Всего на сайте:
119 тыс. 927 статей

Главная | Психология

Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 1 страница  Просмотрен 62

  1. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 5 страница
  2. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 19 страница
  3. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 3 страница
  4. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 14 страница
  5. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 17 страница
  6. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 16 страница
  7. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 10 страница
  8. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 13 страница
  9. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 11 страница
  10. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 24 страница
  11. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 9 страница
  12. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 25 страница

Donald IvaIsсhed

The inner

World

Of trauma

Archetypal Defenses of the

Personal Spirit

Routledge

London and New York

Дональд

Калшед

Перевод с англ. В. Агаркова, С. Кравец

Под редакцией В. Калиненко Научная редакция Е. Щербаковой

Книга посвящена исследованию феномена травматических защитных систем психики и психотерапии людей, перенесших психическую травму. Одна из важнейших психологических пуб­ликаций последнего десятилетия, книга Дональда Калшеда со­держит новую концепцию психической травмы, синтезирующую теории различных психоаналитических направлений. Написан­ная опытным аналитическим психологом, она включает в себя богатый клинический материал и будет полезна психологам и психотерапевтам, а также всем, кому довелось соприкоснуться с травматическим опытом.

© Donald Kalsched, 1996 © В. Агарков, С. Кравец, перевод, 2001 © В. Калиненко, Е. Щербакова, предисловие, редакция, перевод авторского введения, 2001 © Академический Проект,

 

Предисловие

Книга «Внутренний мир травмы», написанная извест­ным американским психоаналитиком, преподавателем Ин­ститута К.Г. Юнга в Нью-Йорке Дональдом Калшедом,— юнгианская в лучшем смысле этого слова. В полной мере отражая особенности подхода аналитической психологии, книга свободна от характерных для некоторых авторов крайностей — ухода в любование чарующим архетипичес-ким миром и акцентирования всего внимания на мифопоэ-тической природе бессознательного. По этому поводу До­нальд Калшед активно, иногда даже с жесткой иронией, полемизирует со своими коллегами по цеху, показывая су­щественную опасность исказить реальность психического мира (в частности, увидеть только позитивную или толь­ко негативную сторону феномена травматической защиты).

Предлагая к рассмотрению обширную литературу по теме психической травмы, автор показывает, что аналити­ки самых разных направлений — последователи К.Г. Юнга, приверженцы теории объектных отношений, лаканисты и др. в своих размышлениях и анализе клинического матери­ала постоянно выходят на одни и те же феномены, в раз­ных терминах говорят об одних и тех же понятиях.

Дональд Калшед на протяжении всего своего исследо­вания феномена системы самосохранения психики удер­живает внимание читателя в поле двух фокусов: подхода аналитической психологии Юнга и его последователей и фрейдовского подхода, развитого многими школами пси­хоанализа (наиболее близка взглядам автора теория объект­ных отношений),— подчеркивая, что время принципиаль­ных расхождений различных школ психоанализа во многом осталось в прошлом и что есть веские основания для синтеза. Убедительное тому доказательство — книга, предлагаемая сейчас вниманию русского читателя. Со­шлемся здесь на мнение одного из ведущих юнгианских аналитиков Марио Якоби, так высказавшегося о книге Дональда Калшеда: «Один из самых выдающихся вкладов в практику юнгианского анализа (как и в целом психоана­лиза) за последние годы ». Нам представляется, что Дональд Калшед, вместе с наступающим новым веком уже столет-

ней психоаналитической традиции, выходит на новый уро­вень и открывает новые перспективы для преодоления ис­торически сложившихся границ и барьеров внутри этой традиции.

Нужно сказать еще об одной особенности «Внутрен­него мира травмы», характерной для аналитической психо­логии. Эту особенность точно сформулировал Джон Фри-мен в предисловии к книге «Человек и его символы»:

...[аргументы Юнга] (как и аргументы его коллег) рас­кручиваются спирально вокруг предмета подобно пти­це, облетающей дерево. Вначале у земли она видит лишь неразбериху ветвей и листьев. Постепенно, по мере того как она кружит все выше и выше, вновь открывающие­ся части дерева предстают во все большей целостности и связи с окружающим. Некоторые читатели, возмож­но, вначале сочтут подобный «спиральный» метод до­казательства неясным или даже запутывающим, но, по­лагаю, ненадолго. Это всего лишь характеристика юнговского метода, и очень скоро сам читатель почув­ствует себя вовлеченным в убедительное и глубоко зах­ватывающее путешествие (Человек и его символы. СПб.: БСК, 1996, с. 13).

