Всего на сайте:
183 тыс. 477 статей

Главная | Литература

A Very Tight Place  Просмотрен 31

Очень тесное место

 

Каждое утро Кертис Джонсон проезжал пять миль на велосипеде. После того как умерла Бетси, он прекратил на некоторое время это занятие, но потом осознал, что без утренних поездок грусть грызет его еще сильнее. И начал ездить вновь. Только и различия, что теперь надевал велосипедный шлем. Он проезжал две с половиной мили по Морскому бульвару, а потом разворачивался и ехал назад. Всегда придерживаясь велосипедной дорожки. Будет жить или погибнет — это его не беспокоило, но к законам и правилам он относился с уважением.

Морской бульвар был единственной дорогой на Черепаховом острове. Он пролегал мимо целого ряда домов, которые принадлежали миллионерам. Кертис не обращал на них внимания. Во-первых, он сам был миллионером. Заработал свои деньги старомодным способом, играя на бирже. Во-вторых, он не имел проблем ни с одним из тех людей, которые жили в домах, мимо которых он ездил. Единственным, с кем у него возникали проблемы, был Том Грюнвальд, он же Том Мазефакер, но Грюнвальд жил в противоположном направлении. Не на последнем участке на Черепаховом острове перед Дневным каналом, а на предпоследнем. Последний участок на острове и был той проблемой (одной из проблем). Этот участок был самым большим, с наилучшим видом на залив, и единственным, в настоящее время не застроенным. Все, что там было, — это осоково-злаковый хмызняк, морской овес, пальмы-коротышки и несколько австралийских сосен.

Наиприятнейшим элементом его утренних поездок было отсутствие телефона. Он официально находился вне зоны доступа. Как только он возвращался, то почти не выпускал телефон из рук, особенно когда биржа была открыта. Он, спортивного вида мужчина, мерил шагами дом с беспроводной телефонной трубкой в руке, каждый раз возвращаясь в кабинет, где на экране компьютера прокручивались цифры. Иногда он выходил из дома, чтобы прогуляться по дороге, и тогда брал с собой мобильник. По обыкновению он поворачивал направо, в сторону короткого отрезка бульвара. В сторону дома Грюнвальда. Но никогда не заходил так далеко, чтобы тот мог бы его увидеть; Кертис не доставил бы Мазефакеру такого удовольствия. Он доходил только туда, откуда мог взглянуть, не наложил ли Грюнвальд свои лапы каким-то мошенническим путем на участок Винтона. Конечно, Мазефакер не смог бы провести незаметно мимо него тяжелую технику, даже ночью — с того времени как Бетси уже не лежит рядом, Кертис спал чутко. Однако все равно проверял, как правило, выглядывая из-за последнего дерева в тенистом ряду двух десятков пальм. Просто для уверенности. Потому что уничтожение пустых участков, погребение их под тоннами бетона было для проклятого Грюнвальда бизнесом.

И Мазефакер был хитрецом.

Но сейчас все шло нормально. Если Грюнвальд попробовал бы смошенничать, Кертис готов был выложить козыри (в легальном смысле). Однако Грюнвальд должен был ответить за Бетси, и он ответит. Даже притом, что Кертис почти потерял желание ввязываться в сражение (он еще сам себе не сознавался в этом, но знал правду), он еще увидит, как Грюнвальд ответит за нее. Мазефакер еще узнает, что у Кертиса Джонсона челюсти из хрома...

челюсти из хромированной стали... и когда он во что-то уцепился, то уже не выпустит.

Вернувшись в этот четверг домой, за десять минут до того, как на Уолл-Стрит должен был прозвучать звонок к открытию, Кертис, как обычно, проверил, есть ли новые сообщения в его телефоне. Сегодня их было два. Одно от «Секрет Сити» (торговая компания, которая была основана в начале XXI ст. и выросла в одну из самых больших в США в области брендовой электроники; обанкротилась в январе 2009-го), наверняка, какой-то торговец желает продать ему что-то новенькое, прикрываясь тем поводом, что желает убедиться, удовлетворен ли он своим плоским настенным телевизором, приобретенным всего месяц назад.

