Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Литература

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 8 страница, Погружённый в думы, Семён не заметил, как одолел крутой подъём. Перев..  Просмотрен 45

  1. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 9 страница, – Что у вас, почтенный Семён Евдокимович, с головой? В каких боях-сра..
  2. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 10 страница, – Вот это дождище! – вскрикивал возбуж- дённый Северьян, то и дело вы..
  3. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 11 страница, III Кияшко приехал в Кутомару осенним ненастным утром...
  4. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 12 страница, – Ну, дай Бог… Теперь все глаза прогля- дим, ожидаючи. Анна Васильев..
  5. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 13 страница, Отец и мать давно ушли в дом, а Роман все стоял на крыльце, бесцельно..
  6. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 14 страница, – Арсюху убили, брата!.. И сразу оцепенение прошло. Вся тысячная каз..
  7. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 15 страница, – Замолчи! Тебя не спрашивают, – огрызнулся на неё купец и снова пове..
  8. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 16 страница, – Не лезь, вошь, вперед таракана, – и замахнулся нагайкой. Алёшка по..
  9. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 17 страница, – А тебе за это ничего не было? – Как не было, было… Четвертную мне ..
  10. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 18 страница, XVIII Очнувшись, Роман услыхал тягучий жалобный стон. ..
  11. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 19 страница, – Война! – прокричал он Платону и круто повернул коня. Яростно настег..
  12. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 1 страница, I Много семей оставила война в Мунгаловс- ком без хозяй..

Погружённый в думы, Семён не заметил, как одолел крутой подъём. Перевал зали- вало солнце. В ливнях света купались цветы и травы, пахло шиповником и ромашкой. Семён остановился. Любил он оглядывать с горных вершин необозримую ширь и даль. Как море, которое видел он в Порт-Артуре, сливались с небом далекие сопки, нежно синея. Причудливо лепились на взгорьях пашни, в падях сверкали озёра, зеленело в сиверах густолесье. Невольно Семён распрямился, почувствовал себя моложе. «Красивая же у нас земля и богатая, – подумал он. – Будь наша жизнь путёвой, так здесь бы никто и умирать сроду не захотел. Ведь вон какая кругом ширь и красота. Посмотришь – и то веселей на душе становится». Но это его раздумье продол- жалось недолго. Суровая обыденность снова напомнила о себе. Вдали у Озерной сопки виднелась запаханная Семёном чепаловская залежь. Совсем крошечной казалась она отсюда. Взглянул на неё Семён и подумал: «Даром отберут или три рубля, как Никуле Лопатину, кинут?»

Он поправил за плечами мешок и стал спускаться в лощину. В поселке стояла знойная тишь. По всей Подгорной улице в тени домов и заплотов спасались от паутов и жары гулевые косяки лошадей, табуны быков. Лошади, как привязанные, уткнулись мордами в заплоты, изредка помахивая хвостами. Сонные быки лежали прямо на дороге, занятые бесконечной жвачкой. Они не подумали посторониться, когда Семён проходил мимо. Горячее дыхание быков то и дело обдавало его босые ноги. Дома изба оказалась на замке. Алёна ушла, должно быть, на подёнщину. Семён пошарил рукой на выступе верхней колоды ключ. Ключ был там. Отомкнув замок, вошёл он в прох- ладные сени, на земляном полу которых шевелились узкие полоски солнечного света. У стенки стояла крашеная кадушка с водой. Семён прошел к кадушке, с жадностью выпил целый ковш тепловатой, пахнущей сосновым одоньем воды. Потом сбросил с плеч мешок и начал умываться. Умывшись, почувствовал, что хочет есть. Заглянул в угловой шкаф, где лежал обычно хлеб. Хле- ба там не было. Два больших таракана дра- лись на нижней полке из-за сухой крошки. Потревоженные, они поспешно удрали в щель. В пачке стоял только чугунок с водой. «Выходит, до Алёны не пожрёшь», – с горечью подумал Семён и прилёг на скрипучую кровать, застланную стареньким из разноцветных лоскутов одеялом. Незаметно для самого себя он заснул и проспал до прихода Алёны. Она принесла в узелке заработанную ковригу хлеба. Семён спросил, у кого Алёна работала.

– У Волокитиных третий день огород полю, – и заплакала. У Семёна судорожно дернулись веки глаз. Но нарочито грубым голосом прикрикнул он на жену:

– Ну-ну, ничего… Лучше чаёк оборудуй.