Книга Дональда Калшеда полностью соответствует при­веденной характеристике с одним небольшим добавлением: читатель с самого первого «витка» (уже после прочтения Введения к книге) имеет четкую картину предмета, которая затем, по мере открытия новых ее граней, становится все более выпуклой и полной. Заканчивая читать очередную гла­ву, думаешь, что уже получено полное представление о фе­номене травматической системы самосохранения и ее теоре­тическом объяснении, но открываешь следующую главу и понимаешь, что перед тобой снова не менее яркая и важная страница.

Несколько слов о работе над русским переводом книги. Важным понятием для автора является «Daimon ». Дональд Калшед придерживается транслитерации оригинального гре-ческого слова (современное английское написание — «demon » в книге не используется), напоминая англоязычно­му читателю об ином по отношению к христианской тради­ции понятии «демона» и «демонического», не несущем од­нозначной негативной оценки. По характеру контакта с сознанием человека древнегреческий «Daimon» проявляет себя точно так же, как описанный Юнгом «дух Меркурий >>, то вредящий и заманивающий в ловушки, то — при иных

обстоятельствах — выступающий как проводник и надеж­ный помощник. Сознание оценивает эту энергию бессозна­тельного положительно или отрицательно в зависимости от меняющихся внутренних и внешних условий.

Редакторы сочли возможным не вводить новый тер­мин, как это было предложено переводчиками, и сохра­нить традиционное русское написание «демон », посколь­ку, по нашему мнению, оно соответствует широкому контексту этого понятия в русской культуре. Сошлемся только на два хрестоматийных примера — у Лермонтова и Врубеля. Таким образом, эти коннотации слова «демон » уже присутствуют в языке и имеют право на существова­ние в научном контексте.

Всеволод Калиненко Екатерина Щербакова

Москва, 4 января 2001

Вступительное слово к русскому изданию

Мне очень приятно, что русские коллеги сочли мою книгу достаточно интересной и полезной для публикации в России. Это действительно счастливая возможность для меня, поскольку отвечает моему давнишнему желанию хоть в малой степени посодействовать лучшему взаимопонима­нию между людьми в России и Америке. Движимый этим желанием, в сентябре 1988 года, в составе небольшой де­легации психотерапевтов из США, я принял участие в двух­недельном «Круизе Мира » по Волге на теплоходе «Максим Горький». Эта поездка была организована «Кросскарентс Интернешнл» из Дейтона, Огайо, совместно с «Клубом пу­тешествий» при Советском Комитете Мира. В поездке участвовали как советские, так и американские психотера­певты, работавшие с малыми группами.

Целью этой поездки было укрепление взаимопонима­ния и преодоление стереотипов (архетипических образов), которые обе стороны проецировали друг на друга через «железный занавес », который тогда еще только начинал растворяться под влиянием Перестройки. Пользуясь язы­ком предлагаемой сейчас вниманию читателей книги, мож­но сказать, что наши усилия были направлены на то, чтобы преодолеть травматические последствия «холодной войны» с ее архаическими защитными системами и отыскать «не­разрушимый личностный дух», скрытый за национальны­ми «системами самосохранения».

Я полагаю, что наши попытки имели значимые резуль­таты и что наша поездка была достаточно успешной, хотя не думаю, что я тогда в достаточной степени понимал роль ранней травмы в констеллировании этих «систем » архети-пической защиты во внутреннем мире, которые делали вне­шний мир таким небезопасным. Кроме внешней диплома­тии необходимо следовать и дипломатии внутренней. Мои усилия в последующие годы были сосредоточены на пси­хоаналитическом исследовании внутреннего мира травмы и его воздействия на межличностный мир пациента. Я наде­юсь, что мои открытия поспособствуют и лучшему осозна-ванию в области внешних дипломатических отношений.

