Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Философия

СУББОТА  Просмотрен 34

На следующее утро мы с Томми гуляли у Круглого пруда. Томми была счастлива. Она уже знала, что это — традиционное место наших примирений.

Рано утром к Кристоферу, как всегда, явились Мик и Джимбо. Джимбо купил мне какое-то растение в горшке — унылое и чахлое, никогда, судя по виду, не знавшее цветения. Тем не менее я был тронут. Неужели Джимбо своей мягкой, по-женски сострадательной душою валлийца почуял, что мне вскоре предстоит встреча с огнем? Он сунул мне горшок с растением поспешно и застенчиво, словно боялся проявить жалость. Немного позже появился телефонный мастер, а потом юноша с волосами, перехваченными резинкой. Это было уже нарушением правила; я ведь не разрешал Кристоферу собирать у себя больше трех посетителей сразу, но сейчас я решил смилостивиться в благодарность за растение, которое подарил мне Джимбо. Телефонный мастер принес гитару, и через некоторое время послышался тихий перебор струн, потом глухие постукиванья таблы и обрывки приглушенного пения. Возможно, «Чайки» все же обретали новую жизнь. Я не мешал им. Как только пришла Томми, мы тут же ушли. Мне не хотелось впускать ее в квартиру.

Мы прошли не спеша по дорожке, на которой царит Бронзовый всадник Уотса, и достигли Круглого пруда, этого средоточия деятельных и невинных развлечений, места таинственного и даже, пожалуй, святого, — пупа Лондона. Фокусница-иллюзионистка — погода предстала перед нами сегодня в новом обличье. Туман исчез, воздух был пронизан ярким рыжевато-желтым светом, и солнце вот-вот готово было прорвать облака, отчего все вокруг приобрело живые, хоть и несколько странные оттенки: мирный темный фасад Кенсингтонского дворца, зыбящаяся, металлически-серая поверхность пруда, радужные перья уток, белые паруса игрушечных яхт, красные свитера детей, голубой плащ Томми, серые Томмины глаза. Томми взяла меня за руку, и я не отнимал ее, — я казался себе ребенком. Сегодня я не испытывал к ней ни грана чувственного влечения.

Мальчишки запускали в небо змеев — бежали по дорожке, стремясь заставить странные птицеобразные конструкции подняться, по непонятной причине взмыть в воздух, натянуть веревку, дернуться вниз, снова взлететь, поплыть, унестись вверх, превратиться высоко-высоко в бесцветное пятнышко и исчезнуть в желтом небе, где все-таки, очевидно, плавает туман. Возбужденные псы с чуткими пятнистыми носами скакали по ослепительно зеленой траве, очумев от собачьей радости. Большие и маленькие, они бегали и кружили, опьянев от движения, потом вдруг останавливались и осуществляли эти таинственные масонские церемонии, с помощью которых овчарки, английские доги, терьеры, мексиканские чихуахуа и китайские мопсы узнают, что все они — собаки.

Мы любовались прихотливым бегом игрушечных яхт — их владельцы с сосредоточенно-важным видом обходили пруд, чтобы поймать свои кораблики на другой стороне, переставить паруса и послать их в новое странствие. Мы смотрели на то, как ныряли утки нырки, и как по-лебединому изгибали шеи лебеди, и как цепочкой плыли канадские гуси, слегка покрякивая от возбуждения, когда на берегу оказывался какой-нибудь ребенок, бросавший им хлеб. Мы смотрели, как старик кормил воробышков и маленькие птички, точно обезумевшие геликоптеры, кружили вокруг его пальцев. Мы видели в прозрачной зеленой воде красивые лапки лысух. Томми смеялась от счастья, сжимая мою руку. Я тоже смеялся. Мы сели на мокрую скамью. Подбежал колли и уткнулся теплой крепкой мордой в руку Томми.

Мне было необыкновенно хорошо.

Я был добр с Томми, потому что не мог сейчас с ней ссориться, не мог тратить энергию на никому не нужные препирательства с милым ребенком по поводу, например, такой тривиальной проблемы, как поженимся мы или нет. Сама идея этого брака казалась мне теперь туманной и нереальной. В странном свете письма леди Китти передо мной предстал новый мир, или, возможно, это был древний мир, первобытный мир, во всяком случае такой, где никто не слышал о Томазине Улмайстер или о человеке, который ложился с нею в постель по средам.

