал Саша.

Предыдущая статья:Дом на Плехановской. 1 страница Следующая статья:Дом на Плехановской. 3 страница
page speed (0.0484 sec, direct)