Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Литература

Глава 4, Офисы Кризисной Клиники Сиэтла в 1971 году располагались в огромном..  Просмотрен 129

  1. Глава 5, Весной 1972 года мне пришлось оставить свою добровольную деятельность ..
  2. Глава 6, У большинства из нас теплится фантазия, в которой мы боремся за пот..
  3. Глава 7, В течении декабря 1973 помимо обычной работы, я была занята и други..
  4. Глава 8, Весной 1974 я сняла в Сиэттле плавучий дом, чтобы использовать его ..
  5. Глава 9, Так случилось, что в конце июня 1974 я сидела в офисе капитана Херб..
  6. Глава 10, «Тед» вышел из тени, показавшись при дневном свете на глазах почти ..
  7. Глава 11, Помню, как стояла в отделении полиции Сиэттла, занимающимся расслед..
  8. Глава 12, Из всех информаторов нашлось 4 человека, которые прямо назвали имя ..
  9. Полицейские снимки подвальной комнаты Линды Энн Хили, находящейся в доме, который она делила вместе с несколькими другими девушками-студентками.
  10. Июля 1974 года Денис Насланд оставила друзей и своего парня, чтобы пойти в парковый туалет Государственного парка Лэйк Саммамиш. Она так и не вернулась.
  11. Линда Энн Хили, первая известная жертва. Она исчезла спустя месяц после того, как Тед порвал отношения со Стефани.
  12. Ник Маки, глава Целевой Группы Службы шерифа округа Кинг.

 

Офисы Кризисной Клиники Сиэтла в 1971 году располагались в огромном викторианском особняке на Капитолийском холме. Некогда эта территория Сиэтла была обиталищем богатых отцов-основателей. Теперь же Капитолийский холм значится на втором месте в городе по уровню криминала. Большинство старых построек никуда не делось, они хаотично разбросаны среди жилых домов, а также в районе Центрального Госпиталя Сиэтла. Когда я вызвалась волонтёром в Кризисную Клинику, меня пробрала дрожь от того, что придётся работать в ночную смену, но имея на руках четырёх детей, это было единственное время, когда я могла почувствовать себя свободной.

Как раз в то же время, когда я стала волонтёром, Тед Банди приступил к практике. Моя еженедельная четырёхчасовая смена длилась с 10–ти вечера до 2-х ночи, Тед работал с 9-ти вечера до 9-ти утра несколько ночей в неделю. Всего на круглосуточных кризисных линиях работал 51 доброволец и дюжина практикантов. Большинство из нас никогда не пересекалось из-за фиксированного графика. Мы с Тедом стали напарниками по чистой случайности. С тех пор я много думала об этом совпадении. Интересно почему из всех сотрудников именно мне выпала возможность провести так много времени с Тедом.

Никто из сотрудников не был профессиональным социальным работником, но мы были теми, кто обладал чуткостью и, кто действительно хотел помочь звонящим с их проблемами. Всем волонтёрам и практикантам сначала пришлось пройти собеседование с Бобом Воном, министром Протестантской Церкви[27] и руководителем Кризисной Клиники и Брюсом Камминсом, обладающим степенью магистра психиатрической социальной работы. На протяжении трёхчасового общения всем нам был вынесен «приговор» о том, что мы психически нормальны, и не склонны подвергаться панике в экстренных ситуациях. Наша любимая присказка в коллективе гласила: всем нам нужно держать мозги в тонусе, в противном случае лучше не иметь дел с проблемами звонивших.

После прохождения четырёхчасового спецкурса, во время которого были разобраны возможные ответы на звонки, оказавшиеся более тревожными, чем казалось изначально, мы продолжили обучение у опытных волонтеров непосредственно на телефонах, слушая как они оказывают помощь. В этом нам помогали дополнительные динамики. Тед и я практиковались у доктора Джона Эшельмана, гениального и добрейшего человека, который в настоящее время возглавляет факультет экономики в Университете Сиэтла.