Открывши следующее сообщение, он увидел там 383-09-10 тгм.

Ага, Мазефакер — даже его телефон «Нокия» знал, кто он такой, потому что Кертис научил его запоминать проклятое имя. Вопрос заключался в том, что могло понадобиться Мазефакеру от него утром в этот июньский четверг.

Возможно, договориться, и именно на условиях Кертиса.

Он позволил себе немного посмеяться над такой мыслью, а тогда открыл само сообщение. Его ошеломило то, чего именно Мазефакер на самом деле желал — или хотел уверить, что якобы желает. Кертис подозревал, что здесь кроется какой-то подлог, но не мог догадаться, что Грюнвальд себе возжелал этим достичь. А еще этот его тон: пасмурный, уважительный, едва ли не натужный. Может, не тоска, но слова звучали печально. Кертис сам в последнее время таким тоном говорил по телефону, стараясь снова включиться в игру.

— Джонсон... Кертис, — произнес Грюнвальд этим своим натужным голосом. В записи зависла пауза, словно он взвешивал, следует ли ему называть Кертиса по имени, а затем он продолжил, так же тяжело и печально. — Я не могу вести войну на два фронта. Давай с этим покончим. У меня исчезло к этому всякое желание. Если я его когда-то и имел. Я сейчас в очень затруднительном положении, сосед.

Он вздохнул.

— Я готов отдать участок, и финансовые причины здесь ни к чему. Я также готов компенсировать смерть твоей... твоей Бетси. Если захочешь, сможешь найти меня в моем городке Деркин Гроу. Я пробуду там почти весь день. — Длинная пауза. — Я сейчас часто там бываю. С одной стороны, мне тяжело поверить, что финансовый рынок разваливается, а с другой — меня это совсем не удивляет. — Вновь длинная пауза. — Тебе нужно понять, что я имею ввиду.

Кертис подумал, — что это вот он понимает хорошо. У него самого было ощущение, словно он потерял свой рыночный нюх. Более того, его это, кажется, нисколечко не беспокоило. Он поймал себя на мысли, что начинает чувствовать даже какую-то симпатию к Мазефакеру. Этот его грустный голос...

— Когда-то мы были друзьями, — продолжал Грюнвальд. — Помнишь те времена? Я помню. Навряд ли, чтобы мы снова стали друзьями — думаю, разногласия между нами зашли весьма далеко, — но мы можем снова стать соседями. А, сосед? — И снова длинная пауза.

— Если не дождусь тебя среди моих живописных руин, скажу своему юристу, чтобы он вел дело дальше. На твоих условиях. Но...

Тишина, нарушаемая лишь дыханием Мазефакера. Кертис ждал. Уже сидя за кухонным столом. Ему было нелегко разобраться с собственными чувствами. Со временем он сможет, но не теперь.

— Хотел бы пожать тебе руку и сказать, что очень извиняюсь за твою чертову собаку. — Здесь послышались сдавленные звуки, которые были похожи — невероятно! - на всхлипывание, а потом дзыньк, и телефонный робот объявил, что больше сообщений нет.

Кертис еще немного посидел на месте, в ярких лучах флоридского солнца, которые не мог надлежащим образом охладить даже кондиционер, даже в этот утренний час. Потом пошел в кабинет. Биржа уже открылась: на экране компьютера цифры начали свое бесконечное мелькание. Он подумал, что сейчас они ничего не значат для него. Оставил компьютер включенным, но написал записку для миссис Вилсон: «Должен идти», прежде чем выйти из дома.

В его гараже рядом с «БМВ» стоял мотороллер, и ему вдруг захотелось поехать на нем. Придется как-то вклиниваться, чтобы пересечь главную автомагистраль сразу за мостом, но разве это впервые?