Я повел Томми к Круглому пруду кружным путем — по мосту через Серпантин — и тщательно обследовал то место, где мне предстояло встретиться с леди Китти в понедельник утром. Я, конечно, боялся этой встречи и в то же время, как ни странно, чувствовал глубокое спокойствие, почти уверенность в себе, с какою я заснул накануне. Я находился сейчас в том промежуточном состоянии, когда уже нельзя ничего предпринять. Словно парализованный, я ждал, как ждет своей участи муха, на которую нацелился паук, — только я был хладнокровной, исполненной решимости мухой и ждал своей участи почти без волнения, настолько я был захвачен этой внезапной новой силой, вошедшей в мою жизнь. Я был мобилизован, я находился под присягой. Через какое-то время мне, конечно, придется принимать решения, сталкиваться с опасностями, рисковать, решать и выбирать. Но в этом чистом благословенном промежутке между сегодня и понедельником мне оставалось лишь сложить руки и ждать. Возможно, молиться, но даже не надеяться, даже не рассуждать, а просто ждать. Я чуть ли не желал, чтобы это время растянулось. Я был спокоен, исполнен сознания своей силы и каким-то таинственным образом стал другим. Радостное спокойствие, в котором я застыл, словно парализованный, передалось и Томми. Она поняла это как отважную решимость стать ее мужем (объяснение возможное, хотя и неверное), и, будучи женщиной неглупой, тактичной, воздерживалась от какого-либо давления на меня. Как ни дико это звучит, мы каждый по-своему были почти счастливы — во всяком случае, вполне могли любоваться воздушными змеями, яхтами, собаками, птицами.

— Колли такие умные.

— В самом деле, Томкинс?

— По-моему, они любят людей куда больше, чем собаки любой другой породы.

— А это признак ума?

— Они общаются с нами, они все понимают.

— Правда, Томас?

— В Шотландии можно увидеть на склоне холма колли, который сгоняет овец, а в миле от него, на крутом склоне, пастуха, который посвистом подсказывает ему, куда их гнать.

— Неужели такое можно увидеть в Шотландии, Томазина?

— Ты смеешься надо мной, Хилари. Ведь правда он смеется, колли?

 

Была суббота, вечер, и я только что прибыл к Кристел. Вечер принес с собой легкий бурый туман, тихо спускавшийся на землю, не такой густой, как накануне, но тем не менее размазывавший свет фонарей и очертания домов и даже приятно отдававший гарью и сажей. Я встряхнул пальто и положил его на кровать Кристел. У нее весь день горел маленький электрический камин, и в комнате сейчас было вполне тепло. Швейная машинка, по обыкновению, стояла на полу и казалась этакой доброй собакой. Стол с белоснежной кружевной скатертью был уже накрыт.

— У тебя все в порядке, милая?

— Да, да… а у тебя?

— Отлично. Что на ужин?

— Сосиски с картофельным пюре и бобами и пирог с черной смородиной, яблоками и кремом.

— Ух, хорошо. — Я открыл бутылку испанского бургундского.

Зачарованное состояние, в котором я пребывал у Круглого пруда, претерпело некоторые изменения под влиянием сумрачного дня. Страх, напавший на меня в баре на станции Слоан-сквер, вернулся, терзая возможностью провала всех надежд. Даже надеяться на что-либо было страшно. Да и на что я мог надеяться? Утром я был почти спокоен, ибо почему-то решил, что леди Китти скажет мне, что надо делать, и поможет преуспеть.

Сейчас мне все казалось нелепым. Леди Китти была этаким слепым игроком и играла мной. Во всяком случае, собиралась. Весь день (лежа в одиночестве на своей кровати) я думал о Ганнере. О доме на севере Оксфорда. О Тристраме. Об автомобильной катастрофе. О том, как удивительно добр был ко мне Ганнер. О том дне, когда они с Энн пришли ко мне и принесли шампанское. О том, как я увидел его в больнице. О многом, о чем не следует думать.

Я попытался отвлечься, переключившись на мысли о Томми — намерен ли я действительно жениться на ней — и если да, то не следует ли мне сказать об этом Кристел сегодня же. Теперь я решил с какой-то безвольной обреченностью, что, пожалуй, все-таки женюсь на Томми. Я ведь по-своему любил ее. Прогулка у Круглого пруда показала, что я в общем-то ее люблю. Ее беззаветная любовь ко мне была, пожалуй, даром судьбы, которым не швыряются; беззаветная любовь Артура к Кристел была таким же даром судьбы. Некоторые браки так и заключаются, причем не обязательно неудачные. Может, если я женюсь на крошке Томми и дам ей заняться исцелением моей души, и наступит день, когда я буду доволен жизнью? Шагая сквозь легкий туман к Норс-Энд-роуд, я чувствовал усталость и грусть; напавшие на меня днем сомнения и страх перед понедельником несколько развеялись, я был исполнен решимости сказать наконец Кристел про Томми и про наш возможный, вероятный брак. Не исключено, что Кристел как раз и ждет этого; не исключено, что моя новость принесет ей облегчение и она почувствует себя счастливее, сделав выбор, а раз так, то мне следует признаться в своем намерении. Но до чего же мне вдруг стало грустно. Хотя в конце-то концов то, как я поступлю с собой, не должно меня волновать.

