Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Литература

КАБАЛЬНЫЕ ГРАМОТКИ  Просмотрен 238

 

Глава 37

СУНДУЧОК

 

По черному небу – звездная россыпь. Спит село вотчинное. Даже древний седовласый дед Зосима, обронив деревянную колотушку, прикорнул возле княжьего тына, вытянув усталые немощные ноги в дырявых лаптях. В бане, перед иконой святого Иоанна-во­ина, покровителя воров и разбойного люда, полыхает восковая свеча. Опустившись на колени, тощий взъерошенный мужичонка прикладывается устами к ико­не и истово бормочет долгую молитву:

– Во имя отца и сына святого духа, аминь. Иду я, раб божий Афанасий, в лихую дорогу. Навстречу мне сам господь Иисус Христос грядет из прекрасного рая, опи­рается золотым посохом. На правой стороне у меня – ма­терь божия, пресвятая богородица с ангелами, арханге­лами, серафимами и со всякими небесными силами. С ле­вой стороны моей – архангел Гавриил, надо мною – Михаил-архангел, сзади меня Илья-пророк на огненной колеснице. Он стреляет, очищает и дорогу мою закрывает святым духом и животворящим крестом господним. За­мок – богоматерь, Петра и Павла – ключ. Аминь!

– Кончай молитву, Афоня, – поторопил бобыля Бо­лотников.

– Сам бы помолился, Иванка. Зело помогает от вся­кой напасти. Енту молитву я от Федьки Берсеня познал. Он ее от одного разбойного деда на бумажный столбец записал да под рубахой носит в ладанке. И с той поры удачлив, сказывал, в лихом деле, – проговорил Афоня и, завернув икону в тряпицу, спрятал ее под лавку.

Прихватив с собой веревку и легкую лесенку-настенницу, вышли на улицу. Темно, хоть глаз выколи. Воз­ле приказчиковой избы сердито залаял пес, затряс желез­ной цепью.

– Пропащее дело, не выручит твоя молитва, – тихо проронил Болотников.

– Погоди чуток, Иванка. Я и не таких свирепых псов укрощал, – деловито высказал бобыль и швырнул к со­бачей конуре кусок хлеба.

Слышно было во тьме, как зачавкал, поедая горбуш­ку, пес. И снова громко залаял. Иванка безнадежно мах­нул рукой и потянул за собой Афоню. Однако бобыль удержал Болотникова. И не зря. Минут через пять пес перешел от злобного лая к тихому урчанью, а затем и во­все умолк.

– Я ему подкинул краюшку с дурманом. На травах настоял. Теперь не поднимется, – заверил молодого страдника Шмоток.

Еще накануне Афоня выведал, что приказчик Калистрат со своими челядинцами и Мокеем отъехали в Москву к князю Телятевскому. В избе осталась придурковатая Авдотья с тремя дворовыми девками.

Болотников приставил к бревенчатому срубу лесенку. Бобыль подал ему веревку, шепотом напомнил:

– Сундучок в красном углу под киотом. Может, я сам полезу?

Иванка прислонил палец к губам и осторожно начал подниматься по лесенке. Сердце забилось часто и тре­вожно. На лихое дело шел впервые. Еще на обратном пу­ти из Москвы поведал ему Афоня о Федькиной затее с кабальными грамотками. Болотников обещал помочь лесным ватажникам. Свой люд. Может, и самому в бегах когда-нибудь быть доведется. А в железной коробейке кабальные и нарядные грамотки всего мира покоятся. Все долги страдные в них записаны. Ежели будет удача – камень с селян долой. Попробуй тогда докажи, что ты на столько-то рублев кабалу на себя написал. Разве по па­мяти все долги приказчику припомнить, которые в давние годы записаны?[84]

Иванка поднялся к оконцу. Слава богу – распахнуто! Ночи стояли душные. Из горницы доносился густой с по­свистыванием храп крепко уснувшей дородной Авдотьи. Болотников еще с минуту постоял на лестнице, а за­тем полез в оконце. Свесил вниз руки, снова прислушал­ся, гибко изогнулся и мягко сполз всем телом на лавку. В горнице полумрак. Перед киотом горит, чадя дере­вянным маслом, лампадка. Иванка осмотрелся. На ле­жанке спала простоволосая Авдотья. Возле нее, по бокам и на животе пригрелись с десяток пушистых кошек.

«Девки, видимо, в нижней горнице ночуют. Пока Афонина молитва нам сопутствует», – подумал Иванка, нашарив в переднем углу железный сундучок. Обвязал его веревкой и подтащил к оконцу, а затем, с трудом сдерживая многопудовую тяжесть, спустил на землю к Афоне.

Выбираясь из оконца и глянув последний раз на хо­зяйку, уже спокойно усмехнулся. Не зря на селе, видимо, сказывают, что ленивее приказчиковой жены на Руси не сыщешь. Авдотью вместе со всей рухлядью можно вы­красть, и то ко времени не очухается. Ну и горазда спать баба!

– Ну, слава богу! – обрадованным шепотом встре­тил Иванку бобыль и, приложившись было к сундучку, изумленно ахнул. – Мне и от земли не оторвать. Почитай, поболе пяти пудов. И как ты только с ним управился. Ну и Еруслан!

 

Погрузив железную коробейку и мешок с мукой на те­легу, Иванка тронул за уздцы Гнедка и повел к Москве-реке. Отец так и не успел свезти Матвею мешок. Вот и пригодилась поездка на заимку. Чтобы Исай ничего не заподозрил, Иванка еще с вечера отпросился у отца к ста­рому бортнику. Поди, заждался дед Матвей своей муки.

Мост через реку был не разведен. Об этом позаботил­ся Афоня Шмоток. После всенощной приволок бобыль дозорному Гавриле целую ендову с вином. И тот так за­хмелел, что уже не смог из сторожки выбраться.

Перебравшись через реку, Иванка забросил поклажу еловыми лапами и взобрался на телегу. Сунул под изго­ловье самопал с кистенем и опрокинулся на спину, обвер­нув ноги вожжами. Гнедок дорогу на заимку сам знает, править и понукать его не надо.

Над лесом занималась утренняя заря. Еще час-другой, и солнечные дорожки прорвутся сквозь угрюмые вершины и засверкают изумрудами на колючих лапах. Загомонят лесные песнопевцы, забродят в чащобах медведи и лоси, кабаны и волки.

Иванка распахнул ворот домотканой рубахи, зало­жил руки под голову и задумался. Впервые такой грех на душу принял. Ежели дознается приказчик – тогда од­ним кнутом не отделаешься. За кражу кабальных и порядных грамоток князь не помилует. В вонючей яме на железном ошейнике сгноит... А грех ли за мирское дело пострадать? Князь вон как мужиков обхитрил. Не хоте­ли было селяне у боярина жита брать по такой порядной. Ух, как недовольствовали страдники. А куда денешься? Или с голоду помирай, или в новую кабалу полезай. Так и взяли жито. Теперь нелегко будет летом. Надо травы косить, и озимые жать; и перелог княжий поднимать. Маята! Намедни вон еще два мужика в бега подались.

А приказчик дюже осерчал за самовольный отъезд в Москву. Хотел батогами выпороть, да, знать, князя побо­ялся. Хорошо еще, что мельник Евстигней почему-то мол­чит, не жалобится приказчику. Мать где-то выведала, что Степанида ему на донос запрет наложила. Богатырская баба! Глаза у нее озорные. Лиха стрелецкая женка. А Евстигней – паук и крохобор наипервейший. Сказывают, что пятидесятник Мамон к нему нередко наведывается. У этого и обличье и душа звериная. Недобрый человек, злой. Зря, пожалуй, Пахом о его злодействе князю не высказал. А то бы не сносить ему головы. Он стрелу на взгорье кидал. О своей душе печется, а Захарыча норо­вит земле предать. Не бывать тому! Возвернется Мамон из лесов – повстречаюсь с ним. Пусть на Пахома больше не покушается и убирается из вотчины, куда глаза гля­дят. Двум недругам по одной тропе не ходить.

Вот и Мокейка подстать Мамону. А ведь из своих же мужиков вырос. Отец его когда-то добрым сеятелем был. Мокейка же палач-палачом. Сколько он крестьян кнутом перестегал! Подлый челядинец. Человек в железа закован, а он его кнутом бьет. До сих пор на спине кровавые полосы заметны...

На заимку добрался Иванка, когда уже над лесом поднялось солнце. Несмотря на ранний час, возле избуш­ки суетилась Матрена. Завидев молодого парня, старуш­ка всплеснула руками:

– Знать ты, Иванушка. Давно тебя не видела, соко­лик. Живы ли матушка с батюшкой?

– Покуда здравствуют. Чего не спится, Архиповна?

– Ох, беда приключилась, соколик мой. Из дуплянки рой снялся. Медведь-озорник колоду потревожил, вот бо­жий пчелки и снялись. Старик их в лесу роевней ловит.

Иванка отнес поклажу в избушку и спросил Матрену, в какую сторону кинулся бортник.

– Мудрено сказать, Иванушка. Пчела нонче по всему лесу летает. А может, и на черемушник села. За Глуха­риным бором много стоит его в цвету. Всего скорей, туда мой Матвей Семенович подался.

– Место знакомое. В прошлую зиму там с отцом ку­ницу добыли. Пойду поищу Матвея, – проговорил Болот­ников и, прихватив с собой самопал, скрылся в лесной чащобе.

 

Глава 33

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

 

Архиповна верно подсказала. Версты через две, мино­вав Глухариный бор, Иванка услышал из черемушника лай собаки и треск сухого валежника.

«Зубатка голос подает. Значит, и бортник здесь», – решил Болотников, направляясь к черемушнику.

Иванка подоспел к самому разгару пчелиного лова. Под цветущей кудрявой черемухой, задрав вверх сере­бристую бороду, стоял запыхавшийся и взмокший борт­ник Матвей с роевней в руках. Возле его ног урчала Зу­батка. Старик недовольно бранился на пса:

– Замолчишь ли ты, окаянная! Спугнешь мне пчелу.

Рой растревоженным гудящим клубком все кружился и кружился над черемухой.

Иванка, легко ступая по мягкому мху, приблизился к черемушнику и тотчас же за это поплатился. Две пчелы ткнулись о его лицо и ужалили.

А тут еще новая напасть. Зубатка, учуяв чужого че­ловека, свирепо залаяла и метнулась к Иванке.

– Стой, Зубатка! Нешто запамятовала, – едва успел выкрикнуть Болотников.

И собака, видимо, припомнив крестьянского сына, ко­торый не раз бывал на лесной заимке, разом останови­лась, незлобно тявкнула и приветливо замахала пуши­стым хвостом.

Бортник погрозил в их сторону кулаком.

Наконец, пчелиная матка облюбовала себе сучок, уселась на нем и сразу же ее облепила вся семья. Длин­ной тяжелой грушей повис рой на тонкой ветке. Матвей подставил под нее роевню и тряхнул за сучок. И весь клубок угодил в ловушку.

Старик опустился на землю и устало улыбнулся по­дошедшему Болотникову.

– Умаялся, сынок. Ладно еще матка попалась смир­ная. Вижу – и тебе от пчел досталось, родимый. Вон глаза-то заплыли как у басурмана.

– Неприветливо твои пчелы гостей встречают.

– У нас всякое случается. Пчела, как и человек, лю­бит ласку и добрую руку. У меня, вон, намедни пчелы на заимке крепонько княжьего пятидесятника Мамона по­кусали. Ну и поделом ему, ворогу! Да ты не серчай, Иванка.

У тебя душа не черная. Редко захаживаешь на заимку, вот и не обвыкли к тебе пчелы. Ступай-ка к озер­цу. Там сорви подорожник да приложи к лицу. Зело пользительная трава. А я покуда передохну.

Озерцо – недалеко от черемушника, густо заросшее хвощом и ракитником. Болотникову это место знакомо. За озерцом, версты на три тянулся кудрявый березняк с осинником, куда нередко в бабье лето наведывался Иван­ка со своими молодыми дружками за белыми и «попов­скими» груздями для зимней солонины. Груздь – царь грибной! И в посты и в праздники – почетное место ему на столе.

Иванка через густые заросли ракитника вышел к озер­цу, вступил на низкий берет, густо усыпанный диким клевером, мятликой и подорожником, наклонился, чтобы на­брать пользительной травы, да так вдруг и застыл, ткнув­шись в цветущее зеленое разнотравье.

В саженях тридцати, под ракитовым кустом замерла гибкая, статная девушка с самострелом в руках. Она в домотканом голубом сарафане с медными застежками и берестяных лапотках на ногах.

Девушка ловко и быстро вытянула стрелу из колчана, вложила в самострел, натянула тетиву.

«Ну и денек мне нонче выдался! Еще только недоста­вало от лесовицы погибнуть», – пронеслось в голове Бо­лотникова. Видимо, не зря на селе пронесся слух, что по­явилась в вотчинном бору ведьма-лесовица, которая ча­родейство ведает и каждого встречного жизни лишает.

Иванка поднялся с земли, промолвил:

– Опусти самострел. Худа тебе не желаю. Да и не велика честь в безоружного каленой стрелой кидать.

– Кто ты и зачем сюда явился? – строго спросила лесовица, тряхнув тяжелой золотистой косой, туго пере­хваченной розовой шелковой лентой.

– Обычая не знаешь, девушка. Прежде чем выспра­шивать да стрелой кидать – в гости позови, напои, накор­ми, а потом и вестей поспроси. Так уж издревне на Руси заведено, – проговорил Иванка, ведая, что хлеб-соль и разбойника смиряет.

– В лесу гостя нелегко распознать. Сюда всякий люд забредает – и с добром и лихом, – не отпуская само­стрела, холодно ответила лесовица.

В это время из черемушника раздалось:

– Эгей, Иванка! Где ты там запропастился? Айда в избу-у.

– Иду, Семеныч! – отозвался Болотников и погрозил пальцем лесовице. – Да кинь же ты свой самострел! А не то бортника позову.

И на диво молодому страднику лесовица послуша­лась. Она мягко опустила тетиву, вложила стрелу в кол­чан, вновь глянула на распухшее лицо парня и вдруг звонко рассмеялась.

Болотников недоуменно пожал плечами. Чудная ка­кая-то. Да и не ведьма она вовсе.

– Придешь к бортнику – поклонись ему в ноги, а не то стоять бы тебе здесь до всенощной, покуда праведное слово не вымолвил, – улыбаясь, проговорила девушка и, шагнув навстречу парню, добавила: – Теперь я тебя ве­даю. Из Богородского села на заимку пришел. А звать тебя – Иванка Болотников, сын Исаев.

«Видимо, и впрямь ведьма», – снова пронеслось в го­лове Иванки.

Не дождавшись крестьянского сына, к озеру вышел с роевней старик. Увидев Василису, спросил:

– Ты чего здесь, дочка?

– Тебя искала, дедушка. Да вот на озерце его по­встречала.

– И как тебя только угораздило. Завсегда ты на лю­дей попадаешь. Ох, не к добру это, Василиса, – провор­чал бортник.

– А может, и к добру, отец. Спас ты меня, Мат­вей Семеныч. Ну и строга у тебя дочка. Однако ты хитер. Намедни был у нас в гостях, а о дочке не обмолвился. Пошто таишься? – промолвил Иванка, прикладывая по­дорожник к щеке.

Возвращаясь на зимовку и держа перед собой закры­тую роевню, бортник пояснил:

– Обет Василисе дал, чтобы о ней никому ни гу-гу. И Пахому запретил о том сказывать. Беглая она. Отца с матерью приказчик Василия Шуйского загубил, а сирот­ка вот у меня оказалась. Так что не серчай, родимый.

Когда пришли в избушку, Иванка показал на по­клажу.

– Здесь в мешке мука, а в сундучке – порядные да кабальные грамотки. Федьке Берсеню твоему – гостинец.

Дед Матвей изумленно глянул на Болотникова, опу­стился на лавку и, покачивая бородой, протянул:

– Ну, парень, ты и хват! Как же ты вместо Афони экое дело справил?

Иванка обо всем рассказал. Бортник отослал Васили­су на дозорную ель, а затем отомкнул крышку на желез­ном сундучке.

– Вот куда наша нужда запрятана. Здесь где-нибудь и моя порядная грамотка лежит, – сказал старик, раз­глядывая бумажные столбцы.

Болотников опрокинул сундучок и вытряхнул грамот­ки на пол. Отыскал порядную отца, развернул и прочел вслух:

«Се я Исайка Болотников сын Парфенов даю на себя запись в том, что порядился я за господина и князя Ондрея Ондреевича Телятевского в вотчинное село Богород­ское. А взял я от князя на подмогу три рубля, две гривны да один алтын. И взял льготы на два года – на князя да­ни не давать и на изделье не ходить. А за ту подмогу и за льготу поля мне распахати, огородити, избу, хлев да мыльню срубити. И как пройдут те льготные годы, давати мне Исайке на князя оброку по рублю московскому на год, и на дело господское ходити... А не отживу я тех льготных двух годов и поле не расчищу да пойду вон, то мне подмогу отдать по сей записи приказчику княжьему. А запись писал крестьянин Исайка Болотников сын Парфенов лета 7075 ноября в 23 день».

– Надеялся Исаюшка два года просидеть, да так и пришлось ему до седых волос на княжьей земле в страд­никах ходить. Вот так и мне довелось, Иванка, – вздох­нул бортник. – Велик ли долг нонче у Исая?

– Велик. Около десяти рублев. Теперь вовек нам с князем не рассчитаться.

– По всей вотчине так, родимый. Не вернешь былой волюшки. Одно мужику остается – либо на погост, либо княжий кнут терпеть.

– Пошто в хомуте жить, отец. Какими заклепками не замыкай коня, он все рвется на волю. Так и человек.

– Берсень, вон, от хомута избавился нонче, а все еди­но по землице-матушке тоскует. Не сладко ему в бегах со всей ватагой. Теперь, чу, в степи собрался. Нонче в его артели до двух десятков наших мужиков обитается.

– Мамон по лесу ватагу ищет. Упредить бы надо Федьку.

– О том я ведаю. Не сыскать пятидесятнику ватаги. Надежно мужики укрылись.

Иванка разыскал Матвею порядную, протянул ста­рику.

– Грамоте не горазд, родимый. Ты поищи – здесь еще одна порядная должна быть. А я покуда Федору знак дам. Воочию атаман убедится – спалим грамотки. Ох и побегает теперь приказчик. Быть грозе в селе вотчинном...

 

Глава 39

МИТРИЙ КАПУСТА

 

Как-то вскоре после сева приказчик Калистрат при­вел Семейку Назарьева к черной покосившейся избенке.

– Вот те новые хоромы. Живи с богом, сердешный.

И с тем ушел. Глянул Семейка на убогую избенку, тя­жело вздохнул и присел на завалинку. Ох, какие плохонь­кие «хоромы» достались. Венец сгнил, крыша провали­лась, а поветь и вовсе развалилась надвое.

Ютился здесь недавно княжий сторожилец Евсейка Богданов. Нужда довела Евсейку, боярщина замаяла. Сбежал темной ночью с женой и тремя сыновьями из вот­чины, не заплатив приказчику за пожилое.

В былые годы мужики из села после сева в бега не подавались. Своих трудов жалко было да и надежды на урожай после второго спаса питали. Вдруг господь бог окажет милость свою и ниспошлет сеятелю невиданного хлеба – четей по двадцать с десятины. Тогда и с князем сполна рассчитаешься, и в избе своей до следующего покрова достаток. Живи не тужи, когда хлебушек в сусеке.

А нонче все едино бегут. Изверились мужики в хлеб­ное чудо, да и приказчик все пуще лютует. Что ни год – то голодней. Вот и сошел строжилец Евсейка Богданов из вотчины.

Взял Семейка после приказчиковой «милости» топор да слюдяной фонарь с восковой свечой, спустился в под­полье и, простукав нижний прогнивший венец, решил, что проку жить в такой избенке мало. Надо новый сруб воз­водить.

Пришлось снова идти к приказчику за подмогой. Ка­листрат Егорович позволил сделать вырубку в княжьем лесу, а за эту услугу попросил мужика «малость» поко­сить для него травы в страду сенокосную. Знал Семейка, что по такой милости мужики меньше недели на приказ­чика не косили, да пришлось согласиться. Уж такова до­ля мужичья. Сколько кобылке ни прыгать, а быть в хо­муте.

Закладывал новую избу Семейка Назарьев по издрев­ле заведенному обычаю. Вначале срубил первый венец, а затем выкопал ямы стояков. Наскреб в сусеке с пол­чети жита и рассыпал его по ямам, чтобы бог дал житье доброе.

А когда над селом легла глухая ночь, Семейка принес к постройке икону Николая чудотворца, свечу восковую, четыре полных чарки с водой и четыре ломтя хлеба. Обратившись лицом к чернеющим куполам Ильи Пророка, крестьянин усердно помолился богу, трижды об­лобызал икону с угодником и, бормоча молитву, спустил в ямы чарки с водой, прикрыв их горбушками хлеба.

Теперь только оставалось узнать – счастливо ли вы­бранное место для новой избы. Проснувшись рано утром и помолившись на божницу, Семейка подошел к густо пахнувшему смолой срубленному подклету, а затем за­глянул в ямы. Обрадованно перекрестился. Слава те, осподи! Чарки на жите не сдвинулись, вода из них не выбе­жала и горбушки на месте. На сей раз бог миловал. А то, когда первую избу закладывал, одна чарка опрокинулась, и пришлось идти к старухе-чародейке, чтобы она отворожила беду. Чародейке пуд жита отвалил, а все равно, выходит, от беды не ушел. Сгорела изба через три года.

По соседству с Семейкой возводил новую избу новоподрядчик Карпушка Веденеев. Ему-то легче. Выдал при­казчик на постройку льготу в три рубля. Деньги немалые. Карпушка нанял двух плотников и теперь с утра до позд­него вечера стучит топором с деревянных дел мастерами. У Семейки еще только три обструганных нижних венца на солнышке обсыхают, а у Карпушки уже выше оконцев сруб подняли.

Хоть споро шло дело у новоподрядчика, но ходил он хмурый, с оглядкой, словно у соседа кур воровал.

– Чего смурый такой? – спросил как-то его Семейка.

Карпушка подсел к соседу, подмотал онучи, стряхнул с заплатанных портов стружку, протяжно вздохнул и вы­сказал угрюмо:

– Страшно мне, Семейка. Митрия Флегонтыча пужаюсь. Запой у него, поди, прошел, вот-вот сюда нагря­нет. А я весь в долгах, как в шелках: Капусте – шесть рублев да оброку в государеву казну три рубля и два ал­тына должен отдать. И опять же за пожилое не заплатил. Перед господином, царем и богом виноват.

– У бога милости много, он – старый чудотворец. А в долгах у нас все село ходит. Помню, в первый год на Юрьев день две полтины за мной было записано, а те­перь уже десять рублев. Экие деньги до смерти не отра­ботать. Так что кабала наша извечная, братец, – проговорил Семейка.

– Митрий-то Флегонтыч и убить может, – уныло тя­нул свое Карпушка. – Ежели он в ярь войдет, то никому не поздоровится. В прошлую осень он одного беглого мужика поймал, привел в свой терем и приказал ему долги возвернуть. А беглый – гол как сокол. Насмерть за­порол его Капуста.

– Не запорет, милок. В нашу вотчину он побоится су­нуться. Князь-то у нас, Андрей Андреевич, в стольниках подле царя ходит. Куда уж твоему Капусте с нашим боя­рином тягаться, – успокаивал хмурого новопорядчика Семейка.

 

Пожалуй, и впрямь зря оробел Карпушка Веденеев. Приказчик Калистрат Егорыч, отъезжая в Москву, в вер­стах трех от деревеньки Митрия Флегонтыча семерых челядинцев с самопалами оставил для дозору и наказал им строго-настрого:

– В княжью вотчину Капусту не впущать. А ежели Митрий вздумает силой на село ворваться – затеять сва­ру. Так князем велено.

Оружные люди согласно закивали головами и оста­лись в дозоре. Соорудили шалаши за княжьими полями и всю неделю поджидали грозного гостя. Но Капуста не появлялся.

Челядинцы засобирались было домой.

– Зря здесь торчим, братцы. Капуста бы сразу бег­лых мужиков хватился. Укатил он из деревни на царе­ву службу, а мы тут под дождем мокнем и кормимся впроголодь. Айда в княжьи хоромы. Там и тепло и харч справный подают, – уговаривал челядинцев холоп Никита Кудеяр.

– Верно, ребята. Надоело здесь денно и нощно си­деть, да и без девок тошно, – поддержал Никиту Тимоха Шалый.

Оружные люди, махнув рукой, принялись раскидывать шалаши. Но в это самое время, словно подслушав холо­пий разговор, на дороге от Подушкина показался наезд­ник, поднимая за собой клубы пыли.

Тимоха перекрестился и затряс самопалом в сторону всадника.

– Резво скачет. И кого это угораздило. А, может, кто из Москвы с недоброй вестью.

Челядинцы оставили шалаши, взмахнули на коней и принялись ждать, съехавшись на дороге.

– Капуста, братцы! – ахнул Тимоха, признав по мо­гутному телу дворянина.

Митрий Флегонтыч перед самыми холопами резко осадил коня, закричал сердито:

– Чего столпились, дьяволы? А ну, прочь с дороги!

– Укроти свой гнев, батюшка. Не велело нам ни кон­ных, ни пеших в вотчину впущать, – смиренно развел ру­ками Тимоха.

Митрий Флегонтыч одет так, словно на ратную брань собрался. На голове – шапка-мисюрка с кольчатой бармицей, на груди, поверх зипуна, берендейка с огневым зарядом, за малиновым кушаком – пистоль в два ствола, сбоку – сабля пристегнута. Лицом грозен, глаза по-раз­бойному сверкают.

– Отчего нельзя? – рявкнул Капуста.

И Тимоха промолвил, как было приказчиком нака­зано:

– Смертный мор в вотчине объявился, батюшка, по­тому пути-дороги на село всякому заказаны.

– Хитришь, холоп. На селе мои беглые мужики укры­лись. Сойди с дороги!

Оружные люди подняли самопалы, пытаясь устрашить грозного дворянина. Но не таков Митрий Капуста! Вы­хватил из-за кушака пистоль, бухнул поверх челядинцев из одного ствола, обнажил саблю, гаркнул на все поле:

– Убью, дьяволы-ы-ы!

Кони шарахнулись в стороны, а Митрий Флегонтыч, едва не полоснув саблей Тимоху, пришпорил своего ска­куна и стрелой помчал к Богородскому.

Холопы ошалело уставились ему вслед. Тимоха под­нял было самопал, но не выстрелил.

Почесывая затылок, изрек:

– Господин все же, не ведьма-лесовица, хе-хе. Не хо­чу на душу грех принимать. Ну, будет теперь шуму! Сви­реп Митрий, братцы. Словно Илья Пророк на колеснице.

Челядинцы потрусили за Капустой. А разъяренный Митрий Флегонтыч влетел в село и, едва не подмяв под коня тщедушного псаломщика Паисия, остановил разго­ряченного скакуна возле храма. Христов человек в вет­хом подряснике, обронив в лопухи плетеную коробейку с рыбой, опустился на колени, часто закрестился.

– Свят, свят! Пронеси силу нечистую. Изыди, сатава!

Всадник оглянулся на Паисия, вложил саблю в нож­ны, проронил недовольно:

– Протри глаза, отче.

Паисий пришел в себя и сердито затряс худым ку­лачком:

– Усмерть зашибить мог, нечестивец. Прокляну, кра­пивное семя!

– Прости, отче, – поостыл Митрий Флегонтыч и, спрыгнув с коня, подошел к Паисию. – Ты подле бога живешь и соврать себе не позволишь. Молви праведное слово, отче. Скажи мне – много ли беглых мужиков на селе укрывается?

Пономарь подобрал запылившуюся свежую рыбу из лопухов, прикрыл коробейку крапивным листом, молвил уклончиво:

– Отколь мне знать, сыне. Яко монах – схимник[85] в молитвах дни свои провожу. Мирские дела мне не ведомы.

– Ой, лукавишь, отче. Церковь каждому новому му­жичку рада. Всякая голова в святой книжице прописана. Чай, дары мимо рта не проносишь?

– Ступай, ступай, своей дорогой, сыне. Недосуг мне, – проговорил Паисий и засеменил к храму.

Митрий Флегонтыч снова взобрался на коня и не спе­ша, зорко поглядывая по сторонам, поехал вдоль села. Мужики должны где-нибудь здесь укрываться. Ишь чего удумали. Не живется им в деревеньке поместной, на кня­жьи земли переметнуться захотели. И царева указа не устрашились, лапотники. А государь на службу ждет. Ох, разгневается ближний царев боярин Борис Федорович, что Капуста не при деле. И с поместья теперь снова не сойти. Вначале надо крестьян на землю возвернуть. За­пустела деревенька. Одни древние старики да беззубые старухи остались. Кормиться нечем. У-у, ироды!

Капуста зло выругался и тотчас приметил знакомого мужичонку возле постройки. Вот один и попался, выходит, и другие здесь. Избу себе новую ладит, подлый!

Митрий Флегонтыч спустился с коня, выхватил из го­ленища сапога нагайку и, весь наливаясь гневом, подо­шел к беглому.

Карпушка, оседлав ногами бревно, сидел к Митрию спиной и мирно постукивал топором, старательно выру­бая паз для венца.

Капуста стеганул страдника кнутом. Карпушка вскрикнул, выронил из рук топор, съежился всем телом и повернулся к обидчику. Да так и обомлел. Вот тебе и не доберется до села! Не зря всю неделю ждал беды. Те­перь в усмерть забьет, осподи! Ты от горя, а оно тебе на­встречу.

Бухнулся Карпушка на колени, ткнулся ничком в зем­лю, покорно ожидая кнутобойства.

Спустились со сруба двое плотников с топорами. По­дошел к Капусте и Семейка Назарьев, недобро блеснув на господина глазами.

– Пошто кнутом человека увечишь? Неправедное де­ло вершишь.

– Кнут не бог, а правду сыщет. Не встревай!

Семейка насупился, широким плечом повел и топор к рыжеватой бороде вскинул.

«Ишь какие у князя мужички крамольные. Нешто с кнутом не свычны?» – пронеслось в голове Капусты. Однако второй раз Карпушку не ударил. Еще ноги протя­нет мужичонка. А с мертвого ни пожилого, ни оброка не вытянешь.

Митрий Флегонтыч приметил возле сруба веревку, поднял ее с земли и молча привязал Карпушку к конско­му седлу.

– Указывай, чертов сын, где остальные мужики пря­чутся.

Карпушка жалостливо заморгал глазами, затряс бороденкой.

– Не пытай, батюшка Митрий Флегонтыч. Уж лучше разом меня пристукни. Деньжонок у меня все едино за пожилое нету.

– Умел брать – умей и долги отдать, сатана, – стро­го произнес Капуста и тронул коня.

Карпушка качнулся всем телом и, низко опустив го­лову, потащился за наездником.

– Худо дело, братцы. Нелегко придется подушкинским мужикам, – хмуро проронил Семейка и, воткнув топор в комель бревна, добавил: – Надо Исая кликать. Мужик он разумный, может, дельный совет даст. Иначе пропадут новопорядчики.

 

 

Глава 40

БРАЖНЫЙ КОВШ

 

Исая Болотникова страдник разыскал возле двора, где он на деревянном обрубке с железной бабкой отбивал косу-горбушу кузнечным рушником. Возле него располо­жились Пахом Аверьянов и Афоня Шмоток. Захарыч месил в корыте глину, а бобыль, вытянув босые ноги под телегу, чинил хомут, без умолку рассказывая мужикам свои затейливые побасенки.

– Капуста на селе, Исай Парфеныч, – поздоровав­шись с односельчанами, зачал Семейка и поведал старожильцу о нахлынувшей беде на подушкинских крестьян.

Исай отложил в сторону косу, задумался, как всегда не спеша с ответом. Новоподрядчикам мудрено помочь. Митрий Капуста по цареву указу прав: заповедные лета на Руси. Мужик должен возле господина сидеть без вы­ходу, покуда государь Федор Иванович про Юрьев день не вспомнит. С беглым людом у господ разговор корот­кий. Вначале кнутом исполосуют, затем как должников на вечную кабалу посадят. Так и замучат, покуда вовсе ноги не протянешь. Нет, понапрасну беглые мужики в наше село подались. Уж лучше бы на вольные земли шли. У нас свои-то страдники от княжьих неправд и тягот бе­гут. За два года до трех десятков из Богородского ушли... А про Митрия Капусту на селе наслышаны. Ратник он отменный, а в земле ничего не смыслит, да и пропойца, каких свет не видел...

Болотников поднялся с кряжа и заходил вдоль по­вети.

– Ну, так что, Исай Парфеныч? – неторопливо пере­минался Семейка Назарьев.

– А вот что, мужики, – теребя бороду, заговорил, посмеиваясь, Болотников. – Митрий Капуста лютует, но и на такого лиходея есть капкан. Винцо любого зверя укрощает. Выручай, Афоня.

– Чего прикажешь, Исаюшка? – закинув хомут под телегу, встрепенулся бобыль.

– Поскоморошничать тебе малость придется. А ну, пойдем в избу.

 

Возле одной захудалой избушки Митрий Флегонтыч увидел взъерошенного мужичонку, который лихо отпля­сывал вокруг телеги и весело напевал:

– Ходи изба, ходи печь,

Хозяину негде лечь!

Заметив на телеге пузатую ендову и бражный ковш, Капуста остановил коня, окликнул загулявшегося пи­туха:

– Чего село булгачишь?

– Загорелась душа до винного ковша, батюшка. От­кушай со мной, милок. Наливочка у меня добрая, – по­шатываясь, заплетающимся языком приветливо проговорил Афоня.

Митрий Флегонтыч покосился на привязанного Карпушку и хотел было уже проехать мимо искушения. Но Афоня нацедил в ковш вина и так смачно крякнул, что Капуста не устоял и сошел с лошади.

– Что за праздник, братец?

– И-ех, батюшка. Сколько дней у бога в году, столь­ко святых в раю, а мы, грешные, их празднуем.

Митрий Флегонтыч подошел к телеге, и Шмоток угод­ливо протянул ему ковш.

– Пей досуха, чтоб не болело брюхо, батюшка.

– И впрямь, братец. Рада бы душа посту, да тело бунтует.

– Истину сказываешь, голуба. Не пить, так и на све­те не жить, – ворковал Афоня и снова ударился в пляс, озорно выкрикивая:

– Ходи в кабак, вино пей, нищих бей, будешь архирей!

Капуста гулко захохотал. Экий лихой мужичонка – плясать горазд и на язычок востер. Митрий Флегонтыч потянулся ко второму ковшу. Афоня протянул ему ядре­ный огурец из миски.

– Где огурцы, тут и пьяница, голуба.

– Но, но! Меру знай у меня, братец. Не мужика – дворянина честишь, – погрозил бобылю кулачищем Ка­пуста.

«Ну, слава богу. Дело сделано. После второго ковша Митрию не устоять. Дурману в ендову многонько под­лил», – довольно подумал бобыль.

– Бог любит троицу, – деловито проронил Митрий Флегонтыч, нацеживая из ендовы третий ковш.

– Испей, испей, батюшка. Сделай милость да вот блинком закуси. Правда, не обессудь: на худом жите да на воде он замешан. Ну да блин – не клин, брюха не расколет, – усердствовал Афоня.

После очередного ковша Капуста качнулся возле те­леги и, слабея, забурчал в бороду:

– Однако пьянею я, братец. Вовек такого крепкого винца не пивал, голова пошла кругом...

– Да разве ты пьян, батюшка? На ногах, как Еруслан, крепко держишься, государь мой.

Выслушав хвалебную речь, Митрий Флегонтыч хватил на диво бобылю еще один ковш и сразу же повалился под телегу.

Развязывая Карпушку, Шмоток изумленно ахал:

– На Руси таких питухов не сыщешь. В мой ковш добрых десять чарок входит. Ну и ну!

А за плетнем столпились крестьяне. Пахом Аверьянов схватился за живот и, давясь от смеха, произнес:

– Много я в Диком поле мужиков перевидал. Народ все бедовый, отчаянный. И каждому завируху сказать – что под лапоть плюнуть. У казака и сабля и слово острое. Но ты, Афанасий, мне в диковинку. Отколь в твоей козли­ной бороде мудреные слова берутся? Говоришь, ровно в стену горохом сыплешь.

– Рот не ворота, запором не запрешь. А без языка и колокол нем, – посмеиваясь, ответил Афоня.

К Карпушке подошел Исай Болотников, положил ру­ку на плечо, вздохнул участливо и проговорил:

– Не робей, брат. Собирай своих мужиков и в лесу покуда укроетесь. Там вас Капуста не сыщет.

– Ох, ты господи, горюшко наше. Куда же нам с ре­бятенками? – угрюмо вымолвил Карпушка.

– Ребятишки пущай здесь на селе останутся. При­смотрим за ними, не дадим пропасть. А когда господин ваш из вотчины уберется – знак подадим. Идите с богом.

– Так-то оно так, милостивец. А ежели Митрий Фле­гонтыч сызнова возвернется? – колебался новопорядчик.

– Пожалуй, и возвернется, но здесь я так смыслю. Не сегодня-завтра должон из Москвы приказчик при­ехать. Он вас переманивал, ему и ответ держать. Девать­ся некуда: придется Калистрату и за пожилое и оброч­ные деньги дворянину вернуть. Вот Капуста и утихомирится.

– Дай бы бог, милостивец, – перекрестился Карпушка и побежал оповещать беглых мужиков.

– Поди, жаль, Исаюшка, винца-то? На Вознесенье господне чать настоечку сготовил?

– Для доброго дела вина не жалеют, – немногослов­но отозвался Болотников и не спеша побрел на свой двор. Скоро сенокос – надо косы ладить.

Возле телеги сгрудились мужики, бабы и девки, при­шедшие взглянуть на пьяного дворянина. Подъехали челядинцы с самопалами. Разузнав, в чем дело, холопы взвалили Митрия Флегонтыча на телегу и повезли назад в Подушкино.

 

Глава 41

КАБАЛУ – В ОГОНЬ

 

Ночь.

Горят яркие звезды в черном небе. Тихо внизу, дре­мотно, но над бором ветер погуливает, шелестит хвоей.

Возле избушки, обхватывая жарким пламенем смо­левые пни и сухие сучья, полыхает костер, поднимая к сонным вершинам огненные искры и густые черные клу­бы дыма.

– Обрадовал ты меня, парень. Великое дело для ва­таги сотворил. Ото всех мужиков тебе поклон низкий, – радушно обнимая Болотникова, произнес Федька Берсень.

– Ну, приступим благословясь, родимые, – вымол­вил бортник, выбрасывая из сундучка грамотки страдно­го люда.

Иванка, Федька и Василиса поднялись с земли, об­ступили костер, а Матвей, истово перекрестившись, взял в охапку столбцы, проронил:

– Полезай, кабала, в огонь. Прости, осподи, нас грешных.

Старик швырнул грамотки в костер и кряхтя опустил­ся на деревянный обрубок. Затряс бородой, ладонью гла­за заслонил от едкого дыма.

К бортнику подошел Берсень. Радостно облобызал деда, молвил весело:

– По такому случаю и пир затеять не грех. Чай, най­дется у тебя, Семеныч, медовуха?

– Вначале сундучок спрячьте, а затем и вечерять можно, – проговорил Матвей и принес Федьке заступ.

Болотников и Берсень отнесли сундучок в заросли, за­рыли в землю, забросали бурьяном и вернулись в избу.

Матрена подала на стол ендову с хмельной медову­хой, краюху хлеба, лепешки и миску душистого свежего меда.

Василиса вышла было в горницу, но ее воротил Берсень.

– Присядь с нами, Василиса. Чего гостей чураешься? В последний раз, должно, тебя вижу.

Девушка глянула на бортника. Матвей согласно кив­нул головой.

– Повечеряй с нами, дочка. И ты, старая, садись.

Бортник налил всем медовухи и Василисе чарку придвинул. Девушка вспыхнула, но чарку приняла: перечить старшим не дозволено.

Перед ужином все повернулись в правый угол к бож­нице, помолились недолго, опустились на лавки и выпили по чарке.

– Мамон на днях не наведывался? Где-то он с княжь­ей дружиной ходит. Не ведаешь? – спросил Федька, за­кусывая ржаной лепешкой.

– Да ты не тревожься, родимый. За Нелидовскими озерами он нонче стоит. Я его тропы знаю. Все ждет, ког­да вы за рыбой да дичью придете. Ночью на заимку Ма­мон не заявится. Ватаги твоей он сам побаивается. А ежели и нагрянет – собака упредит. Зубатка Мамона теперь за версту учует... Когда уходить из лесу надумал?

– Завтра, Семеныч.

– И куда, друже? – спросил Иваика.

– Вначале за Каменный пояс хотели пробираться – на земли Ермака. А нонче передумали. В Дикое поле к казакам пойдем.

– Вот то верно, друже. Живет там вольно братство. Русь велика, но вся правда в Поле сошлась, – вымолвил Болотников и поведал крестьянскому атаману многое из того, о чем ему рассказывал Пахом Аверьянов.

После выпитой чарки Василиса разрумянилась, гла­за ее заискрились живым и радостным блеском, как в былые времена, когда в родной деревеньке весело и беззаботно водила она с подружками озорные хо­роводы.

Когда Иванка заговорил, девушка робко взглянула на него, а потом еще и еще раз. Лицо у парня открытое и честное. Черные кольца волос упали на смоляную бровь, слегка прикрыв упрямую складку на лбу. Голос неторопливый, но звучный. От всей его плечистой фигу­ры и смуглого сухощавого лица веяло молодой здоровой чистотой и силой.

Девушка отвела от Иванки взгляд. Что это? Отчего так сердце бьется? Ужель от выпитой чарки, а, может, от черных Иванкиных глаз? И щеки еще больше запы­лали.

Матрена заметила ее необычное волнение, поперхну­лась и подумала сердобольно:

«Ох, неспроста лебедушка наша разрумянилась.

Вид­но, приглянулся ей соколик. Быть беде. Сведет, чего доброго, касатушку из заимки».

Иванка закончил свой рассказ, встретился с глазами Василисы – ласковыми и глубокими. Девушка низко опустила лицо и еще пуще зарделась. Повернулась к Матрене и отгородилась от парня широкой пушистой косой.

«Глаза у нее дивные, словно озерца», – пронеслось в голове Болотникова, однако продолжал с мужиками сте­пенный разговор.

– Пойдем ко мне в ватагу, Иванка. С такими молод­цами легче будет до Дикого поля добраться. Первым есаулом и верным другом моим станешь, – предложил молодому страднику Берсень.

– Спасибо тебе, друже, за привет. Нелегко нам в княжьей вотчине. Вон в твою ватагу сколько уж наших мужиков сбежало. И меня вольный Дон давно манит. Но, видно, не судьба с тобой идти. Отца жаль, тяжко ему будет без меня, – ответил Болотников.

– Ну, что ж – всякому своя дорога, молодец. Но еже­ли худо будет – приходи в степи. Добрый казак из тебя получится.

После ужина принялись укладываться на ночлег. Ва­силиса вышла на крыльцо, села на ступеньку, прижав­шись горячей щекой к витому столбцу. А мохнатый бор все гудел, навевая сладкую дрему.

Сзади скрипнула дверь. Девушка обернулась, и серд­це ее вновь дрогнуло. Залитый лунным светом, в дверях стоял Иванка – высокий, плечистый. Болотников сошел с крыльца и опустился на землю, повернувшись лицом к Василисе.

– А ведь я тебя за ведьму-лесовицу принял. Думал, что с белым светом распрощался. На селе у нас слух та­кой прошел.

– Счастье твое, что рядом дедушка оказался, – ответила Василиса, откинув за спину тяжелую косу. – Дума­ла, что ты из дружины Мамона на озеро заявился. Ху­дой он человек и помыслы его черные.

– Правда твоя, Василиса. Мне его душа ведома. Да не о нем речь... Тихо-то как в бору, привольно и ды­шится вольготно. Любо мне на заимке. А вот на селе все иное. Нелегко там сеятелям живется. Всюду горе, нужда да кнут. На душе у меня часто смутно бывает, – проговорил Болотников.

Василиса молчала. Она смотрела на Иванку, слушала его тихий, задумчивый голос и ей становилось легко и просто.

– Сама-то здесь как векуешь? Семеныч мне поведал о твоей беде. Свыклась ли, Василиса?

– Горько мне было вначале, Иванка. Хоть и бедно мы жили, но в согласии. Мать у меня веселая была. Луч­ше ее на деревне никто ни спеть, ни сплясать не мог. И отец отродясь ее не забижал. Ох, как она песни пела! В избе, помню, голод, в сусеке пусто, а матушка все равно поет, нужду песней глушит. И я от нее принорови­лась. Вот послушай, Иванка...

И Василиса, подперев лицо ладонями, запела чистым грудным голосом – раздумчиво и проникновенно:

Ты, дуброва моя, дубровушка,

Ты, дуброва моя зеленая,

Ты к чему рано зашумела.

Приклонила ты свои ветви?

Из тебя ли, из дубровушки

Мелки пташечки вон вылетали;

Одна пташечка оставалася,

Горемычная кукушечка.

Что кукует она и день и ночь.

Не на малый час перемолку нет;

Жалобу творит кукушечка

На зелетного ясного сокола;

Разорил он ее тепло гнездо,

Разогнал ее малых детушек,

Что по ельничку, по березничку,

По часту леску, по орешничку,

Что во тереме сидит девица,

Под косящетым под окошечком

Жалобу творит красна девица,

На заезжего добра молодца,

Что сманил он красну девицу

На чужую дальну сторону...

И когда над притихшим бором оборвалась задушев­ная песня, Василиса надолго замолчала, а Иванка по­думал:

«Вот она какая! Вся в этой песне – добрая и сильная».

И отчего-то тревожно и сладко защемило на сердце. Иванка подсел к Василисе, тронул ее за руку, молвил:

– Чудный голос у тебя, Василиса. Спой еще. Любо мне слушать тебя.

– Не могу я много петь, Иванка. Еще заплачу. Ма­тушка в глазах стоит... А к заимке я привыкла. Хорошие люди меня приютили.

Из сеней выглянула Матрена, клюкой стукнула, за­ворчала незлобиво:

– А ну-ка спать, полуночники. Вот-вот заря займется.

 

Глава 42

ИВАНКА И ВАСИЛИСА

 

Утром провожали Федьку. Дед Матвей снял со стены самопал и протянул Берсеню.

– Прими от меня в дорогу. Сей самопал знатный, не подведет. Я с ним по любой звериной тропе ходил без опаски.

– Вовек не забуду тебя, отец. Много ты нас выручал. Без твоей заимки худо было бы всей ватаге, – с низким поклоном ответил Федька.

Тепло попрощавшись со стариком и Иванкой, Берсень подошел к Василисе.

– Дай бог тебе счастья, Василиса. Жаль, что не рож­ден я крымским ханом, а то бы в полон к себе свел кра­су-девицу.

Федька наклонился к Василисе и крепко поцеловал ее в губы.

– Не серчай, ты мне как дочь родная. Стариков бе­реги...

Василиса смутилась, низко поклонилась Берсеню и вымолвила:

– За тебя всю жизнь буду молиться. Нашел ты мне приют среди людей добрых.

Матрена вынесла из избы икону, благословила ей крестьянского атамана, всплакнула и сунула в руки Федьки узелок.

– Здесь пользителышх кореньев я завернула. От вся­кой напасти и хвори сгодятся. Ступай с богом, соколик.

Матвей и Иванка проводили Берсеня до заветной тропы и вскоре вернулись на заимку. Бортник после это­го как-то весь сгорбился, сделался сумрачным.

– Чего приуныл, отец?

– Нескладно у нас на Руси, родимый. Федька – сея­тель добрый, ему бы по ниве с сохой да лукошком ходить. Ан нет. Согнали боярские неправды землепашца с земли­цы. Вначале, словно волк, в лесах укрывался, а теперь и вовсе из отчего края побрел. Эх ты, долюшка мужичья...

– Верно сказываешь, отец. Не дело страднику от земли отрываться. Но и под кнут боярский не следует покорно спину подставлять.

– Но как же быть, родимый?

– А я так мыслю, отец. Уж коли мужику не под силу боярские неправды терпеть, то выбирай себе две дороги. Либо в бега подавайся, либо всем миром на бояр под­нимайся.

– Это как «поднимайся», парень?

– А так, отец. Чтобы свою волю вернуть, надо кресть­ян со всей Руси собрать и тряхнуть бояр как следует.

Старик опустился на крыльцо, вздохнул.

– Нелегко это, родимый, ох как нелегко. Непривычен наш мужик гиль возводить. Не было еще такого на Руси, чтобы всем людям на господ подниматься. Вот кабы царь нам волюшку даровал.

– Царь – всей Руси голова. И волен он народу вели­кие милости дать. Да только нужды он нашей не видит. Господа государевы очи застят. Вот и выходит, что цар­ские милости через боярское решето сеются. Потому и надо всем миром по боярам ударить.

– Молод ты, Иванка. Горячая кровь в тебе бродит. Одно скажу – плетью обуха не перешибешь, в рукавич­ку ветра не изловишь.

И после этих слов бортник надолго замолчал и ушел в думы.

 

После утренней трапезы Иванка и Василиса ушли к озерцу. Послал их бортник проверить поставленные два дня назад вентера.

– Ох, неспроста Иванка в село не спешит. Пригляну­лась ему Василиса. Кабы худа не вышло, отец. Уведет соколик нашу ладушку в свою избу, – заохала Матрена.

– Не век же ей в девках сидеть, старая. Иванка – парень видный и хозяином будет справным, – ответил Матвей.

– Ужель тебе не жаль нашу сиротку горемычную? Плохо без деток жить, государь мой. Вспомни-ка своих сыновей, что светлые головушки у басурманов-ливонцев сложили.

– Не береди душу, старая. На заимке нонче неспо­койно. Не зря пятидесятник Мамон по лесам шастает. Изобидит он Василису, чего доброго. А Иванка ее в обиду ее даст.

А тем временем Болотников и Василиса шли Глухари­ным бором к озерцу. Девушка молча вела парня едва приметной тропой, поднимала зеленые ветви над головой суковатой рогулькой.

– Дозволь, Василиса, мне дорогу торить, – попросил Иванка.

– Еще заблудишься да на лесовицу набредешь, – повернувшись к Болотникову, улыбнулась Василиса. – По этой тропе короче на целую версту.

Вскоре вышли к озерцу, над которым клубился молоч­но-белый туман. Невдалеке, в березовой роще мирно вор­ковал дикий голубь, напевал веселую песенку крохотный красноперый зяблик, выводил, укрывшись на верхушке зеленой ели, свои звучные трели чернозобый рябинник.

– Красный день выдался сегодня, Василиса. Чуешь, как птицы загомонили?

– Чую, Иванка. Хорошо в лесу, привольна... А те­перь полезай в воду, тут мелко, – молвила Василиса, указав парню на скрытые камышами вентера.

Болотников скинул лапти, размотал онучи, засучил порты выше колен и полез в воду. Однако озерцо оказа­лось глубоким, и Иванка сразу же окунулся по самые плечи.

Болотников шутливо погрозил девушке кулаком.

– Грешно лукавить, Василиса! Сначала стрелой гро­зилась, теперь утопить вздумала.

Девушка весело рассмеялась, озорно метнула в Иванку ракитовую ветку.

– Лесовицы еще не то могут делать. Уж ежели в мое царство пришел, то не скоро из него и выберешься.

– А я и выбираться не хочу. Буду в твоем царстве жить, – так же смеясь, отвечал Иванка.

Болотников повернулся на спину и увидел небо – си­нее, с легкими белыми облаками. На миг закрыл глаза. Подумалось: «Вот и Василиса такая же синеокая. Слав­ная она...» И от этого на душе стало светло и радостно.

– Эгей, Иванка! Про рыбу забыл. Вынимай вентера,

– Ужель на такой глубине бортник снасти ставил?

– Дедушка теперь в воду не лазит. Вентера я сама ставила.

– А водяной тебя за ногу не схватил? Здесь омут на омуте, – продолжал посмеиваться Болотников, вытаски­вая вентер на берег. – А ты удачлива, Василиса. Глянь – полная снасть рыбы!

– Язей, карасей и налимов здесь всегда довольно. Дедушка язевую уху любит, – проговорила Василиса, подбирая трепыхавшуюся рыбу в плетенку.

Богатый улов оказался и в других вентерах. Набра­лась целая плетенка пуда на полтора. Василиса прикры­ла рыбу-свежец ракитником, сказала просто и тихо:

– Посидим, Иванка...

Болотников опустился возле девушки и близко загля­нул ей в глаза. Василиса смущенно потупилась.

– Расскажи о себе, Иванка.

– В жизни моей мало веселого, Василиса. Было нас в семье когда-то пятеро. Двое еще в малолетстве пример­ли. Остался я один у отца с матерью. Живем всегда впроголодь. Батя мой хотя и мужик работящий, но до­статка никогда в избе не было. Боярщина замаяла, об­роки княжьи давно стали не под силу. Отцу одному тя­жело приходится. Помогаю ему как могу. Мужичье де­ло известное – землю пахать, жито сеять, травы косить, хлеба жать... Все это тебе самой ведомо.

– Ну, а лада у тебя есть на селе? – залившись ру­мянцем, тихо спросила девушка.

Иванка положил руку на плечо Василисы и снова встретился с ее глазами. В резком разлете густых бро­вей, темных пушистых ресницах, тень от которых скрыва­ла синеву любопытных задумчивых глаз. Иванка увидел столько неподдельной теплоты и ласки, что он невольно задохнулся от нахлынувшего на него чувства.

– Нет у меня никакой лады, Василиса. Нет!

Чтобы скрыть наступившую неловкость и волнение, Василиса поднялась на ноги и вновь стала озорной и ве­селой.

– А ну, забирай поклажу! Рыбе пора на столе быть. Иванка, не отводя глаз от Василисы, решительно шаг­нул к девушке, взял за руки и заговорил взволнованно:

– Погоди, Василиса... Не знаю, что со мной... Кол­дунья ты. Хмельным я от тебя сделался.

Девушка сразу посерьезнела и посмотрела на Иванку долгим и пристальным взглядом, словно искала в его глазах желанного для себя ответа, а затем мягко высво­бодила руки, обвила парня за шею, доверчиво прижа­лась к нему всем телом и поцеловала в губы.

 

Глава 43

ИЗ ОДНОЙ КАБАЛЫ - В ДРУГУЮ

 

Прибыв в Богородское из стольного града, Калистрат Егорыч заспешил к княжьему управителю.

Прежде чем взойти на красное крыльцо терема, при­казчик обошел все княжьи службы: заглянул в холопий подклет, конюшню, псарню, поварню... И недовольно зака­чал бороденкой: всюду бродили по двору челядинцы слоняясь от безделья. Ох, и пообленились без княжьего присмотра. Десятка три не при деле. Управитель – чело­век тихий, набожный. Все больше в постах да молитвах время проводит, а до холопей ему и дела нет.

Возле покоев управителя, перед низкой сводчатой дверью, на широкой лавке развалился длиннющий, не­складный челядинец. Калистрат Егорыч ткнул его в бок кулаком.

– Креста на тебе нет, Тимошка. Чего средь бела дня прохлаждаешься? У себя ли управитель?

Тимоха не спеша поднялся, широко зевнул, потянулся, потер глаза.

Узнал приказчика, слегка мотнул головой.

– Почивает Ферапонт Захарыч. Всю ночь на молитве простоял. Не ведено впущать.

– Разбуди. От князя Андрея Андреевича с грамотой я прибыл.

Тимоха вошел в покои, а Калистрат Егорыч опустил­ся на лавку и забурчал сокрушенно. Ну и дела! Скоро к обедне ударят, а управитель все на пуховиках нежится.

Холоп дозволил войти в покои.

– Чего тебе, Егорыч? – позевывая, тихо вопросил управитель. Был он в длинной нательной ночной рубахе, всклокоченный, с заспанным помятым лицом.

– От князя я, Ферапонт Захарыч.

– А кой час, Егорыч?

– Должно, к обедне скоро зазвонят.

– Ох ты, господи. Вздремнулось мне седни. К молит­ве не поспею, – засуетился управитель, натягивая на се­бя суконные порты.

– Грамоту от князя привез. Указал Андрей Андре­евич половину своих холопей на ниву посадить.

– Это как же на ниву? Невдомек мне, Егорыч. Нешто челядинцу за соху браться?

– Вестимо так, батюшка. Позвать бы холопей надо.

– Ох, и недосуг мне нонче, Егорыч. Отец Лаврентий седни литургию[86] справляет по случаю начала Петрова поста. Ты уж сам распорядись, милок, а я в храм по­спешу.

– Как тебе будет угодно, Ферапонт Захарыч, – с легким поклоном вымолвил приказчик и вышел из покоев.

В узких сумеречных сенях остановился, озабоченно развел руками и вдруг наткнулся всей пятерней на что-то мягкое.

Из угла хихикнула девка:

– Ой, щекотно. Кто озорует?

– Тьфу, дьяволица! – сплюнул Калистрат Егорыч. – А ну, вылазь на свет божий.

Из темного угла вышел раскрасневшийся долговязый Тимоха. Сенная девка, задев приказчика дородным те­лом, прошмыгнула в светелку.

– Непристойные дела творишь, сердешный. Кобелей греховодных кнутом учат, чтобы уму-разуму набирались. Обскажу о том управителю. Пущай он те взгреет, – осерчал приказчик.

– Уж ты прости меня, Калистрат Егорыч, – взмолил­ся Тимоха и простодушно добавил. – Моей-то вины нет, батюшка. Шел я сенями. А девка озорная повстречалась. Ну и того...

– Не проси милости, богохульник. Быть тебе битым. А сейчас зови к моей избе холопей – Никитку Кудеяра, Икудейку Басова, Ванятку...

В своем дворе Калистрат Егорыч прочел челяди княжью грамоту, в которой говорилось, что с Тихонова дня пятнадцать кабальных челядинцев переводятся в пашенных мужиков.

«...Князю повиноваться им, как богом ведено, приказ­чика слушаться во всем и пашню пахать где укажут, и оброк им платить, чем изоброчат», – заключил при­казчик.

Челядинцы понуро склонили головы. Годами жили, а таких чудес не знали. И чего это вздумалось князю?

– Как же это, батюшка? Несподручны мы к му­жичьему делу. Не во крестьяне, а в холопы мы князю рядились, – произнес Тимоха Шалый.

– Такова княжья воля и не вам ее рушить, сердешные. Отныне будете жить под моим присмотром. А пона­чалу указал вам Андрей Андреевич, как травы подни­мутся, сено на княжью конюшню косить, опосля господ­ский хлеб на нивах жать. Уразумели, сердешные?

– Из одной кабалы в другую угодили, братцы. Не­праведно это, – хмуро высказал один из дворовых.

– Мокеюшка! Заприметь этого говоруна, сердешный. Как звать-величать прикажешь, милок?

– Никиткой Кудеяром, – угрюмо назвался холоп.

– Запомни, Мокеюшка. Ступайте покуда в подклет, ребятишки. А я подумаю, чем вас занять до сенокоса.

Холопы побрели к княжьему терему, а Калистрат Егорыч со своим верным челядинцем пошли вдоль села, поглядывая по сторонам. Навстречу попадались кресть­яне, снимали шапки, кланялись, уступая дорогу.

– Чево-то пришлых мужиков не видать. И на срубах топором не стучат. Нешто лодыря гоняют?.. Эгей, Се­мейка! Подь сюда, сердешный. Куда подевались новопорядчики?

– Ушли из села подушкинские крестьяне. Митрий Капуста намедни наведывался. Быть бы беде, да Афоня Шмоток уберег. Споил вином Митрия, а беглые в леса подались. Покуда там отсиживаются, – пояснил Се­мейка.

– Совсем, что ли, сошли? – забеспокоился приказчик. Еще бы! Сколько денег на них ухлопал. Андрей Андре­евич за такие убытки не помилует. Придется из своей кубышки князю деньги возвращать за недосмотр. Впро­сак попал с чужими мужиками.

– В бору спрятались, а ребятенки на селе оста­лись, – успокоил приказчика Семейка и, метнув угрю­мый взгляд на челядинца, зашагал прочь.

– Пошто Калистрату Егорычу не поклонился? – сер­дито крикнул ему вслед Мокей, припомнив, как отсте­гал его кнутом Семейка на княжьей ниве.

Семейка, не оглядываясь, подошел к своему срубу и взялся за топор.

– Поучить бы надо нечестивца, Калистрат Егорыч. Без поклона отошел, вновь своеволить зачал.

– Потом, потом, Мокеюшка, – рассеянно вымолвил приказчик и добавил озабоченно: – От Капусты одним винцом не отделаешься... А холопы куда глядели? Про­пустили Митьку в вотчину. Батогами, окаянных!

И впрямь после обедни вновь нагрянул из своей де­ревеньки Митрий Капуста с двумя дворовыми. Бледный, опухший, прискакал к приказчиковой избе, спрыгнул с коня и загромыхал пудовыми кулачищами в калитку.

Из оконца выглянул Мокей и тут же заспешил к Ка­листрату. Приказчик оробел. Дрожащими пальцами за­стегнул суконный кафтан, приказал:

– Прихвати с собой саблю да пистоль. В случае чего пали по супостату.

Как только Мокей открыл калитку, Митрий Флегонтыч ринулся во двор и, схватив Калистрата за ворот кафтана, свирепо закричал:

– Вор! Подавай мне мужиков, дьявол!

Мокей поспешно выхватил из-за кушака пистоль, на­двинулся на Капусту.

– Не балуй. Стрелять зачну.

Митрий Флегонтыч отшвырнул от себя приказчика и, тяжело дыша, хватаясь рукой за грудь, опустился на крыльцо.

– Без ножа зарезал, дьявол. Ко мне хитрой лисой подъехал, а крестьян к себе переманил. У-у, злыдень!

– Знать ничего не знаю, сердешный. Ехал в монастырь с дарохранительницей к настоятелю да святым мо­щам поклониться. А до твоих людей мне и дела нет. Са­ми сюда переметнулись, батюшка.

– Врешь, дьявол. На пытке у мужиков дознаюсь, по чьему наговору они в бега подались, Сыщется твоя ви­на – самолично паршивую башку срублю. А потому от­давай моих крестьян добром.

– Да ты поостынь, сердешный. Мужиков твоих я и в глаза не видел. Нет их в вотчине. На вольные земли уш­ли, сказывают. А коли не веришь – пройдись по избам, Митрий Флегонтыч.

– Опять-таки брешешь. Упрятал до поры до време­ни. Ты хитер, но и у меня башка не для одной бороды красуется. Корысть твою насквозь вижу. Подавай мужи­ков. Я последний раз сказываю! – снова закричал Ка­пуста и потянулся к сабле.

Калистрат Егорыч испуганно втянул голову в плечи, забегал глазами и бороденкой затряс.

Мокей заслонил собой приказчика и направил пистоль в грудь Капусты.

– Не замай мово господина, Капуста. Сам сгину, но и тебя лишу, – страшно выпучив глаза, хрипло проронил челядинец.

– У-у, семя воровское! – вздымая кулачищем над го­ловой, выкрикнул Митрий Флегонтыч и, громко хлопнув калиткой, вышел на улицу. Холопам сказал:

– Айда по избам да баням. Чую, здесь беглый люд прячется.

Однако своих крестьян Митрий Флегонтыч в селе так и не обнаружил. И лишь в избе Исая Болотникова едва не произошла заминка. Когда Капуста с холопами вошел в избу, Болотников и Пахом Аверьянов сидели на лавке и чинили порвавшийся бредень, а возле них шумно го­монили с десяток чумазых, полуголых ребятишек.

Митрнй Флегонтыч одному из холопов приказал про­верить конюшню и баню, а сам, пытливо взглянув на му­жиков, приступил с расспросами.

– Говорите без утайки, где моих крестьян спрятали?

Исай отложил моток дратвы с колен, поднялся с лав­ки и немногословно ответил:

– Сеятелей твоих в вотчине нет, государь.

– Куда же они подевались, старик? Правду мол­вишь – полтину отвалю.

– Русь велика. От худого житья есть где укрыться. А полтину спрячь. Не к чему это...

– Воровское семя! – зло проговорил Капуста и хлоп­нул дверью.

В избе остался дворовый лет тридцати, приземистый, светло-русый, в драной сермяге и лыковых лаптях. Подо­шел к одному мальчонке, подтолкнул его к светцу.

– Ты, Филька?

– Я, дяденька Гурьян, – улыбнувшись, отозвался малец.

– А тятенька твой Карпушка где?

Исай из-за спины холопа погрозил Фильке кулаком, но мальчонка не приметил этого и бойко выговорил:

– Тятенька вчера в избу к нам приходил. Полную шапку голубиных яиц приносил да сморчков. Эге-гей, как поснедали! А теперь тятька мой в лесу с мужиками сидит. Ух, как Капусту боится! А завтра сызнова зая­вится.

После этого селяне удрученно опустились на лавку. Все пропало. Не миновать теперь беды.

Гурьян, натянув на голову шапку, пошел к выходу. Обернулся в дверях. Дрогнула светло-каштановая боро­да в скупой улыбке.

– Не пужайтесь, православные. Нет худа без добра. Токмо сорванцов упредите, а то лишне наговорят. Так и быть умолчу. Сам-то все подумываю, как бы от Митрия сбежать. Ну, прощевайте.

Когда челядинец вышел из избы, мужики перегляну­лись и облегченно вздохнули.

– Ну, сразил ты нас, постреленок, – слегка шлепнув Фильку по затылку, промолвил Пахом Аверьянов. – Отец-то смирный, а этот ишь какой шустрый. Хорошо еще дворовый праведным оказался.

– Мир не без добрых людей, Захарыч. Холопам не сладко у Капусты живется. Ободрались, обнищали, си­дят на трапезе скудной, – проронил Болотников.

В конце села Капуста повстречался с Афоней. Бобыль поспешно скинул с головы колпак, низко поклонился и молвил весело:

– Во здравии ли, батюшка? Не угодно ли чарочку?

Узнав мужичонку, Капуста стеганул его кнутом и раз­гневанно рявкнул:

– Прочь с дороги, дьявол!

Афоня поспешно шмыгнул в избу. Схватившись рукой за обожженное плечо, проворчал:

– Замест спасибо да в рыло.

А Капуста повернул коня и сердито бубнил в бороду:

– Сей мужик – всему помеха. Споил, злыдень. До сей поры в глазах черти пляшут. Ввек экого зелья не пивал.

Подъехав к приказчикову тыну, Митрий Флегонтыч вновь загромыхал по калитке кулачищем. Из оконца вы­глянул Мокей, прогудел:

– Нету Калистрата Егорыча.

– Куда подевался твой козел паршивый?

– Не ведаю, – изрек челядинец и захлопнул оконце.

Митрий Флегонтыч выхватил из-за кушака пистоль, выпалил поверх тына и, зло чертыхаясь, поскакал в свою деревеньку. И уже по дороге решил – немедля ехать к боярину Борису Годунову, к заступнику дворянскому.

Когда Капуста умчался из села, Калистрат Егорыч, творя крестное знамение, появился на крыльце – напу­ганный и побледневший.

– Едва богу душу не отдал, Мокеюшка. Под самое оконце из пистоля супостат бухнул. Глянь – дробинки в венце застряли. Еще наезд – и на погост угодишь с эким соседом.

– Оборони бог, батюшка. Холопов, что в дозоре стоя­ли, поучить бы надо...

– Вестимо так, сердешный. За нерадивую службу – высечь батогами.

– Все сполню, батюшка. Да и сам поразомнусь, хе-хе.

Приказчик побрел в избу, темными сенями поднялся в свою горницу. Смахнул рукой дюжину кошек с лавки, опустился, задумался. Капуста – дворянин крутой, так дело не оставит. Царю будет жалобиться. Надо бы князя упредить... А мужичков надлежит из лесу возвратить. Неча им без дела сидеть. Мало ли страдной работы в вотчине! Да и порядные грамотки пора на новых кресть­ян записать.

Калистрат Егорыч кинул взгляд на сундучок под киотом да так и обомлел. Сундучка на месте не оказа­лось. Ткнул кулаком густо храпевшую Авдотью по боку. Та и ухом не повела. Тогда Калистрат Егорыч больно дернул бабу за космы. Авдотья фыркнула губами, подня­ла на супруга заспанные глаза.

– Где сундучок, Авдотья? – вскричал приказчик.

Баба потянулась, шумно зевнула, свесила ноги с лежанки.

– Чево тебе, осударь мой?

– Где, говорю, сундучок с грамотками, неразумная?

– Да под киотом, где ж ему больше быть, батюш­ка, – вымолвила Авдотья и вновь повалилась на пу­ховики.

У приказчика даже руки затряслись. Снял со стены плеть, огрел сонную бабу по широкой дебелой спине и заметался по горнице.

И вскоре вся изба ходуном заходила. По сеням и чу­ланам забегали сенные девки, по амбарам и конюшне – дворовые холопы.

Через полчаса, насмерть перепуганный приказчик, повалился перед божницей на колени и, роняя слезы в жидкую бороденку, заголосил тонко, по-бабьи:

– Пришел мой смертный час. За какие грехи меня наказуешь, осподи? Верой и правдой тебе и господину служил, живота своего не щадя...

На шум прибежал Мокей. Глянул на хозяина и ах­нул: валяется на полу Калистрат Егорыч и горькими сле­зами заливается.

– Ох, беда приключилась, Мокеюшка. Выкрали гра­мотки с мужичьей кабалой. Кинет теперь меня князь в темницу.

Челядинец растерянно заходил по горнице, глазами изумленно захлопал.

Пришел в себя приказчик не скоро. Затем битый час пытливо выспрашивал Авдотью и дворовых, но те ни­чего толком сказать не могли и лишь руками разводили.

И тогда Калистрат Егорыч приказал Мокею:

– Девок и холопей моих сведи в княжий застенок. Подвесь на дыбу и огнем пытай, покуда правду не скажут.

 

Глава 44

МАМОН

 

Вернулся Мамон в вотчину злой и недовольный. Це­лых две недели в лесах обитал, а проку мало. В послед­ний день, как отбыть в село, изловил пятидесятник ободранного заморенного мужичонку. Но тот оказался из чу­жого поместья. Один черт – привел его к приказчику, крестьяне

Предыдущая статья:ГОНЦЫ, У КРЕПОСТНОЙ СТЕНЫ Следующая статья:РАТНИКИ 1 страница
page speed (0.1378 sec, direct)