Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Педагогика

Метод наблюдения и беседы в психологии 28 страница  Просмотрен 180

Но такая интенсификация чувств возможна, только если полноте соучастия ничто не препятствует. Если процесс пре­рывается какими-то помехами извне или если индивид пре­рывает его своими фантазиями, значительность и интеграция ритуала теряется.

Представьте себе теперь, что во время процесса групповой деятельности или ритуала индивид внезапно сознает личную по­требность, которая кажется более важной для выживания, чем участие в ритуале. Предположим, например* что во время пения большого хора один из его участников внезапно чувствует по­требность в уринации. Его потребность профанически вмешива­ется в ритуальное действие*

Здесь имеются три возможности: индивид может уйти (но тихо, не привлекая к себе внимания); он может целиком ото­двинуть свою потребность в фон, исключить ее, хотя бы вре-

менно, из существования; и, наконец, он может переводить свое внимание от своей личной потребности к потребности группы. В этом последнем случае он пытается оставаться в кон­такте с ритуалом, пытается дать ему доминировать в себе, но не может; возникает травматический конфликт, типа конф­ликта между страхом и нетерпением. Хорист мог бы выразить свои переживания примерно так: «Мне хочется в туалет. Мне хотелось бы прервать наши занятия, но мы хотим продолжать. Мы не любим, когда нас прерывают. И нехорошо прерывать других. Так что я хотел бы, чтобы мне не хотелось в туалет, и мне нужно управлять собой, Я хотел бы, чтобы мой мочевой пузырь меня не беспокоил. Какая неприятность!».

В этом внутреннем разговоре, который может показаться совершенно безвредным, заложен ряд поводов к замешательст­ву (confusion), способному вести к неврозу. Хорист, по-види­мому у не способен ясно отличать себя от среды, и его рассуж­дения содержат все четыре механизма нарушения контактной границы, которые гештальттерапия считает лежащими в ос­нове невроза. Это, разумеется, не означает, что человек в на­шем примере определенно является невротиком. Но если ус­тановки, лежащие в основе его рассуждений, превратятся в постоянные способы мышления и поведения, они могут стать вполне невротическими.

Теперь мы на некоторое время оставим бедного хориста и рассмотрим сами невротические механизмы и их развитие. Потом мы вернемся к этой простой ситуации, используя ее в качестве модели развития невротических паттернов.

Все невротические затруднения возникают из неспособ­ности индивида находить и поддерживать правильное равно­весие между собой и остальным миром, и всем им присуще то обстоятельство, что в неврозе социальная граница и гра­ница среды ощущается сдвинутой слишком далеко в сторону индивида. Невротик — это человек, на которого слишком силь­но давит общество* Его невроз — этот защитный маневр, по­могающий ему уклониться от угрозы переполнения миром, который берет над ним верх. Это оказывается наиболее эф­фективным способом поддержания равновесия и саморегуля­ции в ситуации, когда, как ему кажется, все против него.

Хотя мы полагаем, что невроз как нарушение контактной границы вызывается первоначально действием четырех раз­личающихся между собой механизмов, было бы нереалистич­ным говорить, что какое-либо конкретное невротическое по-

ведение может быть примером только одного из них. Нельзя также утверждать, что каждое определенное нарушение на контактной границе, каждое нарушение равновесия в поле, объединяющем организм и среду, создаст невроз или свиде­тельствует о невротическом паттерне.

Ситуации, в которых это имеет место, в психиатрии на­зывают травматическими неврозами, Травматические неврозы являются по существу защитными паттернами, возникающи­ми при попытке индивида справиться с вызвавшим сильный страх внедрением общества или столкновением со средой, Например, если родители заперли двухлетнего ребенка в тем­ном клозете на всю ночь, он испытывает почти невыносимое напряжение. Он оказывается ничем, даже менее чем ничем: объектом манипулирования, лишенным собственных прав и собственных возможностей. «Его» уже нет, есть только «они» и то, что «они» могут сделать. Защищаясь от этой ситуации, ребенок может создать устойчивые, неподдающиеся измене­ниям паттерны поведения, которые могут сохраняться долгое время после того, как опасность миновала, Они порождены травмой, но продолжают действовать и тогда, когда сама травма перестала существовать.