Я хорошо помню вечер первой встречи с Тедом. Джон указал на молодого человека, сидящего за столом в телефонной комнатке, отделённой от нашей перегородкой и сказал: «Это Тед Банди. Он будет работать с тобой».

Он поднял голову и улыбнулся. Тогда ему было 24, но выглядел он моложе. Непохожий на большинство студентов того времени, носивших длинные волосы и зачастую бороды, Тед был гладко выбрит, а его волнистые коричневые волосы были коротко стрижены и не скрывали ушей: как раз такие стрижки предпочитали студенты мужского пола 15 лет назад, когда я сама была студенткой. Одет он был в футболку с коротким рукавом, джинсы и кроссовки. А стол был завален учебниками.

Он сразу мне понравился – совсем нелегко было бы найти в нём что–нибудь отталкивающее. Принеся мне чашку кофе и обведя рукой обширный ряд телефонных линий он сказал:

– Как думаешь, сможем мы справиться со всем этим? После сегодняшней ночи Джона с нами не будет.

– Надеюсь, – ответила я.

Я и правда очень на это надеялась. Из всех поступающих звонков только около 10–ти процентов были от людей, пытавшихся покончить жизнь самоубийством, но и без них диапазон возможных трудностей, с которыми можно было столкнуться, был огромен. И случись что, смогла бы я подобрать правильные слова и совершить правильные действия?

Как оказалось, мы составили неплохую команду. Работая бок о бок в двух загромождённых вещами комнатах на верхнем этаже особняка, в экстренных ситуациях мы были способны общаться друг с другом даже без слов.

В ожидании время всегда кажется бесконечным. В 1971 году у нас почти час уходил на то, чтобы отследить местоположение звонящего, если не было ни малейшего намёка, из какого района города он звонил. Один из нас находился на линии с предполагаемой жертвой суицида и пытался сдержать волнение, подбирая нужные интонации, пока второй метался по комнатам совершая необходимые звонки в городские службы.

Нам звонили люди, которые во время разговора часто теряли сознание от передозировки, но мы всегда держали линию открытой. До тех пор, пока в трубке не раздавались сигналы кареты скорой помощи, голоса медиков, разговаривающих с пострадавшим, а в конце кто–нибудь брал трубку и говорил: «Всё в порядке. Мы позаботимся о нём. Сейчас доставим его в Харборвью».

Как считает большинство людей, Тед Банди забирал жизни, но также и спасал их. Мне известно об этом, потому что я была рядом.

Я отчётливо вижу его, как будто это было только вчера. Вижу его ссутулившимся над телефоном, ни на минуту не умолкающим, но со спокойствием в голосе. Он поднимает голову, смотрит на меня, пожимает плечами и ухмыляется. Я слышу, как он соглашается с престарелой женщиной в том, что должно быть в Сиэтле было очень красиво, когда он освещался только газовыми фонарями. Слышу в его голосе безграничное терпение и заботу, и вижу, как он вздыхает и закатывает глаза, пока выслушивает раскаивающегося в грехах алкоголика.

Он никогда не был грубым и никогда не спешил.

В говоре Теда необычным образом сочеталась западная манера тянуть слова с точно выверенным английским акцентом. Можно сказать, что тон его голоса был «угождающим».

Изолированные от внешнего ночного мира, с запертыми дверьми, защищающими от случайных тревожных посетителей, в наших двух рабочих офисах нам казалось, что мы находимся на необитаемом острове. Двое человек во всём здании и связь с внешним миром мы могли поддерживать только по телефону.

Из–за стен мы могли слышать разлетающиеся на целый квартал звуки сирен полицейских патрулей и карет скорой помощи, мчащихся по Пайн–стрит в направлении районного госпиталя. Среди лучей далёкого света, нарушающих тьму за окнами, долетающих до нас с побережья гавани, и звуков дождя с мокрым снегом, ударяющегося об окна, звуки сирен казались нам единственным напоминанием о том, что снаружи тоже есть люди. Мы словно были заперты в котельной с бурлящими людскими кризисами.

