Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | История

Под знаменами Юрия  Просмотрен 73

 

И в наша лета чего не видехом зла? Многи беды и скорби, рати, голод, от поганых насилье...

Серапион Владимирский

 

В жизни Ивана Калиты огромную роль сыграл его старший брат Юрий. Трагическая судьба Юрия стала для умного и наблюдательного Ивана незабываемым жизненным уроком.

В год смерти отца Юрию исполнилось 22 года. В нем кипела молодая хмельная сила. Мир казался ему огромным ристалищем, где главное – первым нанести удар. Ему нравилась та злая, беспощадная борьба за власть, которую под конец жизни начал Даниил. Однако если отец все же умел остановиться у какой‑то незримой черты, за которой обычное зло, неотделимое от власти, превращается в злодеяния, – то Юрий сначала по молодости лет, а позднее по недостатку ума не понимал этой тонкой разницы. Для него не существовало непреодолимых нравственных преград.

Впрочем, Юрий, конечно, не родился злодеем. К несчастью для молодого московского князя, период его умственного и нравственного созревания совпал с самым жестоким временем в истории Северо‑Восточной Руси.

Напомним, что в момент смерти отца – 5 марта 1303 года – Юрий находился в Переяславле‑Залесском. Отец сам отослал его туда и не велел возвращаться даже на собственные похороны.

Судьбу переяславского княжества после смерти Даниила надлежало решить на съезде князей в Переяславле‑Залесском осенью 1303 года. Летопись сообщает: «Съехашася на съезд в Переяславль вси князи и митрополит Максим, князь Ми‑хайло Ярославич Тферскыи, князь Юрьи Данилович Московский с братьею своею; и ту чли грамоты, царевы ярлыки, и князь Юрьи Данилович приат любовь и взял себе Переяславль, и разъехашася раздаю» (25, 86).

Из сообщения следует, что вместе с Юрием на берега Трубежа приехали его младшие братья – Александр, Борис, Иван и Афанасий. Присутствие всех братьев должно было придать большую представительность московской делегации.

Съезд в Переяславле‑Залесском – первое (если не считать символического присутствия в Новгороде в 1296 году) появление князя Ивана на общерусской политической сцене. Конечно, сам он пока был лишь немым статистом. Однако он смотрел вокруг и запоминал. Здесь он впервые увидел всех главных лиц Северо‑Восточной Руси – 32‑летнего удальца тверского князя Михаила, звезда которого быстро восходила на политическом небосклоне; усталого и озлобленного великого князя Андрея Александровича; молодых ростовских князей – сыновей Дмитрия и Константина Борисовичей.

Непререкаемым авторитетом, своего рода председателем съезда был старый византиец митрополит Максим. Незадолго перед тем, в 1299 году, он в одночасье совершил то, о чем тщетно мечтал когда‑то Андрей Боголюбский: перенес резиденцию главы русской церкви из Киева во Владимир‑на‑Клязьме. Летопись так объясняет причины этого решения: «Митрополит Максим, не терпя татарскаго насилия, остави митрополию, иже в Киеве, и избеже ис Киева и весь Киев розбежеся, а митрополит иде к Брянску, оттоле в Суждалскую землю, и так седе в Володимери с клиросом и с всем житием своим» (25, 84).

В Переяславль‑Залесский Максима привела верность древней традиции. Издавна и в Византии, и на Руси церковные иерархи выступали в роли миротворцев. Их присутствие успокаивало кипевшие страсти, их веское слово порой заставляло соперников одуматься, вспомнить об ответственности перед тем, кто говорил: «У Меня отмщение, Я воздам» (Евр. 10, 30).

В 1297 году первый этап спора между князьями о Переяславле‑Залесском завершился на съезде во Владимире, который подготовили владимирский епископ Симеон и саранский владыка Измаил. После переезда во Владимир митрополита владимирский епископ был переведен им на ростовскую кафедру. Теперь сам Максим возглавил миротворческие усилия церкви по прекращению затяжного переяславского спора князей, то и дело выливавшегося в вооруженные столкновения.

Митрополит умел заставить уважать не только свой сан, но и самого себя. Слушая его неторопливую, с легким акцентом речь, наблюдая за исполненными глубокого достоинства жестами, Иван впервые почувствовал пленительное величие Византии – исторической наследницы Римской империи.

Можно думать, что на переяславском съезде в 1303 году именно митрополит Максим нашел компромисс, позволивший хотя бы на время избежать новой войны между князьями. Решено было, что Юрий сохраняет за собой переяславское княжество. Однако, по‑видимому, в договоре было одно существенное условие: в случае кончины великого князя Андрея Александровича его преемник во Владимире должен был вместе с другими территориями получить и переяславскую землю. Такое решение устраивало если не всех, то, по крайней мере, Юрия и Михаила. Каждый из них втайне надеялся на то, что именно он станет обладателем великого княжения Владимирского. Что касается самого Андрея, то он, видимо, был уже слаб здоровьем и беспокоился главным образом о будущем своего сына – мачолетнего Михаила (91, 131). После того, как в 1303 году великий князь потерял старшего сына Бориса, Михаил оставался его единственным наследником. Беспокоясь о судьбе сына, Андрей пообещал Михаилу Тверскому получение великого княжения Владимирского после своей кончины. Гарантами были великокняжеские бояре, которым Андрей велел поддержать тверского князя.

Со своей стороны, Михаил Тверской поклялся блюсти интересы юного князя Михаила Андреевича и сохранить за ним весь отцовский удел. Свое слово он сдержал. В 1305 году наследник Андрея Городецкого «женился в Орде и седе на отчине на Городце, на Суздали, на Нижнем» (32, 81).

В новом, 1304 году Юрию удалось добиться и еще одного успеха. Летопись сообщает: «Toe же весны князь Юрьи Данилович с братьею своею ходил к Можайску и Можаеск взял, а князя Святослава ял и привел к собе на Москву» (25, 86).

Поход на Можайск был, в сущности, таким же разбойничьим набегом, какой совершил в 1301 году Даниил на Коломну. Такие самоуправства возможны были только в условиях упадка великокняжеской власти – высшего арбитра и стража порядка в Северо‑Восточной Руси.

По поводу можайского похода Юрия в 1304 году известный исследователь междукняжеских отношений в XIV – XV веках А. Е. Пресняков дал следующий комментарий. «Быть может, в некоторой связи с борьбой за Переяславль стоит нападение князя Юрия на Можайск: он взял тут князя Святослава Глебовича, племянника Федора Ростиславича, которого мы видели в ряду противников московского князя, на стороне великого князя Андрея. Московское пленение – последнее известие о Святославе, а Можайск остался за Москвой, слитый с московской вотчиной» (ПО, 118). Последний можайский князь, вероятно, погиб в московской тюрьме.

К этому можно добавить, что захват в плен князя‑соперника был, конечно, делом весьма не легким. Даниил захватил рязанского князя Константина Романовича «некоею хитростью». Несомненно, и можайский правитель стал жертвой какой‑то уловки Юрия. О том, какого рода были эти московские «хитрости», свидетельствует история, случившаяся в 1367 году. Московские правители пригласили тогда на переговоры своего недруга, тверского князя Михаила Александровича, клятвенно заверив его в полной личной безопасности. Даже митрополит Алексей, москвич по происхождению, дал тогда тверскому князю свои гарантии. Однако вскоре по приезде в Москву Михаил Александрович был схвачен и брошен в темницу. Только случайность позволила ему избежать гибели и выбраться из Москвы.

Добытый довольно темными путями Можайск стал, однако, очень важным приобретением для Даниловичей. Отныне все течение Москвы‑реки от истоков близ Можайска до устья близ Коломны находилось в их владениях. В масштабах маленького княжества это означало примерно то же, что овладение всем течением Волги от Астрахани до истоков – для Российского государства в XVI столетии.

Верховья Москвы‑реки через систему мелких рек и волоков (Истра – Сестра – Дубна; Лама – Шоша) были связаны с Верхней Волгой и тверской землей. Выход в Оку через Коломну открывал пути для торговли как в муромо‑рязанских и нижегородских землях, так и в «верховских» (то есть расположенных в верхнем течении Оки) княжествах.