Но как правило нарушение контактной границы, лежа­щее в основе невроза, менее драматично. Это изводящие, хро­нические, повседневные вмешательства в процессы развития, процессы познания и принятия себя, благодаря которым мы достигаем способности опираться на себя (self-support) и зре­лости. Какую бы форму ни принимали эти вмешательства и прерывания развития/ они приводят к возникновению про­должительного замешательства и трудностей в различении между собой и другими,

Интроекция

Наш рост обеспечивается способностью различения, ко­торая сама является функцией границы между «я* и другим. Мы что-то берем из среды и что-то ей возвращаем. Мы при­нимаем или отвергаем то, что среда может нам предложить. Но мы можем расти, только если в процессе принятия в себя мы полностью перевариваем и тщательно ассимилируем то, что получили. То, что мы реально ассимилировали, становит­ся нашим собственным, так что мы можем делать с этим вес, что нам угодно. Мы можем сохранить это для себя или отдать

в новой форме, приобретенной благодаря ассимиляции. Если же мы проглотили нечто, не разжевав, приняли без различе­ния, — оно становится чужеродным телом, загнездившимся в нас паразитом. Хотя оно может казаться нашей частью, на самом деле это не так, оно остается частью среды.

Физический процесс роста посредством ассимиляции, — т.е.

разрушения и переваривания, — легко наблюдать. Пища, которую мы получаем, требует не проглатывания целиком, а пережевывания (что начинает процесс ее разрушения) и пе­реваривания (что продолжает процесс дальнейшего превра­щения пищи в химические частицы, которые организм мо­жет использовать). Физическая пища, хорошо переваренная и ассимилированная, становится частью нас самих, превраща­ется в кости, мышцы и кровь. Но пища, которую мы глотаем целиком, которую мы заталкиваем в себя не потому, что мы ее хотим, а потому что нас заставили ее есть, тяжестью ло­жится на желудок. Она создает нам неудобства, мы хотели бы выбросить ее из себя, освободиться от нее. Если мы не делаем этого, если мы подавляем свой дискомфорт, свою тошноту и желание избавиться от этой пищи, мы можем в конце концов все же ухитриться ее переварить, — или она нас отравляет.

Психологический процесс ассимиляции в значительной степени похож на физиологический. Понятия, факты, нормы поведения, мораль, этические, эстетические, политические ценности — все это первоначально приходит к нам из внеш­него мира. В нашем уме нет ничего, что не пришло бы из среды, но в среде также нет ничего, для чего не существовало бы органической потребности, физической или психологи­ческой. Все это должно быть переварено и усвоено, чтобы стать подлинно нашим, частью нашей личности.

Если же мы некритически, целиком принимаем что-то на веру, потому что кто-то так сказал, или потому что это мод­но, или безопасно, или соответствует традиции, или, наобо­рот, потому что это не в моде, опасно или революционно, — все это откладывается в нас тяжелым грузом. Это несъедобно, это чужеродные тела, хотя мы и дали им место в своем уме* Такие непереваренные установки, способы действия, чувства, оценки психологически называются интроектами, а механизм, посредством которого эти чуждые образования попадают в личность, мы называем интроекцией.

Я не хочу сказать, что этот процесс проглатывания цели­ком не служит иногда полезным целям. Студент, который зуб-

рит целую ночь перед экзаменом, чтобы получить хорошую отметку по предмету, который ему непонятен, имеет вполне оправданные причины для своих действий. Но если он тешит себя мыслью, что действительно чему-то научился посред­ством такой зубрежки, то через полгода он сможет убедиться, что забыл большую часть того, что «выучил».

Я также не хочу сказать, что человек должен отвергать какую-либо психологическую пищу, которая приходит из внешнего мира. Питаться собой психологически так же невоз­можно, как физически. Я говорю лишь, что факты и установки, на которых строится наша личность, т.е. психологическая пища, которую предлагает нам внешний мир, должна быть точно так же ассимилирована, как наша физическая пища. Она должна быть деструктурирована, проанализирована, разъята, а затем собрана вновь в такой форме, в какой она окажется для нас наиболее ценной. Если она просто прогло­чена целиком, она ничего не дает для развития нашей личности. Напротив того, она превращает нас во что-то вроде комна­ты, настолько заваленной чужими вещами, что в ней не хва­тает места для наших собственных. Она превращает нас в му­сорную корзину, наполненную чуждой и ненужной нам информацией. Самое худшее состоит в том, что этот материал имел бы для нас огромную ценность, если бы мы обдумали его, изменили и трансформировали его в себе.