Во время нашего «Круиза Мира» мне довелось пере­жить незабываемый опыт, который дал возможность про­чувствовать и понять на глубинном уровне коллективную травму, пережитую советскими людьми во Второй миро­вой войне, в той войне, где Россия и США объединились в борьбе с гитлеровской агрессией. На пятый день нашего путешествия мы пристали в знаменитом портовом городе Сталинграде, носящем ныне название Волгоград. Здесь аме­риканские и советские коллеги совершили паломничество к знаменитому мемориалу на возвышающемся над городом Мамаевом кургане, который венчается монументом Мате­ри-Родины, взывающей во все пределы к своим сыновьям. На этом холме суровой зимой 1942 года героическая Крас­ная Армия противостояла более 200 дней непобедимому до того нацистскому войску, сражаясь до последнего сол­дата. В этой битве погибли 900 000 русских и 1 100 000 немецких солдат, а город Сталинград был превращен в гру­ду искореженного металла и развалин, но нацисты так и не сумели войти в город, а их продвижению на восток был здесь положен конец. Единственное живое дерево, уце­левшее во время сражения в прибрежной части города, символизирует победу жизни над силами разрушения.

Когда мы вступили в открывающий мемориал большой темный проход, восходящий по спирали вверх, нас, всех чле­нов американской делегации, переполнили эмоции. Наша шумная и разговорчивая группа совершенно изменилась: в скорбном молчании проходили мы вместе с советскими кол­легами вдоль памятного списка имен погибших, вокруг Веч­ного огня, горящего в центре. В одно мгновение все стереоти­пы растаяли, и мы, американцы и советские люди, встретились на общей для всех священной основе нашей человечности и печали. Думая о чудовищных страданиях героических людей этого города, мы вместе горевали об утерянном — об ушед­ших любимых, о времени, когда мы были объединены вели­ким делом. Здесь было превзойдено непереносимое страда­ние (травма), и через все это был сохранен неразрушимый человеческий дух — этот Вечный огонь, горящий в центре любого человека, горевший в центре каждого из этих людей, собравшихся на общее братское дело защиты Отчизны.

Я знаю, что травматический опыт людей в России — бывшем Советском Союзе — не завершился, да и мы в Аме­рике, со всем нашим «материальным достатком», страдаем от некого духовного вакуума и других аспектов травмати­ческого разрушения. И тут и там — в обоих обществах —

мы видим все учащающийся распад семей, рост алкого­лизма и наркомании, разрушение служащих объединению людей общинных структур, которые давали нам чувство непрерывности и направленности. Неразрушимому чело­веческому духу на всей планете угрожает наша современ­ная индустриальная цивилизация. И все же дух выжива­ет, и, я полагаю, у нас есть основания для надежды.

Для нашей общей борьбы по преодолению последствий травмы немаловажным мне представляется помнить, что травма вызывается не только внешними событиями. Пси­хика переводит внешнюю травму в самотравмирующую внутреннюю «силу», которая сперва является защитной, но в конце концов превращается в саморазрушающую. Ког­да архетипические защиты берут верх над травмированной психикой, их благие поначалу «усилия» предохранить не­разрушимый личностный дух превращают их из «системы самосохранения » в «систему самоуничтожения ». На ниже­следующих страницах читатель найдет мое сравнение этой пролиферации" защите реакцией иммунной системы на не­которые вирусы (ВИЧ и др.), я также говорю, что защиты, однажды сформировавшиеся, «не поддаются обучению».

Сегодня я полагаю, что эти прежние мои утверждения были неверны. Архаические защиты несомненно «обучае­мы», иначе не были бы возможны изменения в ходе тера­пии ранней травмы. Жизнь людей изменяется, и травма день за днем постепенно исцеляется, по мере того, как прими­тивные защиты смягчаются и раскрываются под защитой глубинно-психотерапевтических отношений. Точнее следо­вало бы выразиться так: травматические защиты отличают­ся высокой сопротивляемостью к изменениям — особенно до того, как будет установлено доверие — и даже это со­противление следует понимать как часть естественных дей­ствий психики, направленных на самосохранение. В такой работе — психотерапии ранней травмы — как ни в какой другой, важно понимание и сострадание.

Я надеюсь, что моя небольшая книжка окажется полез­ной и будет содействовать дальнейшему изучению этого важ­ного феномена — ранней травмы и совершенствованию мето­дов ее лечения.

