Всего на сайте:
148 тыс. 196 статей

Главная | Социология

Социология социального пространства, Пьер БУРДЬЕ  Просмотрен 76

 

В книге представлены избранные труды Пьера Бурдье, наиболее близкие и актуальные для российского читателя. Автор 35 КНИГ и нескольких сотен статей, переведенных на десятки языков, Пьер Бурдье изучал систему образования, государство, власть и политику, литературу и живопись, экономикуимасс-медиа, наукуирелигию. Отобранные для книги тексты показывают в большей мере, чем какое-либо из существующих французских изданий, все разнообразие его исследовательской проблематики. Данное издание включает в себя работы, объединенные центральной темой генезиса и структуирования социального пространства, его связи с физическим пространством, особое внимание уделяется становлению государства как пространства особого рода.

 

Перевод с французского

Общая редакция перевода Н.А.Шматко

ОТ РЕДАКТОРА

 

С Пьером Бурдьё меня свело счастливое стечение об­стоятельств. Это случилось в 1990 году, во время моей ста­жировки во Франции по только что организованной про­грамме франко-советских обменов. Молодые кандидаты наук могли участвовать в конкурсе исследовательских проектов, а победившие ехали на длительную — от шес­ти до девяти месяцев — стажировку в один из француз­ских научных центров. Мой проект, посвященный лич­ностным и надличностным структурам общественных отношений, оказался близок взглядам Пьера Бурдьё, о ко­тором я знала лишь понаслышке от своих французских знакомых — Моник де Сен Мартен и Даниэля Берто. В СССР работы Пьера Бурдьё не переводились, он не вхо­дил в университетские программы. Мой интерес к запад­ной социологии был сугубо инструментальным: в отли­чие от коллег, занимавшихся историей и критикой «бур­жуазной социологии», я обращалась лишь к тем трудам, которые можно было использовать непосредственно в изучении отечественной действительности.

Попав на стажировку в Центр Европейской социо­логии, я не сразу поняла, насколько мне повезло: прежде нужно было сориентироваться в том, кто, над чем и как работает. Все казалось занимательным и удивительным, а способы осмысления социальных реалий абсолютно от­личались от тех, которыми привыкли оперировать мы в СССР. Познакомившись с базовыми трудами Бурдьё, а затем и с ним самим, регулярно посещая его семинары, я открыла для себя совершенно новые познавательные

 

средства, именно те, которых мне так не хватало в соб­ственных исследованиях. Мне в общем был понятен кри­тический ход мысли Бурдьё в том, что касалось критики экономизма и субстантивизма, но еще ближе моей собст­венной работе оказалась его концепция габитуса. Имен­но она вошла в «резонанс» с моими собственными рас­суждениями о «социологическом индивиде» как носителе общественных отношений и о детерминирующих его ин­дивидуальных и надындивидуальных структурах. Обра­щаясь к анализу диспозиций, я в середине 1980-х интер­претировала их как «социальную форму», как субъек­тивированные общественные отношения, но при этом, конечно, не доходила до того уровня анализа, который отличает работы Бурдьё.

 

В Советском Союзе социология, используя термин О. Конта, «отпочковалась» от философии. Все серьезные социологи, претендующие на теоретические обобщения, так или иначе приводили их к уровню, соответствующе­му философскому. В негласной научной иерархии фило­софия была «благородной» наукой, тогда как социоло­гии приходилось всякий раз доказывать свою научность и автономию по отношению к философии (в аспекте тео­рии) и социальной психологии (в аспекте эксперимента). Существовал огромный разрыв между эмпирическими и теоретическими исследованиями. Первые проводились по упрощенной позитивистской модели (они и сейчас так проводятся), редко выходя за рамки массовых опросов того, что считалось «общественным сознанием». Вторые выступали в роли истолкования неких — сверхопытных и не всегда эксплицитных — социально-философских мо­делей.

Ученые, претендовавшие на статус теоретиков, край­не редко снисходили до социологического опыта, пред­почитая критическую, а по сути — филологическую — работу по комментированию и переводу западных «ис­точников».