У него грустно сжалось сердце, когда он снимал с крючка ключ к роллеру и там звякнул другой причиндал. Он надеялся, что это чувство пройдет со временем, но сейчас оно было почти желанным. Почти таким, как бывает желанным друг.

Конфликту между Кертисом и Тимом Грюнвальдом дал начало Рики Винтон, который был когда-то старым богатеем, а потом довел себя до того, что стал старым маразматиком. Прежде чем довести себя до смерти, он продал свой незастроенный участок в конце Черепахового острова Кертису Джонсону за символические полтора миллиона долларов, взяв у Кертиса задаток — лично выписанный им чек на сто пятьдесят тысяч долларов, в ответ он на обороте рекламной открытки выписал ему подтверждение о покупке.

Кертис немного чувствовал себя мошенником из-за того, что воспользовался стариковской недальновидностью, но Винтону — хозяину компании «Vinton Wіrе & Саblе» — отнюдь не угрожала голодная смерть. И хотя полтора миллиона и можно было рассматривать как смехотворно низкую цену за такой хороший кусок недвижимости на берегу Мексиканского залива, тем не менее, принимая во внимание теперешнее состояние рынка, эта цена была не такой уж божественно низкой.

Ну... а хотя бы и низкой, они же со стариканом симпатизировали друг другу, кроме того, Кертис принадлежал к категории людей, которые считают, что любые средства хороши в любви и на войне, а бизнес — это разновидность последней. Экономка старика — та самая миссис Вилсон, которая присматривала и за домом Кертиса, — удостоверила их подписи. Оглядываясь назад, Кертис понимал, что надо было действовать разумнее, но тогда он очень волновался.

Где-то через месяц после того, как Винтон продал незастроенный участок Кертису Джонсону, он продал его же Тиму Грюнвальду, то есть Мазефакеру. На этот раз цена была более реальной — пять миллионов шестьсот тысяч, к тому же на этот раз Винтон — возможно, на самом деле совсем не простачок, возможно даже наоборот, пусть и умирающий, но пройдоха — взял аванс в полмиллиона.

Купчая Грюнвальда была удостоверена садовником Мазефакера (который также работал садовником и у Кертиса). Написана она была таким же прыгающим почерком, что и у Кертиса, и он подумал, что Грюнвальд в тот момент волновался не меньше чем он. Только волнение Кертиса происходило от мысли о том, что теперь он сможет сохранить окраину Черепахового острова в первозданной чистоте и тишине.

Грюнвальд, наоборот, усматривал в этом участке прекрасное место для построения кондоминиума или двух (когда Кертис думал о паре, он представлял себе Мазефакеровы башни-близнецы). Кертис насмотрелся на такие застройки — во Флориде они выпрыгивали, словно кузнечики на заброшенной лужайке, — и еще он знал, кого туда будет приглашать Мазефакер: идиотов, которые считают пенсионный фонд ключами к раю. Четыре года будет длиться строительство, а потом десятилетиями здесь будут ездить на велосипедах стариканы с бутылочками для сбора мочи, притороченными к их усохлым окорокам. И старые бабки в солнцезащитных шляпах с сигаретами «Парламент» в зубах, которые не будут убирать дерьмо, которым будут засирать здешний пляж их дизайнерские собачки. Плюс, конечно, их измазанные мороженым внуки и внучки с именами типа Джейсон или Линдсей. Кертис знал — если это не предотвратить, ему не выжить среди криков и капризных визгов на манер «вы обещали, что пойдем в Диснейленд сегодня!»

Он не мог позволить этому произойти. И это оказалось легко. Конечно, неприятно, что участок не принадлежит ему, возможно, никогда не будет ему принадлежать, но он, по крайней мере, не принадлежит и Грюнвальду. Даже родственникам он не принадлежит, тем, которые вдруг показались на горизонте (словно тараканы вокруг мусорного ведра), обжалуя подписи на обоих соглашениях. Участок сейчас принадлежал юристам и суду.

Что то же самое, если бы он не принадлежал никому.