Donald Kalsched, Ph. D Ridge field Connecticut, January 4, 2001

* Биологический термин, означающий разрастание ткани путем новообразования клеток (здесь и далее подстрочные приме­чания принадлежат редактору).

Посвящается Робин

Благодарности

Многие люди сопровождали меня в этом калейдоско­пическом мире вечно меняющихся идей, которые приняли окончательное очертание на страницах этой книги, но са­мыми близкими и помогающими спутниками были сами мои пациенты, особенно те, чья любознательность по поводу ангельского/демонического «присутствия»,появляющего­ся на подмостках сновидений, была под стать моей. Я хочу выразить особенную благодарность тем моим пациентам, которые любезно дали мне свое согласие на использование материала их сновидений и других аспектов их терапии. Весь клинический материал, представленный в книге, взят из ре­альных случаев, однако с целью сохранения конфиденци­альности изменены данные, касающиеся личности пациен­тов, а также другие аспекты терапевтического контекста. В некоторых случаях я создавал «художественный вымы­сел », смешивая материал разных пациентов.

Кроме своих пациентов я также выражаю особую бла­годарность преподавателям факультета, персоналу и учас­тникам Программы повышения квалификации в области юнгианской теории и практики, профессиональному иссле­довательскому сообществу, спонсируемому в период с 1988 по 1995 годы Центром глубинной психологии и юнгианс-ких исследований в Катоне, штат Нью-Йорк. Я обязан вы­разить глубокую благодарность члену этой группы, моему содиректору, Сидни Маккензи, который так искусно по­могал в создании своего рода стимулирующего простран­ства, которое сделало приятной интеллектуальную рабо­ту, а также другим членам правления факультета: Элу Маттерну, Олтону Вэссону, Лорен Стэлл и Робин ван Ло-бен Зельц — за их терпение и поддержку на протяжении

многих лет, когда мои идеи созревали и «всплывали на по­верхность » нашей исследовательской группы в той или иной форме.

Мне остается выразить мою благодарность Марио Якоби из Института К.Г. Юнга в Цюрихе за поддержку моих идей, Давиду Стоунстриту из «Раутледжа» за его энергичный отклик на предварительное предложение по поводу публикации этой книги, а также Эдвине Вельхам, ответственному редактору, без чьей открытости и гибкос­ти этот проект никогда бы не был завершен. И, наконец, моя глубочайшая признательность моей жене Робин за ее понимание и поддержку, даже во время многочисленных «потерянных» выходных, которые случались на разных этапах написания и редактирования окончательного вари­анта рукописи.

Введение

Эта книга о внутреннем мире психической травмы, ка­ким этот мир открылся мне в сновидениях, фантазиях и внутренних конфликтах пациентов, проходящих психо­аналитическое лечение. Сосредотачиваясь на описании «внутреннего мира » травмы, я преследовал цель показать, каким образом психика изнутри реагирует на чрезвычай­ные жизненные обстоятельства, с которыми приходится порой сталкиваться человеку. Что происходит во внутрен­нем мире в то время, когда жизнь во внешнем мире стано­вится непереносимой? Что в действительности говорят нам сны о внутренних «объектных образах» психики? Каким именно образом эти внутренние объекты компенсируют катастрофические переживания, обусловленные «вне­шними объектами»? Какие элементы бессознательных фантазий жертв травмы создают внутренний смысл в си­туации, когда события, угрожающие жизни, всецело раз­рушают внешний смысл? И, наконец, что именно говорят нам эти структуры внутренних образов и фантазий об уди­вительных защитах, которые позволяют обеспечить вы­живание человеческого духа, когда он подвергается угро­зе со стороны сокрушительного удара психической травмы? Это только некоторые из тех вопросов, на кото­рые я попытался ответить на страницах этой книги.