Не знаю почему мы так быстро стали близкими друзьями. Возможно, потому что проводя напряжённые вторничные ночи, постоянно имели дело с ситуациями «на грани жизни и смерти», сплачиваясь, будто солдаты на поле боя. Возможно причиной была изоляция и тот факт, что мы постоянно обсуждали с людьми их самые сокровенные проблемы.

Так что, когда наступали спокойные ночи, когда луна не была полной; когда не оставалось денег на спиртное; когда ночные прохожие и звонившие, казалось, наслаждались приливом спокойствия, Тед и я болтали друг с другом часами напролёт.

Со стороны казалось, что у меня было больше проблем, чем у Теда. Он был одним из тех людей, которые выслушивают вас с полным вниманием; тем, кто проявляет неподдельную заботу в силу своих убеждений. Ему можно было рассказать то, что вы никогда не рассказали бы кому–то ещё.

Большинство добровольцев Кризисной клиники занимались этой работой, потому что сами пережили кризисные ситуации и были способны лучше понять людей, обратившихся за помощью. Я не была исключением. Я потеряла единственного брата, который покончил жизнь самоубийством в 21 год. Он был выпускником Стэнфорда, готовившимся поступить в Гарвардскую Медицинскую Школу. Я тщетно пыталась убедить его, что жизнь прекрасна и стоит того, чтобы жить. И потерпела неудачу, потому что была чересчур близка к нему и слишком остро ощущала его боль. Думала, если смогу спасти чью–то жизнь, это поможет мне искупить хотя бы часть испытываемой вины.

Тед слушал молча, пока я рассказывала о своём брате, об одиноких ночах, проведённых в ожидании, когда помощники шерифа разыскивали Дона, в итоге обнаружив его в безлюдном парке на севере Пало Альто. Но было слишком поздно. Мой брат умер от отравления угарным газом.

В 1971 году моя жизнь не была безоблачной. Брак трещал по швам, а я снова пыталась справиться с чувством вины. Билл и я согласились на развод всего за наделю до диагностирования у него злокачественной меланомы – смертельного рака кожи.

– Что мне делать? – спросила я Теда. – Как я могу бросить человека, который может умереть?

– Ты уверена, что он умирает? – спросил Тед.

– Нет. Похоже во время первой операции были удалены все злокачественные образования и наконец–то прижились кожные трансплантаты. Он хочет развестись. Действительно хочет, но мне кажется, что я бросаю больного человека, который нуждается во мне.

– Но это ведь его выбор, не так ли? Если он кажется в порядке, если находясь вместе вы оба испытываете дискомфорт, ты не должна испытывать вину. Он сделал свой выбор. Это его жизнь, особенно, если учесть, что у него впереди может быть не так уж много лет. Это его право решить, как он хочет их провести.

– Ты сейчас говоришь со мной, как с одним из наших клиентов? – сказала я с улыбкой.

– Может быть. Возможно. Но я говорю искренне. Вы оба заслуживаете своей собственной жизни.

Совет Теда оказался дельным. В течении годы мы развелись. Билл снова женился и прожил 4 замечательных года, занимаясь тем, чем хотел.

То, что случилось в моей жизни в 1971 году не так уж важно в контексте истории Теда, за исключением того, что его проницательный взгляд на мои проблемы и его безоговорочная поддержка и вера в мои способности писателя, способного прокормить себя своим творчеством, говорит в его пользу. Тед был человеком, которому я продолжала доверяться на протяжении многих лет.

Так как я открылась перед ним, Тед будто и сам стал более раскрепощённым в разговорах на волнующие его темы, чего с момента нашего знакомства никогда не случалось.