Смерть великого князя Андрея Александровича 27 июля 1304 года послужила сигналом для начала новой большой войны между русскими князьями. На этот раз в борьбу за великое княжение Владимирское вступили Михаил Яросла‑вич Тверской и Юрий Данилович Московский. «И сопростася два князя о великом княжении: князь велики Михайло Яро‑славич Тверьский и князь велики Юрьи Данилович Мос‑ковьский, и поидоша во Орду ко царю в споре и в брани велице, и бысть замятия в Суздальстей земле во всех градех» (22, 175).

Некогда выступавшие заодно против великих князей Дмитрия и Андрея Александровичей правители Москвы и Твери впервые столкнулись друг с другом в споре о Переяс‑лавле. Время показало, что переяславский конфликт (точнее – недовольство тверичей переходом этого города под власть Даниила Московского) был лишь прелюдией к многолетней войне за великое княжение Владимирское между московскими потомками Александра Невского и потомками его брата Ярослава, основателя династии тверских князей. В конечном счете это была борьба за первенство в Северо‑Восточной Руси и за главенство в процессе объединения русских земель в единое государство.

Судьба Твери может служить примером того, как много в истории зависит от конкретных людей, от их личных достоинств и недостатков, ошибок и точных расчетов.

Тверь как город возникла в середине XII века из нескольких поселений, расположенных у впадения в Волгу двух притоков. Левый приток, полноводная река Тверда, уходил своими верховьями далеко на север. Тверда являлась частью древнего торгового пути из Верхневолжья в Новгород. Верстах в 70 к северо‑западу от Твери на берегах Тверды располагался Торжок – южные ворота Новгородской земли. Правый приток, речка Тьмака, имела только местное значение.

Согласно уникальному известию В. Н. Татищева в 1182 году великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо поставил крепость на мысу у впадения Тьмаки в Волгу. Это и была первая Тверь – то есть «твердь», город‑крепость. Она вошла в систему крепостей, выстроенных киевскими и владимирскими князьями вдоль Великого Волжского пути.

После смерти великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича в 1246 году Тверь выделилась из состава великого княжения в самостоятельный удел. Его первым правителем был, как полагают, Александр Невский. После 1252 года он передал Тверь своему брату Ярославу в обмен на Переяславль‑Залесский (91,115). Ярослав укоренился в Твери и стал родоначальником местной династии.

Во второй половине XIII века Тверь быстро росла за счет многих тысяч беженцев из центральных районов Владимиро‑Суздальской Руси. Свидетельством этого роста стало открытие тверской епархии около 1265 года. Первый тверской епископ Симеон (около 1265 – 1288) был выходцем из Полоцка Его преемник епископ Андрей (1289 – 1315) был сыном литовского князя. «Западное» происхождение первых тверских владык не случайно. Ярослав Ярославич и его сыновья Святослав и Михаил искали дружбы со своим западным соседом – быстро усиливавшимся Великим княжеством Литовским. Сотрудничество с Литвой (которое, разумеется, прерывалось время от времени военными стычками) постепенно стало прочной традицией тверской династии. В «западнической» ориентации Твери были свои преимущества, но и свои опасности. В частности, ордынские ханы очень подозрительно относились к любым самостоятельным контактам русских князей с другими правителями. Это была поистине дипломатия на лезвии ножа...

Во всех городах Руси, где имелись епископские кафедры, возвышались построенные еще в домонгольское время каменные кафедральные соборы. Вполне понятно, что уже первый тверской владыка Симеон озаботился постройкой собора. Под 1285 годом летопись сообщает: «Того же лета заложена бысть на Твери церковь камена благоверным князем Михаилом Ярославичем и материю его княгинею Оксиньею, и преподобным епископом Сименом; прежде было Козма и Дамиан, и преложиша во имя святого Спаса честнаго Преображения» (25, 81).

Это был первый каменный храм, построенный в северной Руси после Батыева нашествия. Его строительство шло медленно и трудно. И на то были свои причины. Сооружение каменного храма и оснащение его всем необходимым требовало больших денег и уверенности в завтрашнем дне. В первые десятилетия татарского ига на Руси не было ни того, ни другого. Примечательно, что даже в Новгороде, не испытавшем прямого погрома, первая каменная церковь после Батыева нашествия была освящена только в 1292 году. Это была очень скромная и по размерам и по оформлению церковь Николы на Липне, сохранившаяся до наших дней.

Тверской владыка Симеон спешил. Постройка Спасо‑Преображенского собора была делом его жизни. А жизнь уже ощутимо близилась к концу. И потому он решился на небывалое: в 1287 году освятил еще не достроенный храм. «Того же лета епископ Симеон Тверскыи свящал малым священием церковь камену на Тфери святого Спаса, еще не съвръшену сущу, и служааше в ней, а мастери делаху святого Спаса» (25, 81). На следующий год тверской владыка скончался и был похоронен в стенах еще не завершенного собора. Летописец сопроводил известие о кончине Симеона кратким, но искренним некрологом: «Сии (то есть «этот владыка». – Н. Б.) бяше учителей и силен книгами, князя не стыдяся пряся, ни велмож (то есть не боялся спорить с князем и вельможами. – Н. Б.), излише же чтяше чин ереискыи и мнишьскыи, нищая же и сироты и вдовица жаловаше» (25, 82).

Вскоре тверичи обрели нового владыку.

«В лето 6789 (1289) княгини Оксинья Ярославля с сыном Михаилом здумаша и выведоша игумена Андрея от святыя Богородица из общего манастыря, и послаша к Максиму митрополиту в Киев, и поставлен бысть епископ Тферскыи святому Спасу; сий Андрей бяше родом Литвин, сын Ерденев, Литовскаго князя» (25, 82).

Епископ Андрей довел до конца дело своего предшественника. 8 ноября 1290 года главный храм Твери был торжественно освящен. В этот день церковь праздновала Собор Михаила Архангела. Иначе говоря, сам тверской князь Михайл Ярославич отмечал в этот день свои именины. На языке церковных символов, который в ту пору был понятен каждому, выбор этой даты означал духовную близость епископа и князя, признание заслуг князя в строительстве епископского кафедрального собора.

Через два года после завершения Спасского собора живописцы покрыли его стены и своды прекрасными росписями.

Строительство Спасо‑Преображенского собора в Твери, несомненно, привлекло внимание всей Северо‑Восточной Руси. Оно знаменовало начало возрождения страны после первого, самого тяжелого периода чужеземного господства. К сожалению, практически ничего не известно об архитектурных формах этого храма (118, 71). Он был разобран в конце XVII века, а построенный на его месте новый собор подвергся полному разрушению в 1935 году. Изображение первого Спасского собора на одной древней тверской иконе весьма условно (72,189). Новые данные могут принести лишь будущие археологические исследования фундаментов и таящихся в земле фрагментов тверской святыни.

Однако о многом говорит и само посвящение нового тверского собора. Он был одноименен Спасскому собору в Переяславле‑Залесском, и это обстоятельство, конечно, не случайно. Прежний тверской собор был посвящен Косьме и Дамиану. Новое посвящение отразило борьбу за владимиро‑суздальское наследие. Особо отразилась в нем переяславская тема. Именно переяславские князья были после 1238 года главными претендентами и основными обладателями великого княжения Владимирского. Возводя у себя собор, одноименный переяславскому, тверские правители заявляли о своем новом политическом значении.

Переяславская параллель имела и еще один, весьма существенный аспект. Именно из переяславской земли, которая подверглась в 1281 – 1282 годах страшному разгрому от «поганых татар», шел в Тверь основной поток переселенцев. Переход от одного Спаса к другому был наиболее естественным и облегчал беглецам из переяславской земли выбор будущего места жительства.