Дальше я буду использовать слово «травма » для обо­значения всякого переживания, которое вызывает непере­носимые душевные страдания или тревогу у ребенка. Пе­реживание является «непереносимым » в том случае, когда обычных защитных мер психики, которые Фрейд обозна­чил как «защитный экран от стимулов », оказывается недо­статочно. Травма в таком понимании — это и острое разру­шительное переживание детского абьюза, о котором так часто упоминается в современной литературе, и «кумуля-

тивная >> травма, вызванная неудовлетворенными потребно­стями в зависимости. Такого рода неудовлетворенные по­требности, к которым относятся и состояния сильной деп-ривации, названные Винникотом «примитивными агониями », переживание которых является «немыслимым » (1963: 90), порой наносят серьезный ущерб развитию ребенка (Khan, 1963). Отличительной чертой такой травмы является пере­живание невыразимого ужаса перед угрозой растворения «связного Я» — то, что Хайнц Кохут (1977: 104) назвал «тревогой дезинтеграции >>.

Тревога дезинтеграции, угрожающая полной анниги­ляцией личности, может привести к разрушению челове­ческого духа. Такой исход должен быть предотвращен лю­бой ценой. Однако поскольку такого рода травма, как правило, имеет место в период раннего детства, когда еще не сформировано связное эго (и его защиты), в игру вступа­ет вторая линия защит, назначение которых состоит в том, чтобы «немыслимое» не было пережито. Эти защиты и их действие в бессознательных фантазиях находятся в центре внимания моего исследования. В рамках психоаналитичес­кого подхода эти защиты обозначаются как «примитивные » или «диссоциативные », например, расщепление (splitting), проективная идентификация, идеализация и обесценива­ние, трансовые состояния, переключения между множе­ственными центрами идентичности, деперсонализация, пси­хическое оцепенение (намбинг— «nambing») и т.д. Психоанализ проделал долгий путь к пониманию того, что эти примитивные защиты не только служат отличитель­ным признаком тяжелых форм психопатологии, но и явля­ются их причиной. Однако в современной литературе не получила достаточного освещения тема важнейшей роли этих защит в, так сказать, сохранении жизни индивида, чье сердце разбито травмой. Несмотря на то, что большинство авторов согласно с тем, в какой степени эти защиты явля­ются препятствием нормальной адаптации в дальнейшей жизни пациента, лишь немногие из них признали удиви­тельную природу этих защит — их жизнеохранную муд­рость или, иначе говоря, их архетипическую природу и зна­чение.

Для раскрытия этой темы мы обратимся к Юнгу и к сновидениям, но не к классической интерпретации работ Юнга и не к современному клиническому истолкованию образов снов. Вместо этого в главе 3 мы вернемся к раннему диалогу между Фрейдом и Юнгом, в котором они прилага-

ли значительные усилия для того, чтобы понять «мифопо-этические»1" образы фантазии, которые продуцируются психикой в ответ на травматическое переживание. В тече­ние этого плодотворного периода до их трагического раз­рыва, после которого каждый из них занялся разработкой своей собственной теории, Фрейд и Юнг подходили к изу­чению тайн психики с истинной непредубежденностью; и нам также следует попытаться придерживаться этой не­предубежденности, если мы хотим понять травму и ее зна­чение. В третьей главе мы последуем за их диалогом до того момента, когда пути их разошлись, и увидим, что этот диа­лог велся вокруг вопроса о понимании «демонических » и «сверхъестественных» образов в сновидениях и фантази­ях, связанных с травмой.

Если, изучая воздействие травмы на психику, мы, с одной стороны, будем уделять внимание внешним травма­тическим событиям, а с другой — сновидениям и другим продуктам спонтанной деятельности фантазии, то откро­ем замечательный мир мифопоэтических образов, состав­ляющих «внутренний мир » травмы, который вызывал не­поддельный интерес у Фрейда и у Юнга. Тем не менее интерпретации этих образов у Фрейда и Юнга не могут быть признаны вполне удовлетворительными с точки зре­ния современных клиницистов, к которым относит себя и автор. Исходя из этих соображений, на нижеследующих страницах будет изложена новая интерпретация образов фантазии, связанных с травмой, которая включает эле­менты, заимствованные как у Фрейда, так и у Юнга. Эта «новая » интерпретация в большой степени касается обра­зов снов, которые возникают сразу после того, как в жизни пациента произошло травматическое событие. Вниматель­ное изучение таких сновидений в клинических ситуациях привело нас к формулированию нашей основной гипотезы, согласно которой архаичные защиты, связанные с травмой, персонифицированы 6 архетипических демонических" *

■ Авторские примечания, помеченные цифрами, см. стр. 342—346. ** Демон (daimon) — концептуальное понятие в книге Д. Кал-шеда. Нужно подчеркнуть амбивалентность этого понятия, лаконично выраженную М. Агбуновым: «Демон — божествен­ная сила, как правило, злая, иногда — благодетельная, кото­рая молниеносно влияет на человека, на те или иные неожидан­ные мысли и поступки человека, влияет на конкретные события и его судьбу. У римлян демон назывался гением (Агбунов М. Античные мифы и легенды. Мифологический словарь. М.: МИКИС, 1994, с. 123). См. также с. 27 и предисловие.