Алёна смахнула подолом юбки слёзы и принялась разжигать самовар, налив его горячей водой из чугуна.

Под вечер Семён решил сходить к Северья- ну и попросить у него взаймы полпуда яричной муки. Улыбины только что сели ужинать, когда он пришел к ним.

Семён снял картуз, помолился на божницу, произнёс обычное:

– Хлеб да соль.

– С нами за стол, – пригласил его Северьян.

– Благодарствую, недавно чай пил.

– Чай не в счёт. Давай придвигайся к столу. Авдотья, ложку…

Семён присел на широкую лавку рядом с Романом. Хлебали окрошку с луком и яйцами. Два-три раза зачерпнув из миски, Семён отложил ложку в сторону и обратился к хозяину:

– А я, Северьян Андреевич, до тебя. Не одолжишь мне с полпудика яричной муки? Нужда меня пристигла.

– Об чём разговор, – ответил Северьян. – Дам. Только полпуда, однако, тебе малова- то будет?.. Я уж тебе лучше пуд нагребу. С кем горе да беда не случается. В амбаре он нагрёб муки чуть не полмешка. Когда свесили на безмене, оказалось без малого два пуда. Семён подосадовал:

– Перехватили через край. Отсыпать придётся.

– Нечего взад-вперед таскаться. Бери всю. У меня муки до нового хлеба хватит, да ещё и останется. – Он помог взвалить Семёну мешок с мукой на спину, проводил его до ворот. Только за воротами сказал:

– О худом ты, Семён, брось думать. Свя- жись с собакой, сам собакой станешь. Ну его к чёрту, этого купчика-субчика… Вернув- шись от Улыбиных, Семён разговорился с Алёной. На все лады они судили-рядили о том, за что теперь приняться Семёну. Если дрова возить продавать – себя не прокор- мишь, в работники идти – значит, надо проститься с мечтой о собственном хозяйст- ве. А они всё ещё втайне надеялись, что ра- но или поздно станут жить по-людски. Решили, что поедет Семён на прииск Шаман ку в артель к старателям и поработает там до покоса.

Старый рыжий конь Забе- режного всё время, пока Семён был в ката- лажке, пасся на выгоне. Семён решил схо- дить за ним, чтобы не искать его утром. Он собирался выехать в Шаманку назавтра, как можно раньше.

 

XXII

 

Долго ходил Семён по выгону. Уже смерка- лось, когда натолкнулся он на коня в распадке, заросшем кустиками смородины. За время недельного отдыха конь заметно поправился, и поймать его удалось не сразу. Только загнав его в густой тальник у ворот поскотины, Семён ухитрился схватить его за гриву и взнуздать. Скормив коню прихва- ченный с собою кусок хлеба, Семён поехал в посёлок, слушая затихающие голоса перепелов в туманных ложбинах. В лагере, смутно белевшем на луговине у Драгоценки, сыграли уже вечернюю зорю. Навстречу Семёну наряд вооружённых кадровцев, громко переговариваясь, гнал в ночное пастбище табун лошадей. На каменистой дороге из-под кованых конских копыт брызгали голубые искры. Один из кадровцев, в белом дождевике, подъехав к Семёну, попросил огонька. Прикурив, он поблагодарил Семёна, щедро угостил махоркой и пустился догонять товарищей. В задумчивости Семён не заметил, как очу- тился на броду. Позвякивая удилами, конь потянулся к воде, в которой смутно отражались кусты и звёзды. Вдруг Семёну бросилось в глаза, что небо над поселком странно покраснело, заструилось. Не пони- мая, в чём дело, он поспешил на берег. На бугре, за тёмными церковными куполами, медленно подымались кверху клубы чёрно-бурого дыма, проколотые рыжими язычками огня. В озарённом полымем небе кружились, как птицы, пучки обгорелой соломы. «Пожар», – испуганно ахнул Семен и поскакал на зарево. Торопливые звуки набата летели ему навстречу. В проулке, ведущем от ключа к Драгоценке, заметил человека, который, низко пригнувшись, бежал вдоль плетней. Человек показался ему подозрительным. Он пустил коня наперерез. Завидев его, человек перескочил через плетень и кинулся на заполье к болоту. Семён перемахнул на коне невысокий плетень и погнался за человеком, который не разглядел в темноту неглубокой, но вязкой трясины, влетел в неё и упал, тщетно пытаясь выбраться.