Вероятно, тверской собор строили пришлые мастера. В Галицко‑Волынской земле и после татарского нашествия продолжалось интенсивное каменное строительство, имелись первоклассные зодчие, работавшие по заказу Даниила и Василька Романовичей. На Северо‑Востоке Руси почти полное отсутствие практики каменного зодчества в первые полстолетия после Батыевщины привело к исчезновению традиции, передававшейся в те времена только «из рук в руки», на живом деле. За период с 1237 по 1285 год летописи сообщают лишь о нескольких случаях ремонтно‑восстановительных работ в каменных храмах Владимиро‑Суздальской Руси. Это ремонт церкви Бориса и Глеба в Кидекше в 1239 году, двукратное обновление придворной княжеской церкви Бориса и Глеба в Ростове (в 1253 и 1287 годах), замена кровли и пола в ростовском Успенском соборе в 1280 году, замена кровли в Успенском соборе во Владимире в 1280 году. На этих незначительных работах, связанных главным образом с ростовской епископской кафедрой, невозможно было сохранить прочный навык сложного искусства каменного строительства.

Культурные связи Галицко‑Волынской и Владимиро‑Суздальской земель во второй половине XIII века сохранялись главным образом благодаря династическим бракам. В 1250 году великий князь Владимирский Андрей Ярославич, брат Ярослава Ярославича Тверского, женился на дочери Даниила Галицкого.

В 1282 году дочь уже умершего к этому времени князя Ярослава Ярославича Тверского вышла замуж за внука Даниила Галицкого князя Юрия Львовича (25, 78). За этим браком, инициатором которого, по всей вероятности, был отец жениха князь Лев Данилович, старший сын умершего в 1264 году Даниила Галицкого, стояли сложные политические расчеты. Галицкий князь несомненно рассчитывал на совместные с Тверью действия против общего опасного соседа – Литвы. Тверичи, в свою очередь, надеялись через своего нового родственника укрепить собственные позиции при дворе хана Ногая, с которым Юрий был весьма близок.

Важную роль в подготовке этого брака сыграла и мать невесты тверская княгиня‑вдова Ксения (Оксинья) Юрьевна. Дочь новгородского боярина Юрия Михайловича, она в 1264 году вышла замуж за князя Ярослава Ярославича Тверского. Это был второй брак великого князя, которому было тогда около 40 лет. От первого брака он имел сыновей Святослава и Михаила. Их мать, неизвестная по имени, погибла во время страшной Неврюевой рати 1253 года, а сами они попали в плен к «поганым», но вскоре вернулись на Русь.

Через семь лет после женитьбы на Ксении Ярослав Ярославич умер. Как и его отец Ярослав Всеволодович, Ярослав встретил смерть где‑то в степях, на обратном пути из Орды. Быть может, в свои последние часы он вспомнил не только отца, но и брата Александра, который тоже скончался по дороге из Орды на Русь. Впрочем, мало кто из князей этого страшного времени умирал в своей постели...

Тело Ярослава привезли в Тверь и похоронили в деревянной церкви Косьмы и Дамиана, которая служила городским собором. Немного времени спустя после кончины мужа княгиня Ксения родила сына, названного Михаилом.

Молодая княгиня осталась одна в чужой для нее Твери, с младенцем‑сыном на руках, окруженная ненавистью родственников первой жены. Вероятно, и новый тверской князь Святослав, сын Ярослава от первого брака, не питал к мачехе и ее сыну особого расположения. Для Ксении настали трудные времена. Но сильный новгородский характер превозмог все беды. И постепенно судьба ее переменилась. Бог прибрал старших сыновей Ярослава. Где‑то между 1282 и 1285 годами умер Святослав, не оставив потомства. Его брат Михаил (старший) умер, кажется, еще раньше. Летопись упоминает о нем только при рассказе о походе русских князей на немцев в 1268 году. Возможно, это просто ошибка летописца, внесшего в рассказ еще не рожденного на свет Михаила, сына Ксении.

После смерти Святослава отрок Михаил стал номинальным правителем Твери. А за спиной его стояла мать – умудренная жизнью, закаленная невзгодами и, может быть, ожесточившаяся от долгих унижений. О кончине Ксении в 1312 году летопись сообщает как о важном событии (25, 87).

Постройка Спасо‑Преображенского собора способствовала подъему тверской культуры. Здесь, при дворе владыки, началось местное летописание, которое позднее переросло в великокняжеское и общерусское.

Собор Спаса Преображения стал главным, но далеко не единственным источником христианского благочестия в Твери. В городе было необычайно много монастырей. Помимо Отроча монастыря на левом берегу Волги, в XIV – XV веках существовали восемь обителей на правом берегу. Это Афанасьевский, Федоровский, Марфинский, Спасо‑Высоцкий, Михайловский, Иоанно‑Богословский, Афанасьевский Покровский и Григорьевский монастыри (72,189). Трудно указать точное время их возникновения. Однако можно думать, что не менее половины из них существовали уже в начале XIV века. На это указывают посвящения их соборов. Со времен крещения Руси князья строили храмы в честь своих патро‑нальных святых. Иногда такие храмы возводились подданными, желавшими выразить, свою признательность правителю. Афанасьевский монастырь своим весьма редким названием указывает на первого тверского князя Ярослава Ярославича. Как и все князья того времени, он имел два имени: славянское – Ярослав и греческое – Афанасий. Михайловский монастырь своим посвящением Михаилу Архангелу, вероятно, был обязан князю Михаилу Ярославичу или же его матери, увековечившей таким образом память о рождении сына.

В тверских монастырях конца XIII века существовал не только далекий от аскетизма особножительный устав, при котором каждый инок устраивался в обители в соответствии со своими материальными возможностями, но и более строгая, возвышенная форма монашеского устроения – так называемое «общее житие», предусматривавшее для всех иноков общую трапезу, одинаковую одежду, отсутствие частной собственности и строгое послушание игумену. Именно таким, общежительным, был монастырь святой Богородицы на реке Шоше, из которого происходил епископ Андрей. Летописец не случайно отметил этот факт. Он свидетельствовал о подлинно подвижнической жизни будущего владыки.

Зародившись в XI веке в Киево‑Печерском монастыре, общее житие в силу его трудности и строгости не получило широкого распространения на Руси в XII – XIII веках. В Новгороде, насколько известно, оно поддерживалось только в одной обители – Антониевом монастыре. Если принять предположение о том, что в Твери общежительным был Афанасьевский Покровский монастырь, то создателями этой древней традиции можно считать князя Ярослава‑Афанасия и епископа Андрея. Для русских людей того времени общежительный устав был связан с именем основоположника русского монашества преподобного Феодосия Печерского. Возрождая эту традицию в Твери, ее правители тем самым не только возвышали престиж города как религиозного центра, но и указывали на его связь с духовным наследием Киевской Руси.

Вполне понятно, что благочестие тверских правителей, выразившееся в постройке ими храмов и монастырей, привлекло к ним благосклонное внимание митрополита Максима. Перебравшись на Северо‑Восток Руси, он стал их другом и доброхотом. Вероятно, по совету митрополита князь Михаил Ярославич заказал для себя копию перевода знаменитого византийского исторического сочинения «Хроника Георгия Амартола», где излагалась всемирная история от «сотворения мира» до событий в Византии в X веке. Одни исследователи считают, что «Хроника» была переписана в промежутке между 1294 и 1312 годами, другие – около 1294 года, третьи – вскоре после кончины Михаила Тверского в 1318 году.

В рукописи «Хроники» имеется загадочная миниатюра, изображающая мужчину и женщину, предстоящих Иисусу Христу. Вероятно, это портретное изображение тверского князя Михаила и его матери княгини Ксении.

В Твери в конце XIII – начале XIV века возрождалось не только каменное зодчество и христианское благочестие, но и чувство национального достоинства. Мужественное сопротивление тверичей во главе с князем Михаилом Дюденевой рати 1293 года создало вокруг этого города ореол восхищения. Вероятно, стойкость тверичей во многом была обусловлена тем, что они надеялись на помощь хана Ногая, с которым был близок князь Михаил. Татары, приведенные Дюденем, были посланы соперником Ногая ханом Тохтой. И все же русские люди, не вникавшие в тонкости отношений в степях, усвоили одно: Тверь может постоять за себя даже против «поганых».