С никем Кертис мог иметь дело.

Судебные тяжбы длились уже второй год, и затраты Кертиса на юристов достигли четверти миллиона долларов. Он старался думать об этих деньгах как о благотворительных взносах в пользу какой-то организации защитников окружающей среды — сейчас не «Гринпис», а «Джонсонпис», но он так же не мог списывать такие взносы со своей налогооблагаемой прибыли.

А еще его бесил Грюнвальд. Грюнвальд действовал дерзко, отчасти потому, что не терпел проигрышей (Кертис раньше также не терпел проигрышей, хотя теперь с этим попустился), отчасти потому, что имел личные проблемы.

С Грюнвальдом развелась его жена. Это было его Личной проблемой № 1. Она перестала быть миссис Мазефакер. И здесь вынырнула и Личная проблема № 2 — Грюнвальду сделали какую-то операцию. Кертис не знал наверняка, был ли это рак, он только видел, как из Мемориального госпиталя в Сарасоте Грюнвальд вернулся похудевшим фунтов на тридцать, и в инвалидной коляске. Из коляски он, в конце - концов, поднялся, но былого веса так и не набрал. С его некогда крепкой шеи свисали складки.

Появились проблемы и в его, перед тем чрезвычайно эффективной, компании. Кертис сам мог об этом судить по той местности, где Мазефакер сейчас применял свою фирменную тактику выжженной земли. Там — на материковом берегу, в двадцати милях от Черепахового острова — должен был появиться элитный район Деркин Гроу. Сейчас это было скопление незавершенок. Кертис остановился на холме, с которого хорошо было видно призрачный городок, ощущая себя генералом, который созерцает руины вражеских укреплений. Чувствуя, что жизнь ему, наконец, преподнесла лучезарное красное яблоко на тарелочке.

Все изменила Бетси. Она была — конечно, теперь была — породы лёвхен (порода небольших собак с длинной шелковистой гривой, как у болонок), немолодой, но еще прыткой. Она всегда таскала в пасти свою любимую красную резиновую косточку, когда Кертис выгуливал ее на пляже. Когда Кертису хотелось взять пульт дистанционного управления телевизором, достаточно было сказать: «Подай-ка мне этот идиотский обрубок, Бетси», как она хватала зубами пульт с кофейного столика и приносила ему. Она гордилась этим. А он ею. Она была для него самой лучшей приятельницей в течение семнадцати лет. Французские лёвхены по обыкновению не живут дольше пятнадцати.

И тогда Грюнвальд установил между своим и участком Кертиса электрический забор.

Этот Мазефакер.

Там небольшое напряжение, уверял его Грюнвальд, и он готов это доказать, и Кертис ему верил, но собаке с лишним весом, да еще и с больным сердцем, этого напряжения хватило. И, главное, зачем ему сдался тот забор? Мазефакер наговорил тогда всякого дерьма о том, что он, дескать, предохраняет от потенциальных грабителей, — они, несомненно, собирались именно с участка Кертиса ползти туда, где маячил пурпурной тенью дом Мазефакера, — но Кертис ему не верил. Истинные грабители могут приплыть на лодке, подобраться со стороны залива. Он решил, что Грюнвальд, раздраженный проблемой с участком Винтона, поставил электрический забор, только чтобы насолить Кертису Джонсону. И, наверняка, его любимой собачке. А может, даже именно для того, чтобы убить его собачку? Кертис хотел верить, что все-таки это случилось в дополнение.

Кертис заявил иск против Мазефакера, чтобы тот компенсировал ему стоимость собачки — двенадцать сотен долларов. Если бы он мог подать иск на двенадцать миллионов — на такую сумму он чувствовал печаль, смотря на идиотский обрубок, который больше никогда не заслюнявит собака, — он бы и мгновение не колебался, но его юрист объяснил ему, что тоска и душевные муки не котируются в гражданских процессах. Эти эмоции хороши для разводов, а не для собак. Итак, он согласился на двенадцать сотен и был намерен получить их, хоть умри.