Однажды он пронёс кресло через проём, разделявший наши столы и сел рядом со мной. Позади него в прямой видимости висел один из плакатов, которыми были завешены почти все офисные стены. На нём был изображён скалящийся котёнок, карабкающийся по толстой верёвке с надписью: "Когда доберёшься до конца своей верёвки... завяжи на нём узел и держись".

Несколько мгновений Тед сидел молча, пока мы потягивали кофе. Затем он посмотрел на свои руки и сказал:

– Представляешь, всего лишь год назад или около того я понял, кем являюсь на самом деле. В смысле, я всегда знал, кто я, но мне нужно было подтверждение.

Я посмотрела на него с удивлением в ожидании продолжения истории.

– Я незаконнорождённый.

Когда я родился, моя мать не могла сказать, что я её ребёнок. Я родился в доме для матерей–одиночек и, когда она принесла меня домой, она и её родители решили рассказать всем, что я её брат. Так что я вырос считая свою мать сестрой, а себя поздним ребёнком, рождённым своими бабушкой и дедушкой.

Он остановился, посмотрел на стену дождя за окном перед нами. Я молчала. Ему было ещё, что сказать.

– Я знал. Не спрашивай откуда. Может слышал разговоры. Может до меня дошло, что между братом и сестрой не может быть двадцатилетней разницы в возрасте. К тому же Луиз всегда заботилась обо мне. Я рос, зная, что она моя настоящая мать.

– Ты когда–нибудь говорил ей об этом? – Он помотал головой.

– Нет, это навредило бы им. Это была не та тема, которую стоило поднимать. Когда я был маленьким, мы с Луиз переехали, оставив бабушку с дедушкой. Если бы они действительно были моими родителями, мы бы этого не сделали. В 1969 я вернулся обратно на восток. Хотел найти доказательства, быть абсолютно уверенным. Узнав, что родился в Вермонте, я отправился в мэрию посмотреть записи. Это было не сложно, я просто попросил своё свидетельство о рождении, назвав имя матери.

– И что ты почувствовал? Это шокировало тебя или расстроило?

– Нет. Мне стало легче и нисколько меня не удивило. Просто нужно было узнать правду, прежде чем идти дальше. И когда я увидел её имя на свидетельстве о рождении – всё закончилось. Ведь я уже не был ребёнком. Мне был 21 год, когда я узнал об этом.

– Они лгали тебе. Не чувствуешь ли ты себя обманутым?

– Нет. Не знаю.

– Бывает люди лгут из любви, – сказала я. – Твоя мать могла избавиться от тебя, но она не стала этого делать. Она сделала всё, что было в её силах. Должно быть, она очень тебя любила.

Он кивнул и с нежностью произнес:

– Я знаю, знаю.

– И посмотри на себя сейчас. Ты стал хорошим человеком. Да что там, ты стал просто замечательным человеком.

Он взглянул на меня и улыбнулся.

– Надеюсь. Да, пожалуй.

Мы больше никогда не разговаривали об этом. Интересно: когда в 1946 году в Филадельфии Луиз обнаружила, что беременна, я в то время жила в 30–ти милях от неё и была ученицей высшей школы в Коутсвилле. Помню на уроках физики рядом со мной сидела девушка, которая потом забеременела – об этом говорила вся школа. Мог ли Тед понять это в 1971? Мог ли представить, через что пришлось пройти его матери, чтобы оставить его у себя?

 

Казалось, Теду удалось реализовать большую часть своего потенциала. Он был выдающимся студентом, получая практически одни «А» по психологии на протяжении всего выпускного года. И это несмотря на то, что он был занят на ночных сменах в Кризисной Клинике. Какую бы тему по психологии я не затрагивала, Тед был полностью с ней знаком.

Осенью 1971 Тед посещал лекции по экологической биологии, адаптации человека к окружающей среде, человеческому поведению, а также ходил на специальные семинары для преуспевающих студентов.

Он и так был привлекательным человеком, но годы невзгод, казалось сделали его ещё привлекательней, будто отточив все его качества до предела.