В 1300 году многолетняя борьба между Ногаем и Тохтой, подрывавшая силы Орды и отвлекавшая ее внимание от «русского улуса», завершилась решающей битвой, в которой войско Ногая было разбито, а сам он убит. Сразивший его воин, русский по происхождению, был казнен по приказу хана Тохты за то, что осмелился поднять руку на столь знатного татарина. Ставившие на Ногая русские князья, первым среди которых был Михаил Тверской, оказались в проигрыше. Однако Орда еще несколько лет не имела сил для карательных походов на Русь, да и не считала это необходимым. Сторонники Ногая быстро перестроились и теперь готовы были платить дань Тохте. Большего от них и не требовалось. Орда почла за лучшее не вмешиваться во внутренние дела Руси, предоставив князьям самим решать свои споры.

Эта временная безучастность Орды по отношению к своему «русскому улусу» и была причиной столь явного непослушания московских и тверских правителей великому князю Андрею Александровичу, разбойничьих налетов москвичей на Коломну и Можайск.

Поссорившись со своими московскими союзниками из‑за их притязаний на Переяславль‑Залесский, Михаил Тверской с лета 1302 года начинает сближаться с великим князем Андреем Александровичем. Возможно, спор о Переяславле был только поводом, а суть дела состояла в том, что Михаил Тверской надеялся на то, что великий князь окажет ему поддержку при дворе хана Тохты, с которым он был в давней близости. Андрей Городецкий пошел навстречу Михаилу. После его кончины владимирские бояре, выполняя волю покойного, отправились к Михаилу, признав его тем самым своим новым великим князем. Но это был только первый успех. Главное решение должно было быть принято в Орде. Туда и устремились осенью 1304 года оба соперника – Михаил Тверской и Юрий Московский.

В условиях ослабления ордынского контроля за внутренними делами Северо‑Восточной Руси (быть может, умышленного и провокационного) оба соперника действовали на свой страх и риск. Михаил, упреждая решение Орды, уже распоряжался как великий князь Владимирский, Возможно, еще при жизни Андрея Александровича Михаил получил от хана какие‑то посулы относительно своего будущего признания наследником великокняжеского престола.

Но и Юрий Московский не сидел сложа руки. Согласившись на сохранение за ним Переяславля‑Залесского (хотя бы и как временного владения), хан Тохта тем самым подал и ему большие надежды на успех в будущей тяжбе о великом княжении. Верная своим привычкам ордынская знать занималась вымогательством, одновременно разжигая соперничество между сильнейшими русскими князьями.

Митрополит Максим, заботясь о мире на Руси (а может быть, и оберегая интересы Михаила), попытался убедить Юрия не искать великого княжения и не ездить с этой целью в Орду. Он «со многою молбою браняше ему ити в Орду» и обещал от своего имени, а также от имени матери Михаила, княгини Ксении, что тверской князь, получив великое княжение, даст Юрия «изо отчины вашеа» (то есть из былых владений Александра Невского) все, что тот захочет (110,103).

Что конкретно могли предложить тверичи Юрию в качестве «отступного» – легко догадаться. Речь могла идти либо о том же Переяславле, либо о Нижнем Новгороде и Городце на Волге, уделе Андрея Александровича.

Московский князь принял предложение митрополита и обещал смириться. Однако это был не более чем маневр для усыпления бдительности врагов.

На деле Юрий с братьями Александром и Афанасием тайно отправился в Орду. Два других брата были посланы им для прикрытия в ключевые города: Иван поехал в Переяславль, а Борис – в Кострому, входившую в состав территории великого княжения Владимирского. Ивану же поручена была и Москва.

Но и тверская разведка не дремала. Получив сведения о подлинных намерениях Юрия, тверские бояре (следуя, конечно, указаниям своего князя Михаила, уже отбывшего в Орду) начали настоящую войну против Даниловичей. Прежде всего они попытались помешать Юрию попасть в Орду, устроив засады на его предполагаемых путях. Летопись сообщает, что Юрия подстерегали в Костроме и Суздале, но он (случайно или вовремя получив предупреждение от своих доброхотов?) проехал в Сарай другой дорогой.

Брат Юрия Борис, посланный в Кострому, оплошал и был там схвачен людьми Михаила Тверского. Его под стражей отправили в Тверь. Спохватившись, костромичи сочли себя оскорбленными таким самоуправством на своей земле. Они собрались на вече и решили изгнать из города тверских бояр. Во вспыхнувших беспорядках два знатных сторонника Михаила были убиты.

Надеясь на свои родственные связи с новгородским боярством по линии матери, а также на новгородских доброхотов своего отца, правившего там в 1260‑е годы, Михаил решил послать своих наместников в Новгород. Принять их там значило бы признать Михаила великим князем Владимирским, так как только этот титул давал тогда право претендовать на новгородское княжение. Однако поспешность тверского князя и его самонадеянность только повредили делу. Новгородские бояре расценили действия Михаила как нарушение традиции и посягательство на их исконные права. Прежде чем принимать наместников, они хотели, как это обычно делалось, заключить с князем «ряд», то есть договор, в котором четко определялись бы его права и обязанности в Новгороде. Такой «ряд» новгородцы готовы были заключить с Михаилом лишь после того, как он получит от хана ярлык – официальное свидетельство его признания великим князем Владимирским. А пока неторопливые северяне решили выслать из своих земель тверских уполномоченных. Опасаясь военных посягательств со стороны тверичей, новгородские бояре, посоветовавшись с провинциальной знатью, выставили сильное войско в Торжке.

Московско‑тверская распря, грозившая расколоть всю Северо‑Восточную Русь на два противостоящих лагеря, коснулась и Нижнего Новгорода. Здесь бояре покойного великого князя Андрея Александровича решили привести местных жителей к присяге новому великому князю Михаилу Тверскому. Однако и в Нижнем Новгороде, так же как и в Костроме, горожане («черные люди») собрались на вече и, ополчившись против бояр, отказались признавать власть Михаила.

Но самые драматические события этих смутных месяцев ожидания разыгрались в Переяславле‑Залесском. Здесь в 1304 году впервые проявил себя наш герой – князь Иван Данилович. Засев в городе по приказу Юрия, Иван ждал своего часа.

«И бысть ему весть тайно изо Твери, яко хотят на него изгоном прийти ратью тверичи к Переславлю; он же укрепи всех своих бояр и переславцев, и к Москве посла совокупляа рать. И прииде на него изгоном (то есть внезапным набегом. – Н. Б.) под Переславль боярин тверьский Акинф... И выиде противу его князь Иван Данилович, с ним же пере‑славьская рать единомыслено бе и крепко стоаше, к тому же приспела и московьская рать, и бишася зело крепко, и поможе Бог великому князю Ивану Даниловичю (ошибка летописца: князь Иван еще не был тогда «великим князем». – Н. Б.), и убиен бысть тут под Переславлем Акинф и зять его Давид, и много тверич избиено бысть ту; а дети Акинфовы Иван да Федор вмале убежаша во Тверь, и бысть в Твери печаль и скорбь велиа, а в Переславле веселие и радость велиа» (22,175 – 176).

Из летописного сообщения можно восстановить общие контуры событий. Боярин Иакинф (в просторечии – Акинф), перешедший к Михаилу Тверскому вместе в другими знатными людьми из свиты прежнего великого князя Андрея Александровича, был послан своим новым хозяином, чтобы смелым налетом захватить Переяславль‑Залесский. Однако московская разведка в Твери и на этот раз вовремя сделала свое дело. Получив весть из Твери, сидевший в Переяславле юный Иван Данилович предпринял энергичные и разумные меры. Он заставил не только переяславцев, но и своих собственных бояр поцеловать крест на верность московскому делу. Это говорит о том, что возможность измены была вполне реальной.

Одновременно Иван послал гонца в Москву за подкреплением. Когда тверичи подошли к городу, Иван вывел свое войско им навстречу. Вероятно, он уже знал о приближении московской рати и сговорился с ее предводителями об одновременном ударе на тверичей с фронта и с тыла.