– Кто это? – спросил, подскакав Семён. Человек молчал, тяжело отпыхиваясь. Тогда Семен скомандовал: – А ну, выходи, кажись, кто ты таков!..

– Я тут, паря, – отозвался тот, и Семён узнал по голосу Алёху Соколова. Он сразу сообразил, что убегал от него Алёха неспроста. Он прикрикнул:

– Ну, сознавайся, гусь лапчатый, что наделал?

– Кеху поджег, не видишь? Хватай меня, веди к атаману. Пусть меня убивают, мне теперь всё равно… Выбравшись из трясины, Алёха со злобой готового на всё человека подступил к Семёну:

– Ну, вяжи меня… Пей мою кровушку…

Семёна ошеломило, заставило содрогнуться отчаяние Алёхи. Он примирительно сказал:

– Дура… Не ори во все горло. Не больно мне надо об тебя руки марать, – прикрикнул он на Алёху. – Давай уметывай на все четыре стороны, да только Кустовым, смотри, не попадайся. Ежели в Шаманку потопаешь, не ходи по дороге. За тобой, как пить дать, погоня будет.

Алёха подступил к Семёну вплотную, глухо и прерывисто спросил:

– Значит, отпускаешь? Ты, может, не слыхал, в чем я повинился тебе?

– Не бойся, слышал… Уходи давай, а я глядеть поеду, что натворил ты. – Круто повернув коня, Семён пустил его с места в карьер. Горели крытые соломой громадные кустовские повети. Когда Семён прискакал туда, там уже было много народу. На огненном фоне суетливо мелькали расте- рянные фигуры людей с баграми и мётлами. Звякали в темноте вёдра, мычали телята, доносился тревожный говор. Пламя тре- щало, гудело и выло. Казалось, никакая сила не укротит слепую и страшную ярость огня. И у Семёна мелькнула беспокойная мысль: «Ладно ли я сделал, что отпустил Алёху? Он, кажись, натворил беды не одно- му Кехе…» Оставив коня, перескакивая через заплоты, Семён очутился у поветей. Первый, кто бросился ему в глаза, был Иннокентий. В измазанных сажей полоса- тых подштанниках, в ичигах на босую ногу, потерявший голову Иннокентий без толку бегал взад и вперед, упрашивал плачущим голосом:

– Воды давайте, воды… Всё займется, всё погорит… Помогите же, ради Бога…

Парни, девки и бабы носили вдрами воду из кустовского колодца в огороде, сталкива- лись, падали. Куча растрёпанных простово-лосых старух стояла поодаль с высоко поднятыми иконами в руках. От ключа, напрямки, через разобранные прясла заплотов въезжали бочки с водой. Каргин, с багром в руке стоявший на куче сваленного у поветей навоза, зычно командовал:

– Столбы рубите, столбы!..

– Топоры, топоры давай! – взвыл диким голосом, заглушая треск и грохот пожара, Платон Волокитин. Десятка два казаков с топорами бросились к столбам, на которых держались крыши поветей, и принялись ожесточённо подрубать их. Семёну неволь- но передалось состояние толпы. Искажён- ные ужасом лица старух, щемящие сердце вопли баб, деловая суетня не растерявшихся посёльщиков заставили его очертя голову ринуться вперёд. Охваченный общим порывом, он, неведомо как очутившимся у него в руках топором, принялся сокрушать столбы. Не прошло и трёх минут, как кры- ши затрещали, качнулись и рухнули. Тучи искр взмыли в небо. Светлей и реже сде- лался дым. И с чувством неосознанной гор- дости Семён убедился, что люди одолевали огонь, теснили со всех сторон. С топором на плече стоял Семён, отдыхая. У него были опалены ресницы и обожжена щека. В глазах что-то мешало, и он часто моргал ими. Мимо него пробежал Иннокентий. При виде его заплаканного красного лица Семё- ну стало противно… «Заорал небось, как беда приспичила. Вперед, толстомордый, умнее будешь. Не станешь над работниками подлые штучки выкидывать, оплеухами за работу платить», – позлорадствовал он над Иннокентием. Заливая водой догорающие перекрытия поветей, казаки возбуждённо переговаривались:

– Алёха Иннокентию удружил. Больше некому.

– А может, кто-нибудь окурок обронил?