Таким образом, опасность интроекции двояка. Во-первых, интроектор упускает возможности развивать собственную лич­ность, поскольку он занят удержанием чуждых элементов в своей системе. Чем больше интроектов он нахватал, тем меньше у него остается возможностей выразить себя или хотя бы об­наружить, что такое он сам. Во-вторых, интроекция способ-ствует дезинтеграции личности. Интроецировав несовмести­мые понятия, вы можете обнаружить себя разрываемым на куски при попытке согласовать их. В наше время это встреча­ется довольно часто.

Наше общество, например, с детства учит нас двум со­вершенно различным и, по-видимому, противоположным ус­тановкам. Одна соответствует так называемому «золотому пра­вилу» — делать другим то, что хотелось бы от них получить. Другая — закон выживания наиболее приспособленных, вы­ражаемый пословицей «собака собаку естк Если мы интрое-цируем обе эти установки как догмы, мыв конце концов будем пытаться быть одновременно и мягкими, добрыми, нетребо-

вательными, и безудержно агрессивными. Мы будем любить наших соседей, но доверять им только в тех пределах, в каких мы можем с ними справиться, Мы будем являть собой мяг­кость, но одновременно будем жестокими и садистичными. Каждый, кто интроецирует подобные несовместимые пред­ставления, превращает собственную личность в поле их бит­вы. Невротический конфликт обычно доходит до мертвой точ­ки, когда ни одна из сторон не может победить, и человек не способен ни к какому дальнейшему росту и развитию.

Таким образом, интроекция — это невротический механизм, посредством которого мы принимаем в себя нормы, установки, способы действия и мышления, которые в действительности не являются нашими собственными. При интроекции мы сдвигаем границу между собой и остальным миром так далеко внутрь себя, что от нас почти ничего не остается.

Возвращаясь к ситуации, в которой хорист полагает, что нехорошо беспокоить других, мы можем рассматривать ее как пример интроекции.

Кто, в конце концов, говорит это — он или они? Действительно ли он полагает, что его собственные нужды настолько несущественны, что потребности группы всегда должны иметь преимущество? Когда интроектор гово­рит «я думают, он обычно имеет в виду «они думают».

Проекция

Противоположностью интроекции является проекция. Если интроекция — это тенденция принять на себя ответственность за то, что в действительности является частью среды, то про­екция — это тенденция сделать среду ответственной за то, что исходит из самого человека. Примером крайнего случая про­екции может служить паранойя, клинически характеризуемая наличием у пациента хорошо организованной системы бреда. Параноик как правило оказывается в высшей степени агрес­сивной личностью; неспособный принять на себя ответствен­ность за собственные иллюзии, желания и чувства, параноик приписывает их объектам или людям в своей среде. Его убеж­денность, что его преследуют, фактически является утверж­дением о том, что он хотел бы преследовать других.

Но проекция существует и не в таких крайних формах; необходимо тщательно различать проекцию как патологичес­кий процесс, и продумывание предположений, которое мо­жет быть нормальным и здоровым. Планирование и предвос-

хищение, поиски и маневры при игре в шахматы и многих других действиях предполагают наблюдение и делание пред­положений относительно внешнего мира. Но эти предполо­жения так и понимаются как предположения. Когда игрок в шахматы продумывает несколько ходов вперед, он делает ряд предположений об умственных процессах противника, как бы говоря: «Если бы я был им, я сделал бы то-то и то-тож Но он понимает, что делает предположения, которые не обязатель­но будут соответствовать тому, что руководит поведением его противника, и он знает, что это его собственные предполо­жения.

В отличие от этого, скованная сексуальными запретами женщина, которая жалуется на то, что все к ней пристают, или холодный, отчужденный, высокомерный мужчина, об­виняющий людей в том, что они враждебно к нему относят­ся, — примеры невротической проекции. В этих случаях люди делают предположения, основанные на собственной фантазии, не сознавая, что это только лишь предположения. Кроме того они не сознают происхождения собственных предположений.