И он был физически крепок. Намного сильнее, чем мне показалось, когда я впервые его увидела. Выглядел он худощавым, почти хилым, так что я взяла за привычку приносить с собой на смену печенье или бутерброды, чтобы подкормить его. Мне казалось он недоедал. Поэтому увидев его однажды в обрезанных джинсах, я удивилась насколько мускулистыми были его ноги, совсем, как у профессиональных атлетов. Он был худощавым, но крепким.

А что касается его обращения с женщинами, то помню, я думала: если бы я была одна или мои дочери были старше, то он стал бы практически идеальным выбором.

Тед довольно много говорил о Мег и Лиэн. Мне казалось они живут вместе с ним, но на самом деле он никогда этого не уточнял.

– Она очень интересуется твоей работой, – сказал он в одну из смен. – Не могла бы ты принести ей пару твоих детективных журналов?

Я принесла, и он забрал их домой. Поскольку сам они их никогда не обсуждал, я подумала он их никогда и не читал.

В одну из ночей мы разговаривали о его планах пойти в юридическую школу. К тому времени уже наступила весна и он впервые рассказал мне о Стефани.

– Я люблю Мег, и она действительно любит меня, – начал он. – Она помогает мне деньгами за учёбу. Я многим ей обязан. Не хочу обижать её, но есть кое–кто, о ком я не перестаю думать.

Опять он немало меня удивил: никогда раньше он не упоминал никого, кроме Мег.

– Её зовут Стефани, и я давно уже с ней не виделся. Она живёт в Сан–Франциско, и она невероятно красива. Высокая, ростом почти с меня и у неё состоятельные родители. Никогда в жизни она ничего не знала, кроме как быть богатой. Поэтому я просто не могу вписаться в её мир.

– Вы ещё общаетесь? – спросила я.

– Иногда. Мы болтаем по телефону. Всякий раз, когда слышу её голос на меня накатывает волна чувств. Не могу нигде осесть, пока не попытаюсь ещё раз. Готов поступить в любую юридическую школу, лишь бы она была в районе Сан–Франциско. Думаю, проблема в том, что мы слишком далеко друг от друга. Если мы оба будем в Калифорнии, то, думаю, сможет снова быть вместе.

Я спросила сколько времени прошло с их расставания. Он сказал, что они расстались в 1968, но у Стефани до сих пор никого не появилось.

– Думаешь, она сможет снова меня полюбить, если я пошлю ей дюжину красных роз?

Это был настолько наивный вопрос, что я взглянула на него, не шутит ли он. Он не шутил. Весной 1972 он говорил о Стефани так, будто этих лет расставания не было и впомине.

– Я не знаю, Тед. Если она чувствует то же, что и ты, – розы могут сработать. Но они не заставят её любить тебя, если она изменилась с тех пор.

– Она единственная женщина, которую я любил и люблю по–настоящему. Совсем не так, как в случае с Мег. Мне трудно это объяснить. И я не знаю, что делать.

Видя, как блестят его глаза, когда он говорил о Стефани, не трудно было представить, чем это могло обернуться для Мег. Я убедила его не делать Мег обещаний, которые он потом не сможет сдержать.

– Рано или поздно, тебе придётся выбрать. Мег любит тебя. Она поддерживала тебя в трудные времена, когда у тебя не было денег. И ты сказал, что в мире Стефани чувствуешь себя бедняком. Мег реальна, а Стефани – это всего лишь мечта. Думаю, суть в том, что ты будешь чувствовать, если Мег не будет рядом.

Что бы ты сделал, узнав, что у неё есть другой мужчина?

– Однажды мне уже довелось узнать. Вообще забавно, что ты повернула разговор в это русло: эта тема просто сводим меня с ума. Как–то раз мы поссорились. Потом я увидел машину какого–то парня, припаркованную рядом с её квартирой. Я обошёл вокруг дома, встал на мусорный бак и заглянул в окно. Пот катился с меня градом, я был похож на сумасшедшего. Было невыносимо думать, что у Мег есть кто–то ещё. Я не мог поверить, что это случилось со мной.