По контрасту с этим, тексты Бурдьё поразили меня прежде всего органическим соединением теории и экспе­римента, социальной критики и социальной науки. Вна­чале мне очень не хватало простых «вещей»: дефиниций понятий, схем анализа и т. п. Требовались большие уси­лия, чтобы через анализ всего текста, всего представлен­ного исследования добраться до понимания того или ино­го концепта: элементарных формул здесь не было, но весь корпус текстов играл роль развернутого в своем исследо­вательском применении определения. Это постоянное приглашение Бурдьё думать вместе с ним, вместе с ним конструировать предмет исследования, посредством изу­чения эмпирического материала приходить к теоретичес­ким обобщениям и сейчас представляется мне выдающим­ся достижением. То, что вначале мешает или раздражает, позднее оказывается органическим подходом, позволяю­щим уйти как от поверхностных схоластических спекуля­ций, так и от натужного «погружения» в статистические таблицы, которыми так изобилует наша социология. Именно синтез, растворение теории в практике оказыва­ет самое сильное впечатление. Синтез Бурдьё заставляет думать иначе. Вся социальная действительность оказы­вается предметом социологической рефлексии. И я, и мои русские коллеги, приехавшие на стажировку во Францию, начали иначе смотреть на все, что нас окружало. Социо­логия Бурдьё изменила наше повседневное восприятие. Мы начали всерьез задумываться о применимости прин­ципов социологии Бурдьё к российской действитель­ности. Так, в начале 1990-х мое исследование становле­ния позиции «предпринимателей» в России обнаружило, что многое здесь может быть объяснено с помощью кон­цепта «капитал», хотя в данном случае мы имеем дело с его особой разновидностью — «бюрократическим» капи­талом, — которая не была описана Бурдьё.

Мои личные встречи с Бурдьё показывали, что для него самого стоял вопрос о том, насколько широко его концепция может быть генерализована. Ведь разница в истории и положении Франции и России очевидна. Ему, привыкшему оперировать тонкими различиями, было интересно знать, как могут функционировать его концеп­ты в ином контексте. Он всегда, вплоть до самых мель­чайших деталей, интересовался не только результатами исследования, но и самой российской социологической средой. Он призывал с большой осторожностью приме­нять его подход к постсоветским реалиям, а главное — не цепляться за термины, а изучать сами феномены. В свою очередь, его заботило поверхностное, «лингвистическое» усвоение концепции генетического структурализма в Рос­сии, сводящееся к необоснованному и безответственному употреблению терминов «капитал», «поле», «социальное пространство», «габитус».

Первыми серьезными читателями Бурдьё в России стали философы. Для них, традиционно занимающих до­минирующую позицию в поле гуманитарных наук, харак­терен повышенный интерес к трудам, подписанным из­вестными именами. Для поддержания престижа в своей дисциплине они должны «быть в курсе» всего самого мод­ного.

Философы в России, как правило, более активны, больше читают, больше переводят и издают, чем социоло­ги. В советское время социологи читали и зачастую даже писали с оглядкой на философов. Однако в 1990-х годах положение изменилось: социология во многом «техно-кратизировалась» и/или «коммерциализировалась», и социологи либо вовсе перестали читать, либо обратились исключительно к методической, экономической или по­литической литературе, к тому, что можно непосредствен­но применить в опросах общественного мнения, марке­тинге или менеджменте. Экономическая логика поставила социологов перед необходимостью краткосрочных про­ектов, вообще не требующих собственно научной компе­тенции.

Российские социологи оказались во многом не готовы воспринять сложную и критически направленную рефлек­сию Бурдьё, оспаривающую господство в самых разнооб­разных его формах и требующую от читателя серьезного гуманитарного образования. Обслуживая напрямую силь­ных мира сего, они мыслили скорее с позиций предприни­мателей и политиков, стремились давать советы по совер­шенствованию политического, экономического и иного управления, хотели непосредственно руководить «обу­стройством России». Помимо этого, неожиданное обилие новых идей и подходов, открывшееся с началом новой

 

эпохи, не оставляло социологам времени разобраться в «деталях». Происходило сравнительно широкое, но очень поверхностное знакомство с концепциями разного уров­ня значимости, от классиков до второстепенных компи­ляторов. Результатом этого стала «знаковая» для своего времени идея «мультипарадигмальности» социологии, в действительности скрывавшая растерянность постсовет­ского социолога перед западным разнообразием и «изо­билием», его неизбывную вторичность и непрекраща­ющееся дурное ученичество. Наконец, «отцы-основатели» советской социологии, выросшие на Т. Парсонсе и Р. Мер-тоне, отторгали все новое и непревычное, что предлагал генетический структурализм. Впрочем, это не помешало им воспользоваться разрозненными, вырванными из кон­текста идеями Бурдьё. Так, концепция капитала была подхвачена Т. И. Заславской, но при этом утратила даже ссылки на первоисточник и трансформировалась в раз­личные «потенциалы»... Здесь необходимо отметить роль, которую сыграл в восприятии Бурдьё другой видный французский социолог — Ален Турэн. Он приезжал в Рос­сию в начале 1990-х годов для совместного исследования, посвященного интервенции в общественныедвижения, в частности экологические и шахтерские. (Тогда было мод­но «стучать касками» в поддержку радикального курса Б. н. Ельцина.) Встречаясь с руководителями социологи­ческих центров, Турэн высказал авторитетное мнение о современной французской социологии как о «социологии мандаринов», к каковым и был причислен Бурдьё.