Художественное творчество также требует каких-то пред­положений и проекций. Писатель часто буквально проецирует себя в своих героев, становится ими в то время, как он о них пишет. Но, в отличие от проецирующего невротика, он при этом не теряет представлений о самом себе. Он знает, где кон­чается он сам и начинаются его герои, хотя бы даже в процес­се самого творчества он и терял чувство границы и становил­ся кем-то другим.

Невротик использует механизм проекции не только по от­ношению к внешнему миру; он пользуется им и по отноше­нию к себе самому. Он отчуждает от себя не только собствен­ные импульсы, но и части себя, в которых возникают эти импульсы. Он наделяет их объективным, так сказать, суще­ствованием, что может сделать их ответственными за его труд­ности и помочь ему игнорировать тот факт, что это части его самого. Вместо активного отношения к событиям собствен­ной жизни, проецирующий субъект становится пассивным объектом, жертвой обстоятельств.

Когда наш хорист жалуется на свой мочевой пузырь, при­чиняющий ему неприятности, — это прекрасный пример про­екции. Здесь поднимает голову безобразное «оно», и наш ге­рой оказывается чуть ли не жертвой собственного мочевого пузыря. «Это просто-таки происходит со мной; я должен выно-

сить это,* — говорит он. Мы оказываемся свидетелями возникновения маленького фрагмента паранойи. Как интроек-тору можно было бы задать вопрос, кто говорит, и ответом будет — «они», так проектору следует напомнить: «Это твой собственный мочевой пузырь, это ты испытываешь потреб­ность в уринации>. — Когда проектор говорит «оно» или «они», он, как правило» имеет в виду «я*.

Таким образом, в проекции мы сдвигаем границу между собой и остальным миром немного «в свою пользу*, что дает нам возможность снимать с себя ответственность, отрицая при­надлежность себе тех аспектов личности, с которыми нам труд­но примириться, которые кажутся нам непривлекательными или оскорбительными.

К тому же, как правило, проекция является следствием того, что наши интроекты вызывают в нас чувство отчуждения и презрения к себе, Поскольку наш хорист интроецировал пред­ставления о том, что хорошие манеры более важны, чем удов­летворение насущных личных нужд, поскольку он интроеци­ровал убеждение, что следует «выносить все это, улыбаясь», он вынужден проецировать или даже изгонять из себя те им­пульсы, которые противоречат его внешней деятельности. Это не он испытывает потребность в уринации; он хороший маль­чик, он хочет оставаться с группой и продолжать петь. Урина­ции требует этот противный, непослушный мочевой пузырь, который как назло оказался в нем, который он считает как бы «интроектом» — чуждым элементом, насильно внедрен­ным в него против его воли.

Проецирующий невротик, как и интроектор, неспособен различать грани собственной целостной личности, которые действительно принадлежат ему самому, и то, что навязано ему извне. Он рассматривает свои интроекты как себя самого, а те части себя, от которых он хотел бы избавиться, он рас­сматривает как непереваренные и несъедобные интроекты. Посредством проецирования он надеется освободить себя от воображаемых «интроектов», которые в действительности яв­ляются вовсе не интроектами, а аспектами его самого.

Интроецирующая личность, являющаяся полем битвы между воюющими между собой неассимилированными идея­ми, получает себе параллель в виде проецирующей личности, которая делает мир ареной битвы своих личных конфликтов. Чрезмерно осторожный, мнительный человек, который го­ворит вам, что хотел бы иметь друзей, хотел бы быть люби-

мым, но в то же время добавляет, что «никому нельзя верить, все только и ждут, как бы ухватить у вас что-нибудь», — ти­пичный пример проекции.

Слияние (confluence)

Когда индивид вообще не чувствует границы между собой и средой, когда он полагает, что он и среда — одно, он находится в слиянии с ней. Части и целое оказываются неразличимыми.