Несмотря на все преимущества москвичей и, вероятно, их численное превосходство, Акинф вступил в бой. Он сражался с мужеством отчаяния и сложил свою голову под московскими саблями. Вместе с ним в этой сече погиб и его зять Давид.

Согласно переяславскому преданию битва произошла верстах в трех к юго‑западу от города, близ московской дорога, на том самом месте, где два с половиной века спустя Иван Грозный в память о рождении сына Федора поставил Федоровский монастырь.

Эта жестокая схватка, в которой довелось участвовать Ивану Даниловичу в возрасте около 16 лет, навсегда осталась в его памяти. Уже в конце жизни он основал в Переяславле монастырь с храмом во имя Успения Божией Матери. Обитель была поставлена на холме («на Горицах»), неподалеку от того места, где произошла битва Ивана с Акинфом.

Быть может, именно тогда, глядя на окровавленное и бездыханное тело Акинфа, на лежащего рядом с ним на траве молодого Давида, Иван впервые почувствовал отвращение к войне. Это чувство он сохранил на всю жизнь. Придя к власти, он всегда старался избегать кровопролития. Конечно, в своем княжеском ремесле он не мог обходиться без произвола и жестокости. И все же современники запомнили его прежде всего как человека мира, а не войны.

Попытки тверских и владимирских бояр заставить костромичей, нижегородцев, переяславцев и новгородцев признать Михаила Ярославича великим князем Владимирским еще до его утверждения в Орде на первый взгляд выглядят весьма странно. Ведь воля хана могла разом перечеркнуть все старания доброхотов Михаила. Однако все объяснялось просто. Михаилу – как, впрочем, и Юрию Московскому – были до крайности нужны деньги (или же товары, которые могли быть быстро обращены в звонкую монету). Именно деньги решали тогда судьбу великого княжения в Орде.

Разоренный многолетней войной с Ногаем, хан Тохта как никогда нуждался в средствах. После гибели Ногая обстановка в степях еще лет десять оставалась нестабильной. На землях, где прежде распоряжался Ногай (Северное Причерноморье), пытались утвердиться его сын Джека и внук Кара‑кишек. А в столице государства у хана был тайный соперник – его собственный брат Бурлюк.

По всем этим причинам алчность ханского двора в период пребывания там Юрия и Михаила была поистине беспредельной. Тохта требовал от русских князей полной и своевременной выплаты дани для государственной казны, а его приближенные надеялись наполнить русским серебром свои тощие карманы.

Орда не любила спешить в серьезных делах. Русские князья обычно по многу недель ожидали приема у хана, а после приема и вручения подарков опять ждали, пока доверенный чиновник не сообщит им о решении «повелителя всех тех, кто живет за войлочными стенами». Живя в Орде, князья часто слали на Русь гонцов с требованием привезти еще денег. Иногда они уезжали в Орду, обязав своих бояр срочно изыскать деньги тем или иным способом и выслать им вслед. Вероятно, именно эти попытки тверских бояр собрать в городах деньги для еще не утвержденного великого князя и вызвали сопротивление жителей Новгорода, Костромы и Нижнего Новгорода в 1304 году. Ту же цель, вероятно, имел и налет Акинфа на Переяславль, успешно отраженный князем Иваном Даниловичем.

Издержав все свои запасы и не получив достаточно денег из Руси, Михаил Тверской, азартный по натуре, вступил на опасный путь игры ва‑банк. Он обещал хану, что в случае его утверждения великим князем Владимирским он увеличит дань, выплачиваемую Северо‑Восточной Русью в ордынскую казну.

Историк В.Н. Татищев на основе летописей, не сохранившихся до наших дней, так повествует о пребывании Михаила и Юрия в Орде осенью 1304 года. «Князем же бывшим во Орде, и яко кииждо хотяше великое княжение улучити, даюсче дары многи хану, и ханшам, и князем ордынским, тии же елико емлюсче, толико более от другаго желаху. Юрий же, слыша, яко Михаил хосчет хану дань большую обесчати, шед к нему, рече: «Отче и брате, аз слышу, яко хосчеши большую дань поступити и землю Русскую погубити. Сего ради аз ти сосупаю отчины моея, да не гибнет земля Русская нас ради». И шедше ко хану, явиша ему о сем. Тогда даде хан ярлык Михаилу на великое княжение и отпусти я» (38, 70).

Конечно, здесь представлена московская версия событий, которая идеализирует поведение Юрия Даниловича. Однако тут есть над чем поразмыслить. Летописцы могли по‑своему оценивать факты, могли отбирать из своих источников то, что отвечало их взглядам. Но выдумывать, сочинять небылицы они себе не позволяли. Ведь в большинстве своем это были глубоко религиозные люди, которые ощущали огромную ответственность перед Богом за свой труд. Писание летописи было близко по сути к написанию иконы. И тут и там речь шла о приближении к Богу на путях изображения его творения.

Несомненно, безоглядная, страстная борьба Михаила Тверского за великое княжение Владимирское объяснялась не только его темпераментом. На карту было поставлено очень многое, и оба соперника это понимали. Речь шла не об очередной «смене караула» во Владимире, а о гораздо более масштабных вещах. Историк А. Е. Пресняков писал: «Перед нами значительный момент в истории Владимирского великого княжества, и нельзя не пожалеть, что летописные своды сохранили лишь отрывочные и слишком глухие известия. Но и по этим весьма недостаточным данным ясно, что борьба между Михаилом и Юрием пошла за широкую задачу – за власть над всей Великороссией, стало быть, за восстановление единства ее политических сил и политического главенства над ними. Попытка Михаила Ярославича и его сторонников бояр захватить такие пункты, как Великий Новгород, Переяславль, Кострому и Нижний Новгород, не может быть сведена к «усилению Твери» или «увеличению тверского удела». Явственно проявились более широкие политические притязания; завязалась борьба за наследие великих князей Александра и Ярослава Ярославичей» (110, 105).

Согласно фрагменту из Татищева, Михаил выиграл спор благодаря добродетели Юрия, пожалевшего Русскую землю и во имя ее блага добровольно снявшего свою кандидатуру. Проще всего посмеяться над наивностью объяснения летописца и предположить, что Юрию просто не хватило денег, тогда как Михаил оказался более состоятельным. Однако простота объяснений не должна ввести в заблуждение внимательного исследователя. Следует почаще вспоминать слова СМ. Соловьева: «Мы считаем непозволительным для историка приписывать историческому лицу побуждения именно ненравственные, когда на это нет никаких доказательств». А потому не станем опровергать летописца и повторим вместе с ним: да, вероятно, Юрий и вправду был потрясен той безответственностью, с которой Михаил Тверской раздавал татарам свои векселя на обильно политое потом и кровью русское серебро.

Но благородные порывы человеческой души часто бывают подобны мгновенным вспышкам света, после которых сгущается мрак. Юрий вернулся на Русь побежденным. Его переполняли чувства стыда, унижения, досады и ненависти к победителю. Он, стиснув зубы, слушал рассказ о том, как Михаил Тверской торжественно взошел на великокняжеский стол во Владимире и как сам митрополит Максим возложил на его голову золотой венец. Но и Михаил Тверской был далек от великодушия победителя. Вернувшись домой, он узнал о разгроме тверичей под Переяславлем и о гибели Акинфа. Это было оскорбление, на которое по кодексу княжеской чести следовало ответить немедленно. Взывали к отмщению и неприкаянные души верных владимирских бояр, растерзанных разъяренной толпой в Нижнем Новгороде и Костроме.

И князь Михаил решил жестоко отомстить своим врагам. Его разбуженная ярость не знала границ. Единственный, кто мог бы остановить его на пути ненависти, был старый митрополит.

Но 6 декабря 1305 года Максим ушел туда, «идеже несть печаль, ни воздыхание, но жизнь вечная». Его похоронили в Успенском соборе во Владимире на Клязьме, в приделе во имя святого Пантелеймона.