образах. Другими словами, образы снов, связанных с трав­мой, представляют собой автопортрет архаичных за­щитных действий психики.

В клиническом материале, изложенном на страницах этой книги, читатель найдет примеры этих образов в сно­видениях современных пациентов, которые выдержали борьбу с разрушительным ударом травматического собы­тия. Мы увидим, каким именно образом, в определенные моменты работы клинициста с травмой, сновидения дают нам спонтанную картину «второй линии защит » психики, которые призваны предотвратить аннигиляцию человечес­кого духа. Создавая эти «автопортреты >> защитных дей­ствий психики, сновидения участвуют в процессе исцеле­ния, продуцируя символы аффектов и тех фрагментов личностного переживания травмы, которые иначе не мо­гут быть представлены в сознании.

Идея относительно того, что сны, должно быть, таким образом способны репрезентировать диссоциативную ак­тивность психики и удерживать ее раздробленные фраг­менты в рамках единого драматического сюжета,— отра­жает чудесный факт психической жизни, который мы слишком легко принимаем как само собой разумеющийся. Обычно сны выполняют эту работу тогда, когда некому выслушать пострадавшего. В глубинной психотерапии мы стараемся слушать.

Изучение содержания сновидений и последние кли­нические исследования показали нам, что при воздействии травмы на развивающуюся психику ребенка происходит фрагментация сознания, при этом разные «кусочки » (Юнг называл их отщепленными частями психики или комплек­сами) организуют себя в соответствии с определенными архаичными и типичными (архетипическими) паттернами, обычно диадами или сизигиями, состоящими из персони­фицированных «существ». Наиболее типичной картиной является регрессия одной части эго к инфантильному пе­риоду и, одновременно, прогрессия другой части эго, т. е. слишком быстрое взросление, которое приводит к преж­девременному становлению способности к адаптации во внешнем мире,— часто в качестве «ложного я » (Winnicot, 1960а). Вслед за этим прогрессировавшая часть личности начинает опекать другую, регрессировавшую, часть. То, что эта диадическая структура была независимо открыта кли­ницистами, которые придерживались различных теорети­ческих подходов,— факт, косвенно подтверждающий ее

архетипический базис. Мы изучим работы этих клиницис­тов в главах 5 и 6.

Регрессировавшая часть личности обычно представле­на в сновидениях в образах уязвимых, юных, невинных (ча­сто женского рода) созданий — ребенка или животного (child or animal-self), которые, как правило, прячутся или испытывают стыд. Порой эта часть бывает представлена в образе домашнего животного: котенка, щенка или птицы. Каким бы ни было конкретное воплощение этого «невин­ного», напоминающего целостное «я», по-видимому, имен­но эта часть репрезентирует ядро неразрушимого личност­ного духа — того, что древние египтяне называли «душа Ба », а алхимики — «крылатым живительным духом про­цесса трансформации», т. е. Гермесом/Меркурием. Этот дух, являясь сущностью индивидуальности (selfhood), все­гда представлял тайну и никогда не был полностью понят. Это неразрушимое ядро личности Винникотт обозначил как «Истинное Я» (Winnicott, 1960 а), а Юнг, подыскивая по­нятие, которое отражало бы его трансперсональное про­исхождение, назвал Самостью1. Повреждение этого внут­реннего ядра личности является немыслимым. Когда другие защитные механизмы не справляются со своей задачей, ар-хетипические защиты делают все возможное для того, что­бы защитить Самость, вплоть до убийства той личности, в которой заключен этот дух (самоубийства).

В то же время прогрессировавшая часть личности представлена в сновидениях образами могущественных благодетелей или злобных существ, которые защища­ют или преследуют, а иногда удерживают в пределах какого-то замкнутого пространства другую, уязвимую часть. Иногда, в своей ипостаси защитника, это добро­желательное/злобное существо имеет вид ангела или чудесного дикого животного, например, необычного коня или дельфина. Но чаще всего такая фигура является де­монической и ужасающей для сновидческого эго. В кли­ническом материале, изложенном в главах 1 и 2, мы будем исследовать случаи, в которых эта часть презентирует себя в образах дьявольских фигур; мужчины с топором, убий­цы, сумасшедшего доктора; угрожающего «облака », со­вращающего «демона обжорства » или в виде самого дья­вола. Порой злобный мучитель оборачивается другой стороной и открывает другой, более доброжелательный аспект своего существа, таким образом демонстрируя свою двойственность: защитник и преследователь в одном лице.

■——

Примеры, подтверждающие вышесказанное, можно най­ти в главе 2.

В целом, мифологизированные образы (как «прогрес­сировавшей», так и «регрессировавшей»частей «я»)состав­ляют то, что я назвал архетипической системой самосох­ранения психики. Эта система является архетипической, так как те меры, которые психика принимает по обеспече­нию самосохранения, являются архаичными и в то же вре­мя типичными, а кроме того, они появляются на более ран­них этапах развития и более примитивны, чем обычные защиты эго. В силу того, что эти защиты, по-видимому, ко­ординируются центром, находящимся в более глубоких сло­ях личности, чем эго, их называют «защитами Самости » (Stein, 1967). Мы увидим, что такое название является весь­ма подходящим, поскольку оно подчеркивает «нуминоз-ный »3, устрашающий характер этих «мифопоэтических » структур. Злобная фигура, представляющая одну из час­тей системы самосохранения, соответствует образу того, что Юнг назвал темной стороной амбивалентной Само­сти. Исследуя то, как эти образы проявляются в сновиде­ниях, реакциях переноса и мифах, мы увидим, что исходная концепция Самости Юнга (как центрального управляющего и руководящего принципа бессознательной части души) тре­бует пересмотра в свете представлений о тяжелой психи­ческой травме.

Система самосохранения наделена как функцией са­морегуляции, так и функцией медиатора между внутрен­ним и внешним миром; обычно, при нормальных условиях, эти функции представлены эго. Здесь-то и возникает про­блема. Если травматическая защита однажды возникла, все отношения с внешним миром переходят в ведение системы самосохранения. То, чему предполагалось быть защитой против дальнейшей или повторной травматизации, стано­вится основным камнем преткновения, сопротивлением для любых спонтанных проявлений «я », направленных во вне­шний мир. Личность выживает, но не может жить творчес­ки: ее креативность блокирована. Становится необходимой психотерапия.

Однако психотерапия пациентов, перенесших раннюю травму, является непростым делом как для пациента, так и для терапевта. Сопротивление, возводимое системой само­сохранения в процессе психотерапии пациентов, перенес­ших травму,— поистине легендарно. Еще в 1920 году Фрейд был потрясен тем, с какой интенсивностью «демоническая »

сила некоторых пациентов оказывала сопротивление из­менениям, делая обычную работу в анализе невозможной (Freud 1920b: 35). Пессимизм Фрейда по отношению к этим явлениям «навязчивого повторения » патологических пат­тернов зашел так далеко, что он был склонен усматривать источник этих феноменов в инстинктивном стремлении всего живого к смерти (Freud 1920b: 38-41). Впоследствии кли­ницисты, работавшие с жертвами травмы или абьюза, лег­ко распознавали «демонические » фигуры или силы, о ко­торых упоминал Фрейд. Так, Фэйрберн (Fairbairn, 1981) назвал их «Внутренним вредителем », а Гантрип (Guntrip, 1969) — «антилибидознымэго», атакующим «либидозное эго». Мелани Кляйн (Klein, 1934) исследовала детские фан­тазии жестокой, атакующей, «плохой груди». Юнг (1951) говорил о «негативном Анимусе >>, и совсем недавно Джеф­ри Сейнфилд (Seinfild, 1990) в своей работе представил внутреннюю структуру, которую он назвал «Плохой объект».

Предыдущая статья:Конец путешествия Следующая статья:Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа - 2 страница
page speed (0.0404 sec, direct)