Я налил себе бокал еще довольно холодного бургундского. И вдруг увидел, что Кристел плачет. Из глаз ее выкатилось по крупной слезе, и, не сумев взобраться по округлой сфере щеки, они покатились к уху. За ними последовало еще две слезы.

— Дорогая моя, в чем дело?

Кристел быстро смахнула слезы и вышла в кухоньку, чтобы потушить газ под картофелем. Предельно испуганный, я последовал за ней. На лице ее промелькнуло выражение бесконечного отчаяния.

— Кристел, в чем дело? Что случилось, любимая моя девочка?

— Ничего. Все в полном порядке.

Извини, пожалуйста, я просто глупая.

— В чем все-таки дело, скажи мне? Послушай, пошли посидим в креслах.

— Только не садись на свое мокрое пальто, дорогой.

Скажи же мне!

— Просто дело в том, что… я порвала с Артуром.

— О Господи…

Мы сидели за столом и глядели друг на друга. Кристел сияла очки. В ее золотистых глазах снова появились слезы и побежали было вниз по щекам, но она быстро их вытерла.

Я подумал — с чего вдруг? Я подумал — Клиффорд Ларр. Да разве сам я в гнилом заповедном закоулке своей души не надеялся на это? Клиффорд бездумно и цинично решил помешать этому браку. Он считал, что достаточно ему для этого шевельнуть мизинцем, и оказался прав. Я почувствовал отчаяние, отвращение, злость. В голове у меня мелькнуло: сказать то, о чем я думаю, или промолчать. Но мне необходимо было знать правду — слишком уж я обозлился. И я сказал:

— Душа моя, это из-за Клиффорда? Он что, написал тебе, заходил сюда?

— Нет, нет… это не имеет к нему никакого отношения.

— Он не писал, и не приходил, и не звонил?

— Нет, нет, нет! Интересно, так ли это.

— Тогда почему же? Я считал, что ты все решила, я считал, что ты этого хочешь, я считал, что ты будешь счастлива.

— Нет, просто… извини меня… я понимаю, что веду себя глупо и ужасно… просто я поняла, что ничего из этого не выйдет.

— Но почему, почему ты передумала, что-то случилось, что-то заставило тебя передумать?

— Нет, ничего, просто я так решила.

— Ты не поссорилась с Артуром?

— Нет, мы никогда не ссоримся.

— Но почему ты так решила, почему?

— Пожалуйста, не сердись на меня…

— Я не сержусь! Ты ему сказала?

— Да, я написала ему. Видишь ли, я ведь никогда не была так уж уверена в том, что правильно поступаю, столько было всякого-разного…

— Это не из-за меня, ты порвала не из-за меня, не потому, что не хочешь оставлять меня одного? — О Господи, надо ей сказать сейчас про Томми? Что мне делать?

— Нет, нет, вовсе не из-за этого. Просто… дело во мне… не могу я выходить замуж — слишком поздно… я ведь уже старая дева… и такая счастливая-счастливая старая дева… — Теперь слезы уже заливали все ее лицо и щеки были мокрые.

Я придвинулся к ней вместе со стулом и обнял ее.

— Ох, Кристел, детка, любовь моя. — Она положила голову мне на плечо, и я стал гладить ее смешные пушистые волосы.

— Ты всегда говорил, что мы с тобой — дети, заблудившиеся в лесу.

— О Господи, да. — И насколько заблудившиеся, и в каком еще лесу. — Ох, Кристел, я так хочу, чтобы ты была счастлива, я так виню себя, я ведь испортил тебе жизнь, знаю, что испортил…

— Нет, не испортил, я люблю тебя, и если я могу тебе хоть в чем-то помочь и изредка побыть с тобою, я уже вполне счастлива.

— Снова и снова волной набегая, любовь моей Кристел меня осеняет.

Потом, успокоившись, мы съели сосиски с картофельным пюре; я дал себе волю и почувствовал глубокое постыдное облегчение от того, что Кристел решила не выходить замуж. Мы не говорили ни об Артуре, ни о Ганнере, ни о Томми, и, конечно же, я ничего не сказал ей про леди Китти. Но мы много говорили о былых днях, о фургончике и о тете Билл, о рождественских праздниках, когда мы были детьми. И я обещал Кристел пойти с ней на Риджент-стрит, посмотреть, как там все украсят к Рождеству.