Предоставив Михаилу широкие полномочия, Орда, однако, не спешила помогать ему войсками. Повторялась прежняя ситуация, когда великий князь Андрей Александрович был властью без силы, а его московско‑тверские соперники – силой без власти. Однако Михаил был далеко не Андрей. За ним стояла боевая мощь тверской земли – самой многолюдной части Северо‑Восточной Руси в этот период. И эту мощь он сразу же решительно пустил в дело.

Возвращаясь из Орды, Михаил остановился в Нижнем Новгороде. Возможно, туда по его приказу уже были переправлены на судах войска из Твери. Князь решил примерно наказать всех «черных людей», принявших участие в мятеже и расправе с владимирскими боярами. Он беспощадно «изби всех вечников, иже избиша бояр». По этому поводу летописец наставительно замечает в заключение: «и ту же чашу истина: им же бо судом судите, судят вам, и в ню ж меру мерите, возмерится вам» (22, 176).

(По некоторым летописям, эту расправу учинил не Михаил Тверской, а местный князь Михаил Андреевич Городецкий, сын умершего в 1304 году великого князя Андрея Александровича. Вообще следует иметь в виду, что при изложении событий этого времени летописцы, работавшие в более поздний период, придерживались двойной самоцензуры. О Юрие Московском не следовало давать компрометирующих его сообщений, так как он был одним из предков правящей династии; о Михаиле Тверском также следовало сохранять только положительный материач, ибо после трагической гибели этого князя в Орде в 1318 году церковь причислила его к сонму мучеников за веру и за землю Русскую.)

Тверской князь выиграл схватку в Орде, и это, конечно, была его великая победа. Но впереди еще была тяжелая борьба на Руси. Прежде всего Михаил должен был сломить сопротивление своих московских недругов. В 1305 – 1306 годах он совершил большой поход на Москву, где сидел побежденный в Орде Юрий с братьями. Летопись сообщает: «Князь Михаил Ярославич... иде ратью к Москве на великого князя Юрья Даниловича (это ошибка летописца: Юрий не был тогда великим князем. – Н. Б.)... и на братию его, и бысть им брань многа, и помале смиришася» (22, 176).

Так второй раз пришлось нашему герою юному князю Ивану смотреть на мир сквозь узкую щель в крепостной стене. Примечательно, что летописи, прошедшие позднее через руки московских редакторов, не сохранили подробностей этой войны. Несомненно, москвичи хотя и не были разгромлены, но все же остались в проигрыше.

По‑видимому, именно тогда тверичи отняли‑таки у москвичей Переяславль‑Залесский, который стал частью территории великого княжения Владимирского. Только овладев ярлыком на великое княжение уже после смерти Михаила в 1318 году, Юрий восстановил контроль над Переяславлем (91, 139).

Первое нашествие тверичей на Москву в конце концов попросту увязло в грязи. Все лето 1306 года лил дождь, превративший дороги в непролазные болота, а болота – в настоящие озера. Устав без конца расхлебывать эту небесную хлябь, Михаил прекратил поход и отправился домой, в Тверь. Там его уже ждали иные, приятные, волнения и хлопоты. Предстояло отпраздновать рождение сына Константина, которого подарила ему жена, княгиня Анна – дочь ростовского князя Дмитрия Борисовича. Михаил женился на ней в 1294 году, незадолго до кончины ее отца – правителя некогда могущественного, но к этому времени уже заметно ослабевшего Ростовского княжества.

Собравшись с силами, Михаил летом 1307 года предпринял второй поход на Москву. На сей раз летопись сообщает некоторые подробности событий. Тверичи ходили в поход «всею силою». Решающее сражение у стен Москвы произошло в пятницу 25 августа, на память апостола Тита. Московская крепость выдержала штурм. Тверичи «много зла сотвори и, града не взяв, отъиде» (22, 177).

Можно представить себе, какую страшную резню учинили бы воины Михаила, если бы им удалось захватить город...

На берегах Волхова с большим вниманием следили за тем, что происходило в Северо‑Восточной Руси и в Орде. Борьба‑Твери и Москвы пагубно сказывалась на новгородской торговле, создавала обстановку тревожного ожидания. От исхода этой борьбы во многом зависело будущее не только Новгорода, но и Пскова.

Свидетельством этого пристального интереса северян к среднерусским спорам служит известная запись в книге «Апостол», сделанная во Пскове писцом по имени Диомид. Книжник указал точную дату завершения своего труда – 21 августа 1307 года. Далее следует его приписка: «Сего же лета бысть бои на Руськои земли, Михаил с Юрьем о княженье Новгородьское. При сих князех сеяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша в князеях которы, и веци скороти‑шася человеком» (91, 137).

Этот псковский комментарий интересен уже тем, что в нем звучат выражения из «Слова о полку Игореве». Очевидно, что писец Диомид хорошо знал древнюю поэму и высоко ценил ее художественные достоинства. Однако для историка не менее интересно и другое. Псковский книжник этой записью как бы откликнулся на дошедшие до него известия о втором походе Михаила Тверского на Москву, о битве 25 августа 1307 года. Им указана и причина войны, яблоко раздора – «кня‑женье Новгородьское».

Исход войны 1307 года «за новгородское княжение» (не вполне ясный из подвергнутых московской обработке летописей) однозначно определяет летописное известие о том, что в 1308 году Михаил Тверской был признан князем в Новгороде. Таковы, по‑видимому, были условия мирного договора, подписанного Юрием в осажденной Москве в августе 1307 года.

Новгородцы под давлением обстоятельств приняли Михаила, но, кажется, были сильно настроены против него. Им, конечно, не нравились его властные замашки, его намерение увеличить размер ордынской дани. Кроме того, они еще помнили суровое правление его отца, который в 1270 году был по решению веча изгнан из города за самоуправство и произвол, а потом в отместку навел на город полчища татар. Только случайность – заступничество младшего брата Ярослава, князя Василия Костромского, – спасла тогда Новгород от небывалого погрома.

Не исключено, что теми же средствами, что и его отец, – угрозой татарского нашествия – воздействовал на новгородцев и Михаил. В летописи под 1307 годом мелькает загадочное сообщение: «На осень бысть Таирова рать» (25, 86). Странно, что при этом летописец не дает обычных пояснений: какие города и земли разорила эта «рать» и зачем приходила. Видимо, рать ушла без обычных трагических последствий. Она была лишь демонстрацией поддержки Ордой великого князя Михаила. Целью этой демонстрации было привести в трепет всех врагов тверского князя, и прежде всего – московских и новгородских правителей. Эта акция возымела действие: летом 1308 года Михаил торжественно въехал в Новгород, а москвичи смирились до времени со своим поражением.

Князь Юрий всегда тяжело переживал неудачи. Кипевшая в нем ярость толкала князя на безрассудство и жестокость. Чувствуя свое бессилие перед Михаилом Тверским, которого поддержало владимирское боярство и сам митрополит Максим, Юрий решил отвести душу на рязанских делах. Сбивчивые летописные известия позволяют проследить лишь общий ход событий. Зимой 1307 года был убит в Орде рязанский князь Василий Константинович. Вслед за этим татарская рать вторглась в рязанские земли и разграбила их (25, 86). В это же время и Юрий ездил в рязанские земли. Вероятно, он принимал участие в карательной экспедиции. Вернувшись в Москву, Юрий решил воспользоваться благоприятным моментом, когда хан Тохта был раздражен против рязанских князей, и устранить еще одного врага – рязанского князя Константина Романовича, захваченного в плен Даниилом Московским в 1301 годуй с тех пор томившегося в заточении. По приказу Юрия Константин был убит в московской тюрьме (31, 101).

Трагедия семьи рязанских князей потрясла уже ко всему привыкшую Русь. Дед, князь Роман Ольгович, был замучен в Орде в 1270 году за отказ исполнить языческие обряды татар; отец, князь Константин Романович, стал жертвой московских палачей; сын, князь Василий Константинович, как и его дед, был убит в Орде. Московский князь Юрий оказался таким образом в одном ряду с ордынскими палачами.