Это од­нобокое суждение, которое неоднократно и по разным по­водам повторялось в различных аудиториях В. А. Ядо-вым, способствовало отчужденному восприятию и самого Бурдьё, и его работ как чего-то факультативного, избы­точного для «нормальной» науки. Добавим к сказанно­му, что концепция Бурдьё противоречила тому неолибе­ральному консенсусу, который начал было складываться в отечественной социальной науке. Его работам свой­ственны обостренное чувство социального, критика, на­правленная против любых способов и механизмов гос­подства: политического, экономического, культурного.

 

Он стремился не просто познать и объяснить социальную действительность, но воздействовать на нее, изменить ее с помощью «интеллектуальных орудий», которые, как он считал, дает структурно-генетический социоанализ.

Можно сказать, что перелом в восприятии Бурдьё со стороны российских социологов наметился лишь к 2001 го­ду, когда количество его переводов на русский язык пере­шло в качество и его концепция стала по-настоящему ока­зывать влияние, в том числе и на социологическое обра­зование. В 2001 году началась подготовка визита Пьера Бурдьё в Москву, который бы не ограничивался формаль­ными лекциями и абстрактными «вопросами-ответами». Он очень хотел приехать в Россию, ориентируясь на се­рьезную дискуссию со всеми заинтересованными иссле­дователями. К сожалению, его кончина не дала сбыть­ся этим планам. К 2001 году относится и начало работы над настоящей книгой, озаглавленной «Социальное про­странство».

 

 

«Социальное пространство» — центральный термин Пьра Бурдьё, с самого начала задающий определенную — топологическую — перспективу структурно-генетическо­го исследования. Подданным названием мы хотели объе­динить принципиально важные для понимания генетиче­ского структурализма работы. Формирование «истинно­го научного интернационализма», считал П. Бурдьё, не может происходить без специальных усилий: «Будь то область культуры или какая-то другая область, я не верю в laisser-faire <...> В международных обменах логика laisser-faireчасто приводит к тому, что начинает цирку­лировать самое плохое, а самое хорошее не может войти в оборот». В этой связи было важно отобрать для русского издания именно те сочинения, которые могут восприни­маться более или менее адекватно в отрыве от своего кон­текста и в иной социальной и научной среде. Состав этой книги обсуждался как с самим Пьером Бурдьё, так и с его коллегами из Центра Европейской социологии.

Отобранные тексты, как нам кажется, раскрывают идеи Бурдьё в большей мере, чем какое-либо из существу­ющих французских изданий. Они отражают большинство проблемных областей, интересовавших его в разные го­ды, хотя и не в хронологическом порядке. Содержание книги выстраивается в исследовательской логике: от са­мых общих принципов — к конкретному анализу отдель­ных проблем. Книга содержит как общие работы, посвя­щенные генезису государства и структуре социального пространства, так и исследования различных регионов социальной действительности: политики, экономики, культуры, науки, религии. Помимо чисто научных досто­инств она обращается к острым полемическим вопросам.

Книга состоит из двух томов. Том 1 — «Социология социального пространства» — включает десять работ разных лет, объединенных центральной темой генезиса и структурирования социального пространства, его связи с физическим пространством, причем особое внимание уде­ляется становлению государства как пространства осо­бого рода. Том 2 — «Социальное пространство: поля и практики» — содержит работы, посвященные анализу таких разнообразных областей социального простран­ства как культура, наука, экономика, религия и право.

От имени редколлегии и коллектива переводчиков хочется выразить особую благодарность Жерому Бурдьё, Патрику Шампаню, Луи Пэнто и другим сотрудникам Центра Европейской социологии за помощь в подготов­ке и переводе данного издания.

Н. А. Шматко

 

СОЦИАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО И ГЕНЕЗИС «КЛАССОВ»*

 

 

  
 
 

 

Построение теории социального пространства пред­полагает серию разрывов с марксистской теорией. Пер­вый разрыв — с тенденцией акцентировать субстанцию, т. е. реальные группы, в попытке определить их по чис­ленности, членам, границам и т. п. в ущерб отношени­ям, а также — с интеллектуалистской иллюзией, которая приводит к тому, что теоретический, сконструированный ученым класс рассматривается как реальный класс, реаль­но действующая группа людей. Далее, разрыв с экономиз­мом, который приводит к редукции социального поля как многомерного пространства к одному лишь экономичес­кому полю, к экономическим отношениям производства, тем самым устанавливая координаты социальной пози­ции. Наконец, следует порвать с объективизмом, идущим в паре с интеллектуализмом, ибо в конечном счете он при­водит к игнорированию символической борьбы, местом которой являются различные поля, а целью — сами пред­ставления о социальном мире и, в частности, об иерархии внутри каждого поля и между различными полями.