 

Лифт починили, и я поднимался на нем. Было еще не поздно. Я ушел от Кристел, когда не было еще и десяти. Она совсем успокоилась и даже, как ни странно, сияла. Дорогое мне лицо просветлело от слез. Оно по-прежнему, как всегда на протяжении этих долгих-долгих лет, дышало безграничной любовью ко мне. А я все размышлял и размышлял о том, что заставило ее отступить. Быть может, в конечном счете сознание того, что ей для счастья достаточно любить одного меня? Быть может, действительно ее решение объяснялось тем, что она интуитивно отождествляла себя со мной, чувствовала мою крестную муку и решила избавиться от каких-либо обязательств, чтобы помочь мне пройти сквозь предстоящие испытания? Она, должно быть, решила, что с появлением Ганнера на моем горизонте надо мной нависла какая-то угроза. А если я в беде, то как она может думать об Артуре? Или вернее, вообразив, что я в беде, не обнаружила ли она, сколь мало он для нее значит?

На унылой, тускло освещенной площадке кто-то стоял у двери в мою квартиру. Сердце у меня пырнуло в пятки.

Это был Артур.

— О, привет, Артур. Никого нет дома?

— Я не звонил. Я знал, что вы у… нее…

— Почему же ты не позвонил, дурень? Зачем стоять на площадке?

— Я не хотел мешать…

Я открыл дверь, и мы вошли.

Кристофер появился из своей комнаты, очень красивый, в новом халате, расшитом драконами.

— Послушайте, Хилари, тут приходила Лopa и… О, привет, Артур.

Слава Богу, я хоть с Лорой разминулся.

— Ты купил свечи?

— О Господи, снова забыл. Извините, пожалуйста! Могу я предложить вам…

— Нет, сгинь. И, пожалуйста, чтоб не было этой чертовой музыки.

Я ушел к себе в спальню. Артур последовал за мной, и мы оба сели на кровать. Артур заплакал.

— Ох, Артур, перестань, у меня был такой день…

— Она сказала вам?

— Да.

— Как вы считаете, она может передумать?

— Откуда мне знать? Нет, пожалуй, нет. — Вот он сидит тут, рядом, лицо дурацкое, красное, мокрое, — я смотрел на него, и мне стало его очень жаль, но одновременно я подумал: слава Богу, он не будет моим родственником.

— Извините, у вас не найдется носового платка? Я, кажется, забыл свой.

— Вот.

— Если бы я только знал почему. Если бы я мог это как-то изменить, я бы что угодно сделал. Я бы стал другим человеком…

— Это невозможно. Человек не может измениться. Если тебе отказали, сколько ни меняй шляп, ничего не поможет.

— А как вы думаете, у нее есть кто-то другой? Красивое ироничное лицо Клиффорда Ларра снова возникло передо мной. Нет, это, конечно, исключено.

— Нет.

— Она написала мне такое странное письмо — не хотите взглянуть? — Он сунул мне в руку листок бумаги, истерзанный крупным ученическим почерком Кристел.

Дорогой Артур.

Ничего у нас не получится, я не могу выйти за тебя замуж, ни к чему это, я такая никчемушная, я не из тех, кто выходит замуж, есть в моей жизни такое, из-за чего никакой брак не получится, так что извини уж. И пожалуйста, больше не приходи — ради меня не приходи, мне надо побыть одной, извини. С самыми добрыми мыслями

твоя Кристел.

Я содрогнулся, прочитав это послание, которое идиот Артур сумел все-таки мне всучить, а я не успел этому помешать. Какая странная записка. Но в общем-то ничего таинственного тут не было. Просто я по глупости решил, что Кристел собралась замуж. Слава Богу, эта опасность позади. Теперь я ужасно досадовал на Артура за то, что он привнес в нашу жизнь столько осложнений.

— Что мне сделать, чтобы измениться? — нудно тянул свое Артур.

— Сбрей усы.

— Вы хотите сказать…

— Ох, пошел вон, Артур, и перестань плакать. У каждого из нас есть о чем поплакать. Ты думаешь, я не мог бы затопить мир слезами, если бы стал горевать по поводу своих бед? Все у тебя в порядке. Просто наша Кристел немного тронутая. И ты еще счастливо отделался. Ради всего святого, найди себе нормальную куколку, купи стиральную машину и баджригера.[53]

Свет внезапно потух. Я выпроводил все еще шмыгавшего носом Артура за дверь, подождал немного и услышал, как он покатился с лестницы вниз. А я лег в постель и заснул.

Предыдущая статья:ПЯТНИЦА Следующая статья:ПОНЕДЕЛЬНИК
page speed (0.1293 sec, direct)