Небывалое ожесточение князей, готовых на преступление во имя власти и денег, вызвало осуждение неизвестного древнерусского книжника, создателя летописного некролога рязанскому князю‑мученику Роману Ольговичу. «О, возлюблен‑нии князи Русстии! не прелщайтеся суетною, и маловременною и прелестною славою света сего, еже хуждьши паучины есть, изменует бо ся в чясе временне, и яко стень мимо грядет, и яко дым изчезает, и яко сон есть вся; не принесосте убо на свет сей ничто же, ни отнести что можете, нази убо изыдосте из чрева матере своея, нази и отыщете; не обидите убо друг друга, и не лукавствуйте меж собою, и не возхищайте чюжих, и не обидите меньших сродник своих. Аггели бо их видят лице Отца вашего, иже есть на небесех. Возлюбите истинную правду, и смирение, и длъготръпение, и чистоту, и любовь и милость, да радости святых исполнитеся» (22, 149 – 150).

Эти обличения сребролюбия и тщеславия восходят к библейской книге Екклесиаста («Есть мучительный недуг, который видел я под солнцем: богатство, сберегаемое владетелем его во вред ему. И гибнет богатство это от несчастных случаев: родил он сына, и ничего нет в руках у него. Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел, и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы он понесть в руке своей» (Екклесиаст, 5, 12 – 14). Однако сквозь библейскую риторику прорывается искренняя горечь современника, свидетеля небывалого нравственного одичания русских людей в первые десятилетия чужеземного ига.

Свирепая расправа Юрия с рязанским князем возмутила и напугала даже его собственных братьев. К тому же Юрий, кажется, не хотел видеть в них самостоятельных правителей уделов, но предпочитал держать в роли своих подручников. В итоге два брата Юрия, Александр и Борис, в 1307 году бежали из Москвы в Тверь, к Михаилу Ярославичу (31, 101). Борис, плененный тверичами в 1304 году в Костроме, был отпущен Михаилом на свободу и, вероятно, питал к нему добрые чувства. Александр был следующим по старшинству за бездетным Юрием Даниловичем и потому мог претендовать на московский престол в случае внезапной кончины старшего брата или же его низложения. Однако Александру не суждено было стать московским князем. Через год или два после своего отъезда в Тверь он умер (25, 87). Где и при каких обстоятельствах это произошло – летопись не сообщает. Во всяком случае, смерть его была весьма выгодна для Юрия.

Другой беглец, Борис, надолго канул во мрак неизвестности. О нем нет более никаких известий до 1320 года, когда он умер, будучи нижегородским князем. Примечательно, что его похоронили не в Москве, а в Успенском соборе во Владимире.

Судьба Бориса очерчивается следующим образом. Где‑то между 1308 и 1311 годами он вернулся в Москву, где после смерти Александра Даниловича стал рассматриваться как наследник престола в случае кончины бездетного Юрия. Несомненно, Юрию не очень хотелось иметь его рядом с собой, но в то же время опасно было и отталкивать Бориса в ряды врагов. Наконец представился отличный случай пристроить Бориса в безопасное место.

В 1311 году умер бездетным внук Александра Невского Михаил Андреевич, правивший в Городце и Нижнем Новгороде. Юрий Московский тотчас захватил эти земли под тем предлогом, что они являются неотъемлемой частью общей вотчины потомков Александра Невского. Положение об общей вотчине всех Александровичей (из которых в живых оставались только московские Даниловичи) существовало в тогдашнем княжеском праве и было признано в 1304 году Михаилом Тверским, его матерью Ксенией и митрополитом Максимом. Конечно, Михаил Тверской в 1311 году готов был восстать против той самой идеи, которую он в 1304 году признавал справедливой: теперь ему уже не нужны были компромиссы. Он двинул на Нижний Новгород войско под началом своего сына Дмитрия. Дело оборачивалось новой московско‑тверской войной. Однако митрополит Петр, сменивший умершего в 1305 году митрополита Максима, под угрозой отлучения от церкви запретил тверичам продолжать поход. Простояв три недели во Владимире, тверские полки вернулись восвояси.

Бескровное завершение нижегородского конфликта стало возможным только благодаря тому, что, припугнув тверичей отлучением, митрополит Петр в то же время нашел компромиссное решение княжеского спора: в нижегородских и го‑родецких землях будет сидеть как самостоятельный правитель не Юрий Московский и не Михаил Тверской, а Борис Данилович. Михаил, несомненно, относился к Борису не так враждебно, как к Юрию. Для Юрия это тоже было удачное решение проблемы: он обеспечивал своенравного брата уделом, но не за счет своих собственных владений.

Для Ивана Даниловича все эти события были важным уроком.

Он понял, сколь большую силу имеет глава русской церкви. Более того, именно вмешательство Петра в нижегородский конфликт привело к тому, что князь Борис навсегда покинул Москву, открыв тем самым Ивану дорогу к московскому престолу. Не здесь ли истоки того глубокого почтения, которое Иван неизменно проявлял в отношении митрополита Петра?

Будущий митрополит Петр родился где‑то в середине XIII века на Волыни. С детства он имел склонность к затворничеству и уже в 12 лет поселился в монастыре. Со временем он сам становится известным подвижником, основателем и игуменом монастыря на реке Рате близ Львова. Прослышав о «высоком житии» Петра и его иноков, митрополит Максим посетил их обитель. Это произошло в 1301 году, когда Максим объезжал Галицко‑Волынское княжество перед своим визитом в Константинополь. Игумен Петр поклонился иерарху и преподнес ему икону Божией Матери собственного письма. Эта икона под именем «Максимовской Богоматери» со временем стала одной из главных святынь московского Успенского собора.

После кончины митрополита Максима 6 декабря 1305 года великий князь Михаил Ярославич Тверской направил в Константинополь своего кандидата на митрополию – игумена Геронтия. Галицкий князь Юрий Львович, в свою очередь, послал к патриарху другого соискателя – игумена Петра Ратского. В Константинополе оба кандидата предстали перед очами патриарха Афанасия I (1289 – 1293, 1303 – 1309). Этот выдающийся деятель византийской церкви отличался твердым и независимым характером, аскетизмом и любовью к монашеству. Он стремился укрепить внутрицерковную дисциплину, обеспечить должный порядок во всех епархиях своей обширной патриархии. Дав согласие на открытие самостоятельной Галицкой митрополии в первые годы XIV века, Афанасий исходил из того, что после бегства митрополита Максима из Киева во Владимир эти земли остались без должного архипастырского надзора.

Игумен Петр понравился Афанасию своим подвижническим жаром и преданностью делу православия. Б качестве кандидата на Галицкую митрополию Петр прожил в Константинополе не менее двух лет. Патриарх много раз встречался и беседовал с ним, наблюдал за его поведением через доверенных лиц. Убедившись в незаурядных достоинствах Петра и увидев в нем своего единомышленника, Афанасий решил передать под его управление всю русскую митрополию (46, 206).

Как и Афанасий, Петр не одобрял бегства Максима во Владимир. Поначалу он решил возвратить Киеву его значение церковной столицы «всея Руси». Однако для успешного осуществления своих замыслов Петру нужно было заручиться признанием Орды. Понимая это, новый митрополит вскоре отправился в Орду. Там ему был выдан ярлык ханом Тохтой (1290 – 1312). По одним расчетам это произошло 12 апреля 1308 года (111, 69), по другим – 21 апреля 1309 года (109, 581). В ярлыке, в частности, говорилось: «А как ты во Владимире сядешь, то будешь Богу молиться за нас и за потомков наших» (111, 68).

5 июня 1309 года в древней столице Залесья митрополит рукоположил новгородского архиепископа Давида (10, 92).

Несомненно, митрополит тщательно выбрал день для своего первого торжественного деяния в качестве духовного главы Северо‑Восточной Руси. Вероятно, это вообще была его первая хиротония. Но на первый взгляд день для постав‑ления новгородского владыки был избран самый заурядный. 5 июня 1309 года – четверг. Обычно хиротонии совершались в воскресенье.