Он помотал головой в порыве обуявшей его ревности.

– Получается, Мег значит для тебя больше, чем ты думаешь.

– В том–то и проблема. Сегодня я хочу остаться с ней, жениться, помочь вырастить Лиэн, нарожать ещё детей, – всего этого хочет и сама Мег. Иногда мне кажется – это всё, чего я хочу. Но у меня нет на это денег и не будет ещё долгое время. Поэтому нет желания погружаться в такую жизнь, когда я только в самом начале пути. А завтра я начинаю думать о Стефани, о нашей совместной жизни. Этого я тоже хочу. Я никогда не был богат и хочу разбогатеть. Но как я могу сказать Мег «спасибо за всё и прощай»?

Зазвонил телефон, этот вопрос так и остался без ответа. В смятение Теда не было ничего необычного для человека его возраста. Даже наоборот – всё это было в порядке вещей. Ему нужно было время созреть, подумать, после чего он непременно сделал бы правильный выбор.

Через пару смен я приехал на работу и узнала, что Тед подал документы в стэндфордскую юридическую школу при Калифорнийском университете в Беркли.

Его кандидатура при приёме должна была быть рассмотрена одной из первых. Он обладал острым умом, упорством и безоговорочно верил в возможность преобразования системы власти посредством закона. Убеждения Теда в некотором роде сделали его одиночкой среди остальных студентов, работающих в Кризисной клинике. Все они были на половину хиппи: от внешнего вида и до политических взглядов. Тед же был консервативным республиканцем. Они считали его не от мира сего, особенно, когда дело касалось споров о постоянно вспыхивающих беспорядках на территории кампуса.

– Мужик, ты ошибаешься, – говорил ему один бородатый студент. – Ты не сможешь отменить Вьетнам, вылизывая задницы старпёрам из Конгресса. Все они только тем и заняты, как бы заключить ещё один контракт с «Боинг». Ты думаешь им не насрать на то, сколько наших там погибло?

– Анархией ничего не решить. В конечном итоге вы утратите контроль над собой и свернёте себе шеи, – возражал ему Тед.

На что они могли только усмешливо фырчать. Тед был для них сущим проклятием. Все их протесты и марши, блокирующие движение по Ай–5, выводили его из себя. Он неоднократно пытался остановить демонстрации, размахивая палкой и убеждая бунтовщиков разойтись по домам. Считал есть способы получше, однако в своём гневе ни чуть им не уступал.

Я никогда не видела в нём ничего подобного. Никакого гнева вообще. Мне не вспомнить всех наших разговоров даже если сильно захочу, но одно могу сказать – мы никогда не спорили. Тед обращался со мной с такой же старой как мир галантностью, как и со всеми другими женщинами, с которыми я его видела.

В предрассветные часы после смены, он всегда провожал меня до машины. И не уходил, пока я не оказывалась в безопасности внутри с запертыми дверями и заведённым двигателем, махая на прощание рукой перед двадцатимильной дорогой домой. Он часто повторял мне: «Будь осторожна. Не хочу, чтобы с тобой что–нибудь случилось».

По сравнению с моими старыми приятелями, детективами из сиэттлского отдела по расследованию убийств, которые увидев меня в полночь, покидающей офис в деловом районе Сиэттла, со смехом говорили: «Мы будет следить за окнами, и если кто–нибудь сбросит тебе на голову кружку, наберём 911», – Тед был рыцарем в сияющих доспехах.

 

 

Предыдущая статья:Глава 3, По стечению обстоятельств неприятные открытия о происхождении Теда .. Следующая статья:Глава 5, Весной 1972 года мне пришлось оставить свою добровольную деятельность ..
page speed (0.5797 sec, direct)