Юристы Мазефакера ответили, что электрический забор был протянут на девять ярдов по границе между их участками со стороны Грюнвальда, и, следовательно, сражение — второе сражение — началось. Сейчас оно продолжалось уже восемь месяцев. Кертис считал, что применяемая юристами Мазефакера тактика затягивания процесса свидетельствует о том, что они понимают правоту Кертиса. Он также считал, что их нежелание заключить мировое соглашение и нежелание Грюнвальда просто отлистать те тысячу двести долларов показывают, что для него персонально это дело стало настолько же важным, как и для самого Кертиса. А юристы им двоим стоили немалых денег. Однако понятно, что вопрос теперь был уже не в деньгах.

Проезжая дорогой №17 вдоль бывших фермерских угодий, которые теперь превратились в поросли кустов пустыни (Грюнвальда аж прет, так ему бы хотелось здесь что-то построить, — думал Кертис), Кертис удивился, почему он не ощущает радости от такого поворота событий. Победа должна была бы сделать его счастливым, но этого не было.

Единственное, чего ему сейчас хотелось, — это увидеться с Грюнвальдом, выслушать, что он ему реально предложит, и забыть обо всем дерьме между ними, если предложение конечно не очень смехотворное. Конечно, это может означать, что участок Винтона захватят тараканы-родственники, а им может взбрести в голову возвести там собственный кондоминиум, но так ли это важно? Сейчас казалось, что нет.

У Кертиса также появились личные проблемы, хотя скорее ментального характера, а не матримониального (Спаси Боже), финансового или физического. Начались они вскоре после того, как он нашел под забором холодное, окоченевшее тело Бетси. Кто-то назвал бы эти проблемы неврозом, но Кертис для себя называл их тревожностью.

Потеря интереса к фондовой бирже, которая, с того времени как он открыл ее для себя в шестнадцать лет, зачаровывала его беспрерывно, была самым видимым компонентом этой тревоги, но не единственным. Он начал мерить себе пульс и считать каждое движение зубной щетки у себя во рту. Он не мог больше надевать темных рубашек, потому что впервые после школьных лет у него появилась перхоть. Этот мелкий мусор постоянно обсыпал ему плечи. Когда он расчесывал волосы расческой, перхоть порхала снежной вьюгой. Он ее дико ненавидел, но все равно расчесывался, смотря телевизор или разговаривая по телефону. Пару раз дочесался до крови.

Чешешься и чешешься. Вычесываешь эту белую мертвечину. Иногда бросишь взгляд на идиотский обрубок на столике и вспоминаешь (а как иначе?), какой счастливой была Бетси, когда его приносила. В человеческих глазах редко увидишь такое выражение счастья, особенно тогда, когда люди заняты рутинным существованием.

Кризис среднего возраста, сказал Сэм (Сэмми приходил раз в неделю, чтобы сделать ему массаж), вам надо перепихнуться с кем-то, сказал Сэмми, но собственных услуг не предложил, отметил Кертис.

Однако фраза осталась в нем звенеть — зависла реально, как и остальные мантры двадцать первого столетия, подумалось ему. То ли обезьяний цирк вокруг Винтонового участка спровоцировал этот кризис, то ли кризис спровоцировал весь этот переполох вокруг Винтонового участка, неизвестно. Что он точно знал, так это то, что теперь каждый раз, ощутив резкую боль в груди, он думал не — вот, снова желудок, а пугался — инфаркт, что ему начало мерещиться, словно у него вот-вот повыпадают зубы (хотя никогда по жизни не имел с ними проблем), а когда подхватил насморк в апреле, то сам себе поставил диагноз — острый иммунодефицит.

Плюс еще одна небольшая проблема. Это навязчивое желание, о котором он не рассказывал даже своему врачу. И даже Сэмми не рассказывал, хотя Сэмми он рассказывал все.

Оно пришло к нему и теперь, на пятнадцатой миле пустынной дороги №17, которой и раньше очень редко кто-то ездил, а сейчас и вообще вытеснило из использования продолжение трассы № 375. Именно здесь, между зеленых кустов, которые надвинулись с обеих сторон (надо быть не в своем уме, чтобы здесь строить), где цикады поют в высокой траве, на которой уже лет десять или более, не паслись коровы, и высоковольтные провода гудят, и солнце молотками своих лучей лупит по непокрытой шлемом голове...

Он знал, что даже сама мысль о блевании вызывает его, но что здесь сделаешь. А фактически ничего.

Он подъехал к тому месту, где, обозначенная щитом НАПРАВЛЕНИЕ НА ДЕРКИН ГРОУ, ответвлялась налево от асфальтированной дороги грунтовка (поросшие травой борта между её накатанными колеями словно указывали путь к провалу), и поставил «Веспу» («оса» — популярные во всем мире мотороллеры, которые с 1946 года производит итальянская компания „Ріаggіо & Со.S.р.А”) на нейтралку. Не тратя времени — мотороллер продолжал жужжать у него между колен, — Кертис растопырил два пальца правой руки и засунул это V себе в горло. В последние два месяца рвотный рефлекс у него напрочь притупился, и ему пришлось засовывать руку едва ли не по браслет удачи — жировые складки на запястье, пока это, наконец, не произошло.

Кертис склонился набок и расстался со своим завтраком. Не ради очищения желудка, среди его недостатков булимия не значилась. Даже сам процесс блевания не принадлежал к его любимым развлечениям. А нравилось ему ощущение удушья; такое желанное сжатие диафрагмы над пупком плюс конвульсивный спазм рта и горла, машина тела эффективно действует, выбрасывая из себя то, что незаконно в нее ворвалось.

Запахи — зеленых кустов, дикой жимолости — вдруг посвежели. Ярче стали цвета. Солнце лупило, еще сильнее ударяя своими молотками ему в затылок, где у него покраснела кожа, клетки которой, наверняка, именно сейчас бесновались, хаотичными стаями, выстраиваясь в меланому.

Ему это было безразлично. Он был жив. Он снова втиснул растопыренные пальцы себе в горло, царапая его стенки. Ещё выплеснулись остатки завтрака. На третий раз он добыл из себя только длинные пряди бледно-розовой слизи — запачканные кровью из его же горла. И только теперь он ощутил облегчение. Теперь он мог продолжить свой путь в Деркин Гроу — Шанду («Верхняя столица» — описанная Марком Поло древняя резиденция китайского императора XIII ст. Кублай-Хана; метафора « овеянного мечтой города благосостояния».) Мазефакера посреди наполненной пчелиным жужжанием чащи в отдаленном уголке округа Шарлотт (округ на западном побережье Южной Флориды).

Неспешно проезжая поросшей посредине травой грунтовкой, правой её колеей, он подумал, что Грюнвальд, несомненно, не один такой, кому сегодня не очень хорошо.

В Деркин Гроу властвовал хаос.

Лужи в выбоинах, так и не замощенных улиц, и в канавах вокруг незаконченных (а иногда даже еще совсем без стен) зданий. Подъехав ближе, Кертис увидел недостроенные магазины, брошенное то здесь то там, неопрятное на вид строительное оборудование, провисшие желтые ленты предупредительных ограждений — безошибочные признаки глубоких финансовых трудностей, а возможно, даже банкротства. Кертис не знал, то ли чрезмерное увлечение Мазефакера завоеванием участка Винтона — не говоря уже о бегстве его жены, то ли его болезнь, то ли его юридические проблемы в деле собаки Кертиса — привели к такому хаосу, потому что как еще назвать подобное состояние вещей, как не хаос.

Он понял это еще до того, как съехал вниз к раскрытым воротам и увидел над ними надпись.

Предыдущая статья:Выручил Следующая статья:СТРОИТЕЛЬСТВО ПРЕКРАЩЕНО
page speed (0.0247 sec, direct)