Согласно новгородской летописи владыка Давыд был поставлен «на память святого Никандра» (10, 92). Однако в месяцесловах той эпохи под этим днем значится другой святой – Маркиан. Данное противоречие решается легко: 5 июня церковь вспоминает целое сообщество египетских мучеников, пострадавших во времена гонений при императоре Максимиане. Среди десяти имен первым стоит Маркиан, а за ним – Никандр. В месяцесловах называли только первого.

Но подлинной загадкой остается сам выбор Петра. Чем привлекали его эти малоизвестные десять мучеников? Что хотел он сказать этим приурочиванием? Ответ может быть только один: день был выбран Петром вовсе не из‑за египетских мучеников. Его привлекала другая, редкая память этого дня, отмеченная в месяцеслове Евангелия Семена Гордого, «Память с человеколюбьем нанесеныя на ны страшныя беды нашествием поганых» (96,12). Эта память, как и весь месяцеслов Евангелия Семена Гордого, имеет византийское происхождение. Друг и собеседник патриарха Афанасия, митрополит Петр не мог не знать ее. Ведь в ту пору для Византии не было более серьезной беды, чем «нашествие поганых». Объединенные под властью султана Османа I Гази (1288 – 1326), турецкие племена к началу XIV века вытеснили византийцев из Малой Азии. В 1302 году императорская армия была разгромлена Османом в битве при Никомидии. Для борьбы с турками византийский император Андроник II Палеолог (1288 – 1326) решился на крайний шаг: призвал в свои владения каталонских наемников во главе с Рожером де Флором. Однако это лишь ухудшило положение: наемники вышли из повиновения Константинополю и в 1306 – 1307 годах разграбили многие западные области империи.

Византийская тема «нашествия поганых» была столь же актуальна и для Руси. В формулировке месяцеслова из Евангелия Семена Гордого (возможно, повторившего месяцеслов из книг святого митрополита Петра) выражена самая суть главной политической, нравственной и теологической проблемы того времени – «ордынского плена». Избрав этот день для хиротонии новгородского владыки, митрополит как бы указывал русскому духовенству на его главную задачу: нравственное исцеление общества во имя возвращения милости Божией. Воздействие этого урока было тем сильнее, что сама хиротония обычно сопровождалась съездом высшего духовенства и происходила при огромном стечении народа. Этот день навсегда оставался праздничным, памятным и для новопо‑ставленного архиерея, и для его паствы. Возможно, митрополит произносил в этот день «слово» к народу.

Петр с огромной ответственностью относился к своему пастырскому служению. Это был один из тех счастливых людей, которые твердо знают свое предназначение и принимают его как дар. Его воодушевляли заветы патриарха Афанасия, которым он следовал и в большом и в малом. Подобно своему наставнику, Петр усилил дисциплинарные требования к пастве, ввел более строгие брачные нормы для мирян и духовенства. Ему принадлежит известное правило «о вдовых попах», согласно которому они должны либо уйти в монастырь, либо перестать служить. Эта суровая мера имела целью повысить престиж духовенства, избавиться от попов‑распутников. Столь же решительно ополчился святитель и на пьянство. Осуждая за это мирян, он обличал и пьянство священников, которым грозил лишением сана. И если в общественной жизни идеалом Петра была «сильная церковь, независимая от светской власти и даже посягающая на некоторые функции государства» (46, 212), – то в области нравственной он звал свою паству на путь активного благочестия, формулой которого были известные (и столь любимые обоими пастырями!) слова апостола Иакова: «Вера без дел мертва» (Иаков, 2, 20).

Митрополит следовал апостольской заповеди всеми силами. Он много ездил и много писал. Им была введена в русскую церковную жизнь традиция окружных посланий к мирянам и духовенству. Эти послания рассылались по епархиям и читались с амвона в церквах.

Но как бы высоко ни стоял Петр как архипастырь, низменная жизнь все время ставила на его пути свои препоны. Привычка делить людей на своих и чужих заставляла многих видеть в нем прежде всего возможного союзника или тайного врага. За этими представлениями следовали и действия, на которые святитель должен был так или иначе отвечать. Не знаем, всегда ли ему хватало осторожности и предусмотрительности, – но мужества ему доставало всегда. Весной 1310 года с митрополитом случилось приключение, в котором ярко проявились и его личность, и обстоятельства, среди которых ему приходилось действовать. Прибыв в Брянск, находившийся тогда под властью князей из смоленского дома, святитель неожиданно оказался в самом пекле свирепой междуусобицы. Князь Василий Брянский привел из Орды татар на своего дядю Святослава Глебовича, силой отнявшего у него Брянск. Полагают, что Святослава поддерживали московские князья, тянувшиеся к брянским землям (69, 56).

Весть о приближении татар переполошила брянцев. «И бысть мятеж велий в граде» (22, 177). Митрополит посоветовал князю Святославу не вступать в сражение, а договориться с племянником о разделе власти или же просто бежать из города. Но тот, надеясь на поддержку горожан, не послушал Петра. Собрав под свое знамя горожан, Святослав вышел из крепости навстречу татарам.

Битва была жестокой. «И помрачиша стрелы татарские воздух, и бысть аки дождь... и бысть сеча зла» (22, 177). Могучий витязь князь Святослав отважно сражался впереди своих воинов. Однако постепенно татары стали теснить неопытных в военном деле горожан. Под конец брянцы дрогнули и побежали, оставив князя Святослава с небольшим отрядом на поле битвы. Здесь в последней отчаянной схватке этот храбрец и честолюбец сложил свою голову под татарскими саблями.

Ворвавшись в город на плечах бегущих ополченцев, татары учинили там страшный погром. Митрополит Петр затворился в церкви и только по счастливой случайности спасся от гибели. Между тем победитель, князь Василий, повел татар дальше на Карачев и там убил еще одного сородича – князя Святослава Мстиславича Карачевского.

Несомненно, брянская история потрясла Петра и навсегда осталась в его памяти. Похоже, что летописец излагает ее со слов самого святителя: так много в этом эпизоде живых подробностей. Такой истово религиозный человек, как Петр, не мог не увидеть в своем спасении знак свыше. И потому попробуем внимательнее вглядеться в хронологию этих событий.

Согласно летописи битва Святослава с татарами произошла «месяца апреля в 2 день» (25, 87). В 1310 году день 2 апреля был четверг. В этот день в месяцесловах XIV века нет примечательных в историческом отношении памятей. Месяцеслов Евангелия Семена Гордого вспоминает в этот день Никиту Исповедника, псковский месяцеслов – Иосифа, творца канонов. По пасхальному циклу 1310 года 2 апреля было четвергом на пятой седмице Великого поста. В этот день утреннее богослужение называется Андреевским стоянием, так как единственный раз в году в этот день читается полностью Великий покаянный канон Андрея Критского. Тогда, в растерзанном татарами Брянске, покаянный канон Андрея Критского зазвучал и в душе увидавшего свою близкую гибель митрополита.

Запомним имя святого Андрея Критского: его особое почитание воспримут со временем от Петра и московские князья. Своего четвертого сына, родившегося 4 июля 1327 года, князь Иван Данилович назовет Андреем – в честь праздновавшегося в этот день Андрея Критского.

За датой рокового боя и взятия татарами Брянска приоткрывается и другая дата – приезд митрополита в Брянск. Из летописного рассказа можно понять, что святитель прибыл в город за три‑четыре дня до катастрофы. За это время он успел стать свидетелем «мятежа» в городе и провести переговоры с князем Святославом. Памятуя, что битва произошла в четверг, можно с большой вероятностью предположить: святитель торжественно въехал в Брянск в воскресенье 29 марта 1310 года. Вероятно, это был его первый приезд в крупнейший город днепровского левобережья и бассейна Десны. Во второй половине XIII века Брянск стал стольным городом, куда хлынул основной поток беженцев из разоренных татарами черниговских земель. Сюда перебрались и князья из дома Михаила Всеволодовича Черниговского. Од

Предыдущая статья:Отрок Иоанн Следующая статья:Роковой спор
page speed (0.0137 sec, direct)