Новорожденные дети живут в слиянии; они не различают внутреннее и внешнее, себя и других. В моменты экстаза или крайней концентрации взрослые люди также чувствуют себя в слиянии с окружающим. Ритуал требует такого чувства сли­яния, в котором границы исчезают, и индивид чувствует себя в максимальной степени собой благодаря тому, что он столь интенсивно отождествлен с группой. То, что ритуал вызывает столь экзальтированные чувства и интенсивные переживания, отчасти объясняется именно тем, что обычно мы чувствуем границу между собой и другими очень отчетливо, и ее вре­менное растворение производит на нас очень сильное воз­действие.

Но если это чувство глубокой идентификации явля­ется хроническим, и индивид неспособен видеть различие между собой и остальным миром, он психологически болен: он потерял чувство себя,

Человек, находящийся в состоянии патологического сли­яния, не знает, что такое он и что такое другие. Он не знает, где кончается он сам и где начинаются другие. Не сознавая границу между собой и другими, он не способен на контакт с ними, но также не может и отделиться от них. Он не способен даже на контакт с самим собой.

Мы состоим из миллионов клеток. Если бы они находи­лись в слиянии, мы были бы амебообразной массой, и не была бы возможна никакая организация. В действительности же клетки отделены друг от друга проницаемыми при опре­деленных условиях мембранами, и эти мембраны являются местом контакта, различения того, что «принимается^, и того, что «отвергается». Если бы составные части нашего организ­ма, которые не только являются частями целостного челове­ческого существа, но выполняют также и определенные соб­ственные функции,, соединились вместе и поддерживались в состоянии патологического слияния, ни одна из них не могла бы выполнять свои функции правильно.

Возьмем в качестве примера хроническое запрещение. Пред­положим, что в каких-то случаях вам хотелось плакать, но вы не разрешали себе этого, произвольно сокращая мышцы диаф­рагмы. Предположим также, что этот паттерн поведения, пер­воначально возникший как сознательное усилие предотвратить плач, становится привычным и несознаваемым. Дыхание и желание плакать каким-то образом смешиваются, сливаются друг с другом. Тогда вы затрудняете себе обе деятельности — способность свободно дышать и способность плакать* Неспо­собные к рыданию, вы никогда не выразите свое горе и не проработаете его. Возможно, через некоторое время вы даже забудете о том, что вас огорчило. Потребность в рыдании и служащее защитой от ее выражения сокращение диафрагмы образуют устойчивую линию действия и противодействия; это состояние длится постоянно и изолируется от остальной лич­ности.

Человек, находящийся в патологическом слиянии, свя­зывает свои потребности, эмоции и действия в один тугой узел, и уже не сознает, что он хочет делать и как он сам себе не дает этого делать. Такое патологическое слияние лежит в основе многих так называемых психосоматических заболева­ний. Смешение плача и дыхания^ которое мы упоминали, может вести к астме, если продолжается достаточно долго*

Патологическое слияние имеет также серьезные соци­альные последствия. В слиянии человек требует сходства и от­казывается терпеть какие бы то ни было различия. Мы часто видим это у родителей, которые считают детей продолжени­ем себя. Такие родители отказываются признавать, что дети не могут не отличаться от них хотя бы в каких-то отношениях. И если дети не поддерживают слияния и не отождествляются с требованиями родителей, их ожидает отвержение и отъеди­нение: «Я не буду любить такого отвратительного ребенка!».

Если бы члены ООН ценили или хотя бы уважали разли­чия между нациями, которые составляют Организацию, кон­такт между ними был бы лучше, и это дало бы больше шан­сов справиться с проблемами, которые беспокоят мир. Но поскольку различия не уважаются, поскольку каждая нация требует, чтобы другие разделяли ее взгляды во всех мелочах, продолжаются конфликт и затруднения. Если различия не це­нят, их начинают преследовать. Требование согласия звучит подобно утверждению: «Если ты не будешь моим другом, я проломлю тебе череп!»,

Утверждение нашего бедняги-хориста: «Мы хотим продол­жать*, — когда на самом деле продолжать хотели бы они, а не он {ему-то хочется выйти в туалет), — это утверждение слия­ния. Он не умеет отличить себя от остальной группы* Когда человек, находящийся в патологическом слиянии, говорит «мы», невозможно выяснить, о ком он говорит: о себе или об остальном мире. Он совершенно потерял чувство границы.

Ретрофлексия

Четвертый невротический механизм может быть назван рет­рофлексией, что буквально означает «оборачивание в проти­воположную сторону». Ретрофлектор умеет проводить грани­цу между собой и средой и проводит ее вполне четко, — только проводит он ее точно посередине себя самого,

Интроектор поступает так, как хотят от него другие, проек­тор делает другим то, в чем обвиняет их по отношению к себе, человек в патологическом слиянии не знает, кто кому что делает, а ретрофлектор делает себе то, что хотел бы сде­лать другим.

При ретрофлектированном поведении человек обращает­ся с собой так, как первоначально он намеревался обращать­ся с другими людьми или объектами. Он перестает направлять свою энергию вовне, чтобы произвести в окружающем изме­нения, которые удовлетворили бы его потребности; вместо этого он направляет свою активность внутрь и делает объектом своих воздействий не среду, а себя самого. В той мере, в какой он это делает, он разделяет свою личность на две части — действующую и испытывающую воздействие. Он буквально ста­новится своим собственным худшим врагом*

Разумеется, ни один человек не может жить, постоянно давая ход каждому своему импульсу; по крайней мере некото­рые из них необходимо сдерживать. Но произвольное останав-ливание деструктивных импульсов при понимании их дест-руктивности — это нечто совершенно иное, нежели обращение их на самого себя.

Представьте себе измотанную женщину в конце тяжелого, дня, в течение которого стиральная машина вышла из строя и порвала одежду, пятилетний сын в ярости изрисовал крас­ным фломастером все обои в гостиной, мастер, который дол­жен был починить вытяжную трубу, не появился, а муж при­шел к обеду на час позже, чем она ждала. Ее настроение может

быть поистине убийственным; вряд ли было бы разумно вы­разить это состояние, прикончив сына или мужа, но столь же глупо было бы перерезать горло себе самой.

Как проявляется механизм ретрофлексии? Интроекция проявляется в использовании местоимения «я&, когда реаль­но имеются в виду «они»; проекция проявляется в использо­вании местоимений «оно» или «они*? когда реально имеется в виду «я»; слияние проявляется в использовании местоиме­ния «мы*, когда реальное значение неизвестно; ретрофлек­сия проявляется в использовании рефлективного местоиме­ния «самому себе» или «самого себя». ,

Ретрофлектор говорит: «Я стыжусь самого себя» — или: «Мне нужно заставить себя сделать эту работу».

— Он делает почти бесконечный ряд утверждений такого рода, и вес они основаны на удивительном представлении, что «сам» и «себя» — два разных человека. Наш незадачливый хорист говорит: «Я должен контролировать себя&.

Конфликт между собой и другим, лежащий в основе нев­роза, проявляется в крайней путанице относительно самого себя. Для невротика «я» может быть зверем или ангелом, но никогда не «мной самим».

Описывая развитие личности, Фрейд внес определенный вклад в эту путаницу. Он различал Эго («я»), Ид (органичес­кие влечения) и Супер-эго (совесть), и описывал психичес­кую жизнь индивида как постоянный конфликт между ними, неразрывное объятие, в котором человек борется сам с собой до самой смерти, Ретрофлектор, по-видимому, живет в соот­ветствии с фрейдовским представлением о человеке.

Но давайте на минуту остановимся и рассмотрим, что такое в действительности Супер-эго. Если Супер-эго не яв­ляется частью самости, или «я», или Эго, оно должно быть набором интроектов — неассимилированных установок и отношений, навязанных индивиду его средой. Фрейд гово­рит, что интроекция обеспечивает процесс морального раз­вития. Например, ребенок интроецирует «хорошие» образы родителей и делает их своими эго-идеалами. В таком случае Эго также становится набором интроектов. Но исследование невротиков постоянно показывает, что проблемы вызыва­ются отождествлением ребенка не с «хорошими», а с «пло­хими» родителями,

Установки и этику «хороших» родителей ребенок не ин-троецмрует, он их ассимилирует. Он может не осознавать этого в сложных терминах психиатрического языка, но в действи­тельности те установки, которые определяют удовлетворяю­щее его поведение родителей, он переводит в понятные ему представления, приводит их, так сказать, к общему зкаме-натслю и ассимилирует в такой форме, в какой он может их применять. Он не может таким же образом обойтись с «дур-ными» установками родителей. У него нет средств справить­ся с ними, и нет даже изначального желания делать это, так что ему приходится принять их в качестве непереваренных интроектов.

Здесь и начинаются проблемы. Личность теперь состоит не из Эго и Супер-эго, а из «я& и <ше-я», из себя и образа себя, и человек оказывается в состоянии такого замешательства, что не способен отличить одно от другого.

Это замешательство в отождествлениях фактически и есть невроз. Выражается ли он первоначально в использовании ме­ханизма интроекции или проекции, ретрофлексии или слия­ния, его главный признак — дезинтеграция личности и от­сутствие координации между мыслью и действием.

Терапия призвана исправить ложные отождествления. Если невроз создается «дурными» отождествлениями, то здоровье можно считать продуктом «хороших» отождествлений. Это, разумеется, оставляет открытым вопрос о том, какие отожде­ствления хороши, а какие плохи. Простейший и, как мне ка­жется, наиболее удовлетворительный ответ, основывающий­ся на наблюдаемой реальности, состоит в том, что «хорошие» отождествления способствуют удовлетворению индивида и его среды и достижению им своих целей, а «дурными» можно назвать те, которые препятствуют его росту и создают для него преграды, или вызывают деструктивное поведение по отношению к среде. Ведь невротик не только страдает сам+ но и наказывает своим саморазрушительным поведением всех, кто за ним ухаживает.

Следовательно, в терапии мы должны восстановить спо­собность невротика к различению. Мы должны помочь ему вновь обнаружить для себя, что является им самим, а что нет; что способствует его развитию, а что препятствует. Мы долж­ны направить его к интеграции. Мы должны помочь ему обре-

сти правильное равновесие и контактную границу между со­бой и остальным миром.

Легко сказать «будь собой»; однако невротик встречает тысячи препятствий на этом пути. Понимая теперь механиз­мы, посредством которых невротик не дает себе быть собой, мы можем заняться последовательным отодвиганием этих пре­пятствий с его пути. Именно это должно происходить в тера­пии <„>,

Раздел IV

Семья как предмет

психологического наблюдения.

Искусство семейного

консультирования

А. С. Спиваковская

[Наблюдение за взаимоотношениями

внутри семьи и процессом

воспитания ребенка]1

В мире сегодняшнего дня суще­ствует арифметика отчаяния, где все просят любви, но очень мало кто может ее дать,

Т.Харрис

Гармоничным семейным союзом следует считать тот, при котором семья превращается в открытую систему, раскры­вающую наиболее широкие возможности для творческого роста и личностного развития всех ее членов. По отношению к детям «открытый брак» дает возможность сочетания тепло­го эмоционального отношения к детям на основе постоянного созидания в ребенке уверенности в родительской любви с четко определенными правилами поведения. При таких отношениях достигается наиболее полное принятие ребенка, сохраняет­ся глубокий контакт, взаимодействие строится по диалоги­ческому принципу, а в пределах принятых семьей норм по­ведения детям предоставляется достаточный простор для личной инициативы.

Необходимо признать, что реальное воплощение таких отношений в семье — задача весьма и весьма непростая* Тср-

1 Спиваковская А.С. Как быть родителями (О психологии родительской любви). М.: Педагогика, 1986, С.47—72.

нист и неоднозначен путь к достижению семейного счастья, Сложность обретения как супружеской> так и родительской гармонии заключается в том, что каждая из действующих пси­хологических закономерностей, определяющих супружеское и родительское поведение <„.>, содержит внутреннюю конф­ликтность, противоречие. Подчас достаточно одного неболь­шого уклонения в ту или иную сторону, как по принципу круговой причинности проблемы наслаиваются одна на дру­гую, растут, как снежный ком. Именно поэтому распутать клубок семейных проблем нельзя, потянув только за одну ниточку. Необходима перестройка всего внутрисемейного ме­ханизма*

Предыдущая статья:Метод наблюдения и беседы в психологии 27 страница Следующая статья:Метод наблюдения и беседы в психологии 29 страница
page speed (0.0378 sec, direct)