– Алёхой этот окурок зовут. Хорошо, погода тихая стояла, а то бы кустовский крестник многих из нас по миру пустил.

– И я бы тут за чужие грехи пострадал, – горячился сосед Иннокентия Петрован Тонких. Платон размахивал обгорелой метлой и угрюмо басил:

– Надо поискать Алёху.

Далеко он убежать не успел. Он, так и знай, к себе в Шаманку направился. Опередить его да подождать в узком месте у старых отвалов.

– Да откуда оно известно, что Алёха под- жёг? – не глядя на Платона, спросил Семён, а сам подумал, что плохо Алёха сделает, если по тракту пойдет, а не степью.

Семён уже садился на коня, когда ему повст- речался Никифор Чепалов. Прошли они ми- мо друг друга, до хруста отвернув головы. До Семёна донеслось, как Никифор говорил кому-то:

– Вышел, сволочь… Мало его продержали у клопов на довольствии.

«Не унимаются, собаки, – опалила Семёна обида. – Рады со свету меня сжить… Да только мы ещё посмотрим, кому смеяться, а кому плакать», – пригрозил он, уезжая из кустовской ограды. Приехав домой, он пустил стреноженного коня на межу в огород. Алёна ещё не спала, дожидаясь его. Она спросила, хочет ли он есть, но Семён отказался и стал укладываться спать, промыв холодной водой воспалённые глаза. Заснул он не скоро, без конца громоздились в памяти события, пережитые за день. Перед ним неотступно стояли: перекошенное отчаянием тонкобровое, смуглое лицо Алёхи, плутовато бегающие по сторонам узенькие глазки Иннокентия, тёмные лики икон, вынесенных старухами на пожар. Долго он пробовал разобраться в своих поступках, неожиданных и противоречивых. Он не жалел, что дал уйти Алёхе. Именно так и следовало поступить. Но внутренний жестокий голос посмеивался над ним, что он так рьяно тушил пожар. Назавтра, приехав в Шаманку, Семён первым делом пошёл к Пантелею – брату Алёхи. Семёну не терпе- лось узнать, вернулся ли Алёха и что он собирается делать.

– Брат дома? – едва поздоровавшись, спро- сил он Пантелея.

– Ещё вчера утром куда-то черти унесли. Не сказал мне ни слова и ушёл.

– Он ведь, паря, ночесь Кустовых поджёг.

Пантелей схватился за голову:

– Вот навязался на мою голову братец! Нас теперь с ним по судам затаскают. Ох да и подлец… Уж если оказался дураком, дал себя обмануть, так и терпел бы. Я ему морду в кровь расчешу, пусть только заявится.

«Заявится ли только он?» – подумал Семён, но не сказал Пантелею о своих сомнениях. Он подозревал, что ночью Кустовы ездили караулить Алёху. Но говорить об этих подо зрениях было пока преждевременно. Алёха мог и не заходя в Шаманку убраться куда-нибудь подальше. Семён попрощался с рас- строенным Пантелеем и отправился подыс- кивать подходящую старательскую артель. На базаре он встретил знакомого казака из поселка Байкинского, и тот указал ему две артели, где требовались компаньоны, имею- щие лошадей. Устроился Семён в тот же день. Артель, в которую его приняли, состояла из семи человек. Заправилами в ней были два потомственных приискателя, исколесивших вдоль и поперек долины Газимура, Унды и Урюмкана. Это были широкоплечие, кряжистые мужики лет сорока пяти, оба с окладистыми рыжими бородами. Одного их них звали Митрохой Сахалинцем, другого – Петрухой Томским. У Сахалинца был длинный, загнутый книзу нос, у Томского – короткий и задорно вздёр нутый кверху. Томский хромал на левую ногу, а Сахалинец косил на правый глаз. Носили они необъятно широкие плисовые штаны и войлочные шляпы, подпоясыва- лись семицветными шёлковыми кушаками, за которыми постоянно болтались у них кисеты с махоркой и кривые ножи в обшитых замшей ножнах. Сахалинец и Томский откровенно презирали остальных членов артели, которые, как и Семён, были новичками на золоте. Были это всё казаки – бедняки Орловской станицы, пришедшие на прииске подзаработать в свободное от домашних дел время. Обосновалась артель в четырёх верстах от Шаманки, в узком распадке среди крутых сопок, северные склоны которых были покрыты кустарни- ком, а южные – мелкой, выгоревшей за лето травой. Устье распадка выходило к Драго- ценке. Артель промывала неподалеку от устья пески старинной каторжанской выра-ботки, ежедневно добывая около двух золот ников. Сахалинцу и Томскому этого было мало, и они ежедневно посмеивались над со- бой: «Летом моем, а к осени завоем». Про- мывкой занимались только они двое. Осталь ные артельщики доставляли им в таратайках на берег Драгоценки песок с отвалов. Семён работал, по целым дням не разгибая спины. Снова, как и много раз прежде, казалось ему, что на этот раз придёт к нему в руки удача. И от этого не был ему в тягость однообразный и утомительный труд. Все эти дни он был весел и необычайно раз- говорчив. Часто по вечерам, когда курили после ужина у костра, Сахалинец жаловался на бедную дневную выработку и вслух меч- тал о том, чтобы поживиться золотом от ки- тайцев, идущих за границу с таежных приис ков. Он хвастался, что они с Томским не раз встречали и ощипывали до последнего пёрышка жирных фазанов, как называл он людей из-за Аргуни. У артельщиков от его рассказов разгорались глаза. Только один Семён возмущался и бросал Сахалинцу:

– Не знал я, какие вы с Томским соловьи-разбойники. Давно, видать, совесть пропили.

– Без совести, паря, ходить легче, – щуря косой глаз, лениво отзывался Сахалинец. А Томский, похохатывая, прибавлял:

– Нам совесть хуже двухпудовой гири. Нам ходить много приходится…

Однажды разгорячённый спором Семён запальчиво сказал Сахалинцу:

– Эх, и поганый же ты человек. У меня от твоих слов мороз по коже дерет. Тебя, как поганую муху, пришлёпнуть следует.

Сахалинец не на шутку обиделся. Его косой глаз задергался.

– Еще не родился человек, чтобы меня шлёпнуть! – крикнул он Семёну. – А ты мне из себя святого не строй… Вишь, какой праведник выискался!

– Отчего ты на них так злобишься? Тебе-то китайцы какую межу переехали?

– Вот они мне где сидят, – похлопал Сахалинец себя по затылку. – На каждом прииске развелось их видимо-невидимо. Плюнь – попадешь в китайца. Из-под носу у нас золотишко рвут и ни копейки за это никому не платят. Прямо барахолка какая-то получается. Приходят в тайгу тайком и таким же манером обратно уходят. Сотни пудов золотишка каждое лето за Аргунь сплавляют. Да если бы моя власть была, так я бы границу на семь замков замкнул, ни одного китайца на нашу сторону не пустил.

Сахалинец возмущал Семёна своей пропо- ведью. Страшной и отвратительной каза- лась она Семёну. Он вдоволь нагляделся на китайцев за две войны и научился уважать их как прирожденных работяг, у которых есть чему поучиться. И далеко не все занимались контрабандой. Многие из них работали старателями и сдавали намытое золото русской казне.

Но если бы даже глухой стеной отгородили от них Забайкалье, разве сделалась бы лучше жизнь в том же Мунгаловском? Да никогда бы этого не было. Стало быть, видел Сахали нец только у себя под носом. «Мелко он пла вает», – решил Семён, но не находил прос- тых и понятных доводов, чтобы доказать Сахалинцу свою правоту. От этого он чувствовал глухое и непонятное раздраже- ние и на себя и на Сахалинца, с которым перестал затевать спор, и несколько дней держался от всех в стороне. Был в артели один человек – Михей Воросов из посёлка Байкинского, с которым Семён сошёлся ближе, чем с другими. Полагая, что только у них на Байке идет всё плохо, Воросов решил однажды перекочевать в соседний, Чашинский посёлок. Но там не зажился и через полгода надумал ехать в караульские станицы и попытать счастья в скотоводах. За шесть лет он девять раз переезжал с места на место, окончательно разорился и вынужден был снова вернуться в Байку, где осталась у него заколоченная изба. О своих поисках лучшей доли Воросов умел расска- зывать так, словно вышучивал самого себя. В одинаково смешном виде изображал он, как перешедшие из-за Аргуни хунхузы наткнулись на него в степи под Цурухай- туем и забрали у него двух коней, как, решив заняться ремеслом контрабандиста, в первую же поездку был он пойман таможенными и убрался от них в чем мать родила. Вынужденный почти голым вер- нуться на родное пепелище, Воросов пошёл в приискатели. Вспоминая свои кочевые мытарства, он любил поговорить о том, что жизнь везде одинаково паршива, если нет человеку удачи. В его словах Семён узнал своё, выстраданное, испытанное на собствен ном горбу. Однажды после обеда Семён уехал в Шаманку за печёным хлебом. Возвращаясь назад по тропинке между заросших тальником и полынью отвалов, он увидел на жёлтой макушке самого высокого отвала своего артельщика Фильку Чижова. Филька скатился на тропинку прямо к ногам Семенова коня, торопясь и заикаясь, сообщил:

– Я, паря, на карауле… Там у нас фазанов поймали. Жирные, кажись, попались. Сахалинец и Томский теребят их. Так что разживёмся золотишком.

Семён бросил Фильке мешок с хлебом и поскакал. Подоспел он вовремя. Китайцев, пойманных на чистом месте, подталкивая в спины прикладами берданок, Сахалинец и Томский завели в густые кусты на берегу Драгоценки. Когда подъехал Семён, они уже стояли на коленях с поднятыми кверху руками. Томский и Воросов, чего никак не ожидал Семён от последнего, стояли с наве- дёнными на китайцев берданками Сахали-. нец, скаля обкуренные зубы, снимал с китай цев брезентовые пояса с кармашками, в кото рых они обычно носили золото. Остальные артельщики взволнованно наблюдали за ним горящими глазами.

– Что же это вы, ребята, делаете? И как только не стыдно вам! – закричал Семён, прыгнув с коня. Он думал, что ему удастся тихо и мирно уговорить артельщиков.

Сахалинец недовольно обернулся, взглянул на Семёна с бешенством.

– А ты не шуми, не шуми, – угрюмо сказал он. – Не любо, так проваливай, без тебя обойдётся. – И, видя, что Семен готов кинуться в драку, приказал Томскому: – Петруха, взгляни на него чёрным глазом. Пусть он нам обедни не портит.

Томский в одно мгновение направил бер- данку на Семёна, Воросов отвернулся в сторону, артельщики криво ухмылялись. Сахалинец принялся за прерванное занятие. С минуту Семён стоял, размышляя, собира- ясь с духом, а потом коротким молниенос- ным ударом отшиб направленную в его грудь берданку, схватил Томского за горло и бросил наземь. Через секунду-другую берданка Томского уже была у него в руках. Передёрнув затвор, он вскинул её на Сахалинца:

– Прикрывай лавочку, слышишь?.. Я тебя живо на тот свет… – докончить он не успел. Словно десятипудовая глыба земли свали- лась ему на голову. Из глаз посыпались красные искры, как подломленные, подко- сились ноги. Упал Семён лицом в промоину на сырой и прохладный ил, неловко подвернув под себя правую руку.

Когда Семён очнулся, в кустах оставались только китайцы. С туго связанными вместе косами, они по-прежнему стояли на коленях, низко потупив подбритые головы. Семён сел, потер свою налитую свинцовой тяжес- тью голову. В ушах гудело, во рту была сухая, противная горечь. Словно во сне он подумал: «Кто же это меня так трахнул?» – поднёс к глазам руку, но крови на пальцах не было, понял, что голова цела. С трудом добрался до воды, напился и намочил вис- ки. Шум в ушах не прекращался, но стало легче. Он снял с себя исподнюю рубаху и туго стянул голову. Только потом подошёл к китайцам и тут заметил, что солнце давно закатилось. Невесело рассмеявшись, Семён дотронулся до синей далембовой курмы ближнего китайца и, коверкая слова, спросил:

– Миюла золотишка?

Китаец вздрогнул и медленно поднял голо- ву. В чёрных раскосых глазах его Семён увидел такое горе, такую щемящую покор- ность судьбе, что почувствовал приступ тошноты. Развязав косы китайцев, желая ободрить их, весело сказал:

– Ну, паря, ходи к себе, в Чифу.

Не веря в свое избавление, китайцы перебросились парой гортанных слов, вста- ли с земли, закинули на плечи плохо слу- шающимися руками рогульки со скарбом. Ни одного слова жалобы не сорвалось с их запёкшихся губ. Медленно побрели они гуськом по тропинке, часто оглядываясь назад. Семён понял, что они боялись выстрела в спину. Он пожалел их: «Работали, глядишь, бедняги, от зари до зари, целое лето, а теперь топают голенькие и пожаловаться не знают кому».

Артельщики ужинали у палатки. Сахалинец, завидев Семёна, как ни в чем не бывало весело спросил:

– Ожил, едрена-зелена? И откуда это тебя ни раньше ни позже принесло? Не мог, холера, самую малость в Шаманке задержаться… Трещит голова-то?

Семён с ненавистью поглядел на него. А Сахалинец не унимался:

– А ведь это тебя Воросов звезданул. Мужик дрянцо, а рука у него тяжёлая. Ты ему эту стуколку припомни. Мог бы, холе- ра, полегче ударить…

– Давайте расчёт, – сказал, насилу сдержи- ваясь, Семён. – С такими гадами больше знаться не хочу. Неохота связываться, а то бы я вас стаскал куда следует. А тебе, Михей, я когда-нибудь поверну глаза на затылок.

Воросов, часто моргая глазами, стал оправдываться:

– Да ты не сердись, Семён. Золотишко, мать его, попутало. Да разве бы я в другом разе ударил тебя? Сроду бы этого не было. А тут себя не вспомнил и брякнул…

Сахалинец, скаля зубы и подмигивая кривым глазом, спросил Семёна:

– А перышки с фазанов тоже сыпать на весы?

– Себе возьми, может, подавишься. Мне чужих слёз не надо.

– Ну, как хочешь, – поморщился Сахалинец и достал из берестяных сум маленькие с роговыми чашечками весы, на которых отвесил заработанную Семёном долю. Остальные артельщики, не подымая на Семёна глаз, отмалчивались. Он взял завернутое Сахалинцем в тряпицу золото и пошёл запрягать коня. Когда уезжал, Сахалинец крикнул ему в догонку:

– А жаловаться лучше и не думай! Себе дороже станет…

– Ладно, подлецы… В узком переулке мне теперь не попадайтесь…

Едва он уехал, как потребовали расчёт и остальные артельщики.

Они опасались, что Сахалинец и Томский сбегут от них со своей добычей. Сахалинец было заартачился, но вид артельщиков, вооружившихся берданка ми и топорами, заставил его быстро усту- пить. Отчаянно ругаясь, отвесил он каждо- му его пай, а потом откровенно признался:

– Ну, ребятки, вовремя вас Бог надоумил. Хотели мы с Петрухой нынче же податься от вас вместе с золотишком, да не выгорело оно.

 

XXIII

 

Высоко над степью ясные, крупные звёзды. Далеко на востоке часто вспыхивали трепетные зарницы. Там на мгновение обозначились суровые очертания горных гряд. На болотах у речки немолчно квакали лягушки, вскрикивали спросонья чибисы. Семён ехал в телеге, доверху набитой про- хладной, только что скошенной травой. Тра ва источала крепкие смешанные запахи. При торно-сладкий запах исходил от цветущей солодки, жёсткий стебель которой Семён держал в руке; терпкую горечь струила по- лынь. Медовый аромат земляничных листь- ев перебивала резким и сильным душком чемерица. Голова у Семена перестала болеть. Он лежал на спине и немигающими глазами глядел в беспредельное равнодуш- ное небо. На мягкой дороге телега укачи- вала, как люлька, расслабляя тело и усып- ляя мысли. Но горькое бешенство закипало в сердце Семёна снова и снова, едва вспо- минал он предательский удар Воросова и злорадный смешок Сахалинца. Неотступно он видел перед собой и скорбные фигуры китайцев, послушно вскинувших кверху натруженные, в неистребимых мозолях руки. Больше всего ему запомнились на китайских подбритых до синевы головах опившиеся кровью комары, похожие на гроздья алой костяники. Семен нисколько не жалел, что кинулся на выручку китайцев, ругая себя только за оплошность и непростительную доверчивость. Впереди забрехали собаки, смутно зачернела городьба мунгаловских огородов. Он поди- вился тому, как незаметно доехал. Но, взглянув на семизвездие Большой Медве- дицы, узнал, что близка уже полночь. «Нигде сейчас, однако, вина не добыть. Все контрабандисты дрыхнут. А выпить надо бы», – рассуждал он про себя, слезая с телеги открыть ворота поскотины. Он считал, что после всего случившегося сегодня самое лучшее дело – напиться, чтобы ни о чём не думать. На Подгорной улице пели на бревнах ещё не угомо- нившиеся парни. Сильные чистые голоса уверенно вели старинную казачью песню, которую в молодости часто певал и Семен.

 

Засверкали в поле копьями мунгалы[2]—

Над Аргунью всколыхнулся синь-туман,

Кличет, кличет казаченек на завалы

Под хоругви боевые атаман.

 

Позавидовав песенникам, Семён проехал мимо, свернул в Курлыченский переулок и стал стучать к контрабандисту Лаврухе Сахарову. Купив у него банчок спирта, поехал домой. Алёна встретила его и переполошилась.

– Батюшки светы, – всплеснула она рука- ми. – Вся головушка перевязана. А поблед- нел как, прямо лица на тебе нет. И что за напасть с тобой приключилась?

Семён тяжело опустился на лавку, глухо проговорил:

– Не вой, девка, не вой. Обойдется. Это меня камнем в яме шибануло. Лучше расскажи, как жила тут, на кого горб гнула.

Алёна, вытерев слёзы, попробовала улыб- нуться и вдруг расплакалась пуще преж- него. Она дожидалась мужа с деньгами, а он вернулся с проломленной головой. Ещё расхворается, чего доброго, а тут сенокос подошёл.

– Да ты, девка, чего меня, как покойничка, встречаешь? – хрипло рассмеялся Семён. – Я, слава Богу, жив. Подавай лучше что есть на стол. Журиться тебе нечего. До нового хлеба проживём. Вот они, мои заработки, – кинул он на стол завёрнутое в тряпицу золо- то. Алёна обрадованно перекрестилась и, заглянув в окно, торопливо спрятала золото на божницу, потом принялась собирать на стол. Нарезала хлеба, поставила миску простокваши и тарелку квашеной капусты. Семён развёл спирт, сел к столу и принялся за ужин. Пить натощак он не стал. Только когда была опорожнена миска с простоквашей и заметно поубавилась горка хлеба, он налил два стаканчика вина, разгладил усы и сказал:

– Погуляем, завьём горе веревочкой. Выпьешь, что ли?

– Мне оно ни к чему, нездоровится с него. Пей уж один. А я спать буду.

Алёна разделась и улеглась на кровать, украдкой наблюдая за мужем. Она знала, что, подвыпив, начнет он чудить. Сначала Семён пил молча. Но потом, когда опьянел, принялся разговаривать сам с собой. Он всегда воображал в таких случаях, что он находится в гостях, и начинал разыгрывать угощение неведомым, но радушным хозяином Семена Евдокимовича Забережно- го. Меняя голос, он почтительно обращался к самому себе:

– Милости просим, дорогой гостюшка, Семён Евдокимович. Выпейте, Семён Евдо- кимович, наливочки. Да вы до дна, до дна, – и отвечал воображаемому хозяину:

– С полным удовольствием, почтенный На- зар Иванович. За ваше здоровье, – и залпом выпивал стаканчик. Удовлетворенно крякая, добавлял: – Вишь ты оно какое дело. Для кого я Сенька, а для кого и Семён Евдокимович… А наливочка у тебя, Назар Иванович, хороша. Давно мне такой выпивать не доводилось, – любовно постукивал он пальцем по бутылке.

– А ну, Семён Евдокимович, по второй, – начинал он после короткой передышки. – Прошу покорно, дорогой гостенёк. Да вы закусывайте, закусывайте… Вот малосоль- ной рыбки, – тыкал он вилкой в тарелку капусты, – холодной баранинки, котлетки с огурчиком, – снова вилка втыкалась в ту же капусту.

Алёна всё видела, ей было смешно и горько. С бабьей проницательностью давно она поняла, отчего пьяный Семён занимается таким чудачеством. Всю жизнь для других он чаще всего был Сенькой или просто Семёном. А ведь ему, как и всякому, хотелось прозываться полным именем и отчеством. Вот и выговаривал он, подвыпив, затаённые свои желания, немую тоску по хорошей жизни. Трезвый он никому и ни за что не признался бы в этом. «Как дитё малое тешится», – пожалела его Алёна и снова принялась смахивать закипевшие на ресницах слезинки.

Предыдущая статья:ЧАСТЬ ВТОРАЯ 7 страница, Каргин ожидал из станицы чего угодно, только не такой бумажки. «Серге.. Следующая статья:ЧАСТЬ ВТОРАЯ 9 страница, – Что у вас, почтенный Семён Евдокимович, с головой? В каких боях-сра..
page speed (0.0393 sec, direct)