 

 

Социальное пространство

 

Прежде всего, социология представляет собой соци­альную топологию. Так, можно изобразить социальный мир в форме многомерного пространства, построенного по принципам дифференциации и распределения, сфор­мированным совокупностью действующих свойств в рас­сматриваемом социальном универсуме, т. е. свойств, спо­собных придавать его владельцу силу и власть в этом универсуме. Агенты и группы агентов определяются, та­ким образом, по их относительным позициям в этом про­странстве. Каждый из них размещен в позиции и в опре­деленные классы близких друг другу позиций (т. е. в определенной области данного пространства), и нельзя ре­ально занимать две противоположные области в про­странстве, даже если мысленно это возможно. В той мере, в какой свойства, выбранные для построения простран­ства, являются активными его свойствами, можно опи­сать это пространство как поле сил, точнее как совокуп­ность объективных отношений сил, которые навязывают­ся всем входящим в это поле и несводимы к намерениям индивидуальных агентов или же к их непосредственным

взаимодействиям.'

Действующие свойства, взятые за принцип построе­ния социального пространства, являются различными видами власти или капиталов, которые имеют хождение в различных полях. Капитал, который может существо­вать в объективированном состоянии — в форме матери­ального свойства или, как это бывает в случае культур­ного капитала, в его инкорпорированном' состоянии, что может быть гарантировано юридически, — представляет собой власть над полем (в данный момент времени). Точ­нее, власть над продуктом, в котором аккумулирован прошлый труд (в частности, власть над совокупностью средств производства), а заодно над механизмами, стре­мящимися утвердить производство определенной катего­рии благ и через это — власть над доходами и прибылью.

 

' ' Инкорпорированный — обретший носителя, тело; инте­грированный в субстрат (о свойстве). — Прим. перев.

Отдельные виды капитала, как козыри в игре, являются властью, которая определяет шансы на выигрыш в дан­ном поле (действительно, каждому полю или субполю со~ ответствует особый вид капитала, имеющий хождение в данном поле как власть или как ставка в игре). Напри­мер, объем культурного капитала (то же самое с соответ­ствующими изменениями относится к экономическому капиталу) определяет совокупные шансы на получение выигрыша во всех играх, где задействован культурный капитал и где он участвует в определении позиции в со­циальном пространстве (в той мере, в какой эта позиция зависит от успеха в культурном поле).

Таким образом, позиция данного агента в социаль­ном пространстве может определяться по его позициям в различных полях, т. е. в распределении власти, активиро­ванной в каждом отдельном поле. Это, главным образом, экономический капитал в его разных видах, культурный капитал и социальный капитал, а также символический капитал, обычно называемый престижем, репутацией, именем и т. п. Именно в этой форме все другие виды ка­питалов воспринимаются и признаются как легитимные. Можно построить упрощенную модель социального поля в его ансамбле, вообразив для каждого агента его пози­цию во всех возможных пространствах игры (понимая при этом, что если каждое поле и имеет собственную ло­гику и собственную иерархию, то иерархия, установлен­ная между различными видами капитала, и статистиче­ская связь между имеющимися капиталовложениями устроены так, что экономическое поле стремится навя­зать свою структуру другим полям).

Социальное поле можно описать как такое многомер­ное пространство позиций, в котором любая существую­щая позиция может быть определена, исходя из много­мерной системы координат, значения которых коррели­руют с соответствующими различными переменными. Таким образом, агенты в них распределяются в первом измерении — по общему объему капитала, которым они располагают, а во втором — по сочетаниям своих капи­талов, т. е. по относительному весу различных видов ка­питала в общей совокупности собственности 2

 

Социальное пространство и генезис «классов»

 

 

Форма, которую совокупность распределения различ­ных видов капитала (инкорпорированного или материа­лизованного) принимаете каждый момент времени в каж­дом поле, будучи средством присвоения объективирован­ного продукта аккумулированного социального труда, определяет состояние отношений силы между агентами. Агенты в этом случае определяются «объективно» по их позиции в этих отношениях, институционализованной в устойчивых, признанных социально или гарантированных юридически социальных статусах. Эта форма определяет наличную или потенциальную власть в различных полях и доступность специфических прибылей, которые она дает.3

Знание позиции, занимаемой агентами в данном про­странстве, содержит в себе информацию о внутренне при­сущих им свойствах (условие) или об относительных их свойствах (позиция). Это особенно хорошо видно в слу­чае лиц, занимающих промежуточные или средние пози­ции, которые, помимо средних или медианных значений своих свойств, обязаны некоторыми своими наиболее ти­пичными характеристиками тому, что располагаются меж­ду двумя полюсами поля, в нейтральной точке простран­ства и балансируют между двумя крайними позициями.

 

Предыдущая статья:Пути и средства формирования детского коллектива Следующая статья:Классы на бумаге
page speed (0.0226 sec, direct)