Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Философия

Глава тридцать пятая 4 страница  Просмотрен 93

—Здесь мне очень нравится, — ответил Сайхун, изо всех сил стараясь быть вежливым и не обращать внимания на долетавшие до него клубы сигар­ного дыма.

—Эй, твоя тетя Джин перенесла бог знает что, стараясь перевести тебя сюда.

С этими словами дядя Генри ткнул сигарой в стеклянную пепельницу.

—Да, я знаю. Мы все это очень ценим.

—Ладно. Эй! Давай, ешь. Еда — штука дорогая, знаешь ли.

И дядя Генри царственным жестом указал на стол, глядя на Сайхуна покрасневшими глазами.

Сайхун сдержался, хотя комментарии дядюшки явно не улучшали аппе­тит.

— Знаешь, почему я могу себе позволить все это? — продолжал дядя Генри, хотя никто не просил его болтать без умолку. — Я тяжело трудился. Я копил свои деньги, вкладывал их. Господи Исусе, ты только посмотри на себя. Давно уже пора заиметь что-нибудь. Хватит выбрасывать деньги на баб.

Сайхун не знал, что и ответить.

—Эй, я знаю, что говорю. Ты парень молодой. Вся молодежь так посту­пает. Но если ты хочешь быть впереди всех — копи. У тебя что-нибудь есть за душой? — Генри потер пальцы перед носом Сайхуна, и на его мизинце мелькнул большой до вульгарности перстень с нефритом.

—Да, есть немного, — ответил Сайхун, стараясь держаться как можно более достойно.

—Положи это в банк к Гранту и Джексону. Там самые классные процен­ты.

Дядя Генри тут же наклонился над стаканом с виски. Сайхун ничего не сказал. Внезапно дядя Генри глянул вверх, и его осоло­вевшие глаза широко открылись от удивления.

— Господи Исусе! — воскликнул он.

— Только не говори мне, что ты все это запрятал куда-нибудь в матрас!

Нет, не запрятал. Он все привез с собой. Тут его дядя впервые заговорил по-китайски:

— Ты глупый сельский увалень! Не нужно быть глупым. Ты когда-ни­будь слышал о процентах?

Безусловно, Сайхун слышал, просто он не был уверен в том, как работает финансовая система в Америке. Он был настолько ошеломлен, что ничего н смог ответить.

—Когда ты хочешь, чтобы твои деньги росли, ты их вкладываешь, пояснил дядя. — Возьми меня, к примеру. Я договорился об открытии 6ольшого ресторана. Все инвесторы собираются вместе, и мы получим с этого жирненький кусочек. Эй, ты тоже мог бы сделать это.

—Я не знаю, где заканчивается бизнес, — сказал Сайхун.

—В этом-то вся и прелесть. Ты пользуешься опытом других, они работают на тебя. Подумай об этом и займись хорошим делом.

–– Генри, — прервала его тетя Джин, — перестань все время говорить о деньгах.

Тут все закончили с последним блюдом, и Сайхун поблагодарил судьбу, что оба его дяди нашли достаточно общих тем для разговора, чтобы оставить его в покое. Но потом дядя Генри поднялся, пошатываясь.

—Эй! Вы тут наслаждайтесь, а я пойду в бар.

На следующий день Сайхун отправился в Чайнатаун, на биржу труда. Там он подал заявления на самые различные места работы. Оказалось, что требовались лишь немногие профессии: повар, официант, прачка и домаш­няя прислуга. Он решил выбрать ресторан — в конце концов с этой работой он был более всего знаком. Первой работой, которую он получил, была долж­ность уличного продавца мороженого как раз напротив бара со стриптизом на Бродвее.

Прошли долгие месяцы, в течение которых он беспрерывно пода­вал заявления, прежде чем ему удалось найти работу получше. На этот раз он стал официантом в мужском клубе, расположенным в центре города. Теперь он снова работал по восемь часов в день, но по крайней мере он на этот раз не сталкивался с китайскими работодателями, которые требовали работать по­дольше, а платили поменьше. Он продолжал копить деньги, добавляя зарабо­танное к той сумме, которую он привез с собой с Восточного побережья. Через год после прибытия в Сан-Франциско Сайхуну удалось скопить весьма солидную сумму денег, достаточную, чтобы купить целый дом за наличные. Но покупать дом он не хотел. Ему нужно было собрать достаточно денег, чтобы можно было уговорить учителя переехать сюда. И тут он вспомнил о дяде Генри.

—Как поживает ваш ресторан? — спросил Сайхун, встретив дядю на
улице.

—Неплохо, — ответил Генри. — Вот недавно продал его. — И дядя вновь раскурил потухшую сигару.

—Как? Так быстро?

—Эй! У нас было три партнера. И каждый сделал на этом тридцать тысяч.

Дядя выдул облако сигарного дыма, наблюдая, как оно медленно летит вдоль Стоктон-стрит.

—У меня есть деньги, чтобы сделать инвестицию, — тихо произнес Сайхун.

—Сколько? — Дядя даже не повернулся, чтобы посмотреть на него.

—Столько, сколько вы заработали на ресторане.

—Ты бы лучше дом себе купил или женился, — посоветовал дядя.

—Мне больше хотелось бы вложить эти деньги.

—У меня? Забудь об этом. Я не желаю вести дела с родственниками. — С выражением крайней тоски на лице дядя посмотрел на тлеющий кончик сигары.

—Но я не знаю, кому можно довериться.

—Ну ладно, — неуверенно произнес дядя, — я позвоню тебе, если поя­вится какое-нибудь выгодное дельце. Тебе нужны люди, которые могли бы справляться со всем. Ты знаешь, как получать разрешение? А с парнями из городского муниципалитета знаком? Чтобы все это провернуть, не одни бо­тинки стопчешь.

Сайхун ничего не знал обо всем этом, но именно поэтому ему и нужна была помощь.

—Так вы позвоните мне?

—Да. Ведь у Джин есть твой номер?

Сайхун кивнул. Вскоре дядя Генри помог ему вложить деньги в ресторан.


Д

ядюшка Уильям умер через два года после того, как они втроем перее­хали в Сан-Франциско. Сайхун изо всех сил старался хотя бы как-то утешить тетю Мейбл; он даже лично занялся дядиными похоронами. Через год, вернувшись в свою комнату в отеле, Сайхун нашел послание. Тетя была больна. Забеспокоившись, он тут же отправился в муниципальный госпиталь.

Приемный покой оказался темным, узким помещением, окрашенным в сепийные тона. Медсестра с резиновым выражением на лице, в белом чепчи­ке без всякого интереса взглянула на него.

—Никаких посещений! — резко бросила она.

—Еще нет десяти часов, — терпеливо начал пояснять Сайхун. — и потом, я родственник.

—Ну и что?

Сайхун угрожающе двинулся к ней:

—А то, что я хочу видеть ее, немедленно!
Медсестра даже подпрыгнула от неожиданности.

—Как фамилия? — немного более смиренно спросила она.

—Мейбл И.

—Палата номер 402. У вас пять минут.

Он помчался вверх по лестнице. Деревянные ступеньки скрипели при каждом шаге. Воздух в больнице был очень теплым. Везде витали запахи камфоры и спирта.

Двери в палаты были выкрашены в ядовито-красный цвет. На каждой двери была прибита деревянная планка: для вывешиваний прогнозов и ре­зультатов обследований. Кое-где по коридорам горкой стояли стулья, будто кто-то решил обеспечить выздоравливающих пациентов местами для отды­ха, если они захотят выйти пройтись. Длинный коридор тускло освещала единственная лампочка без абажура. Сайхун нашел палату тети. Когда он вошел внутрь, то едва не столкнулся с мужчиной, одетым в черное, который стоял у кровати больной.

— А вы еще кто такой? — возмущенно спросил Сайхун. Седовласый господин развернулся. Он оказался высоким, румяным и голубоглазым. Сайхун заметил, что у незнакомца был белый воротник. Свя­щенник держал в руке четки и Библию.

—Я пришел, чтобы помочь вашей тете.

—Бычок... — слабым голосом прошептала тетя. — Заставь его уйти.

—Она не желает, чтобы вы находились здесь, — объявил Сайхун. — Пожалуйста, уходите.

—Я понимаю, что сейчас вы, очевидно, огорчены. Но люди обычно с удовольствием слушают слово Божье.

Сайхун сдержался, чтобы не нагрубить.

—У моей тети свои религиозные верования.

—Но ведь существует лишь один Бог.

— Послушайте, я сегодня не в настроении, — бросил Сайхун, крепко взяв священника за руку. Он тут же вытолкал непрошенного гостя за двери, плотно прикрыв их. Потом он задернул занавесь через всю комнату и сел рядом с тетей. Спинка больничной кровати была приподнята так, что тетя Мейбл почти сидела. Одетая в какую-то рубашку бледной расцветки, тетушка на фоне неподвижных белых простыней казалась совсем маленькой и не­ подвижной. Низко опущенная лампа отбрасывала на кровать поток желтого мутного света. Рядом, на тумбочке, в старой фарфоровой вазе стояли цветы. Из-за сильной жары они уже начинали вянуть.

Тетушкины волосы крохотными серебристыми волнами разметались вокруг головы по подушке. Ее лицо казалось теперь еще более морщинис­тым, а глаза, сверкавшие, словно алмазы, теперь выглядели глубоко ввалив­шимися. Губы были сухими, бесцветными.

— Куда отправляется душа после смерти? — с детской прямотой обрати­лась к нему тетя.

Сайхун даже и не помышлял о том, чтобы вступать с ней в ученые споры по этому поводу.

—Там будет уютно и замечательно. Боги примут тебя. Ты родишься заново.

—Как трудно представить себе рай, — прошептала тетя, — еще труднее, чем вспомнить родину.

—Тетушка, не говорите много, если вы устаете от этого.

—Да я лежу здесь день напролет, и мне хочется говорить. И все мои мысли лишь о моем доме в деревне, который я не видела уже пятьдесят лет. Как странно видеть его перед собой в таких живых красках. Как ты думаешь, моя душа попадет туда?

—Если вы этого захотите.

—Ах, да... Если я этого захочу.
Из коридора послышался голос:

—Все посетители должны покинуть палаты!

—Мне пора, тетушка, — мягко сказал Сайхун. — Завтра утром я приду снова.

—Конечно, приходи, — ответила тетушка. — Почитаешь мне сутры, чтобы я отыскала свой путь в иной мир.

— Я обязательно приду, — пообещал Сайхун, поправляя простыни.
Вновь очутившись на туманных улицах, он задумался о том, о чем с

такой легкостью говорил тете. Если не считать написанного в священных книгах, не было гарантий ни того, что существуют боги, ни того, что есть такая вещь, как перевоплощение. Но он на самом деле верил, что душа после смерти может отправиться туда, куда она пожелает. Он испытывал достаточ­ное уважение к человеческому разуму, чтобы понимать: разум способен пре­одолеть смерть.

Если бы тетушка Мейбл была достаточно решительной, она могла бы йотом отправиться обратно в свою деревню. С другой стороны, если бы ее молитвы оказались достаточно горячими и искренними, она вполне могла бы попасть даже в рай.

Дома он отыскал сборник сутр и назавтра снова отправился к тете. Но она уже не могла его услышать. Он долго сидел рядом с ней и молился — молился по-настоящему впервые с того времени, как ему пришлось покинуть горный храм. Его с детства учили, что религиозное пение преданных богам может повести за собой душу умирающего, направить ее на нужный путь в момент наибольшего смущения смерти. И он со всем жаром сердца вновь и вновь шептал молитвы, твердо решив проводить свою тетушку в последний путь. Она так и не очнулась, чтобы вновь увидеть своего племянника.

Лишь изредка Сайхун замечал, как слегка вздымаются и опускаются про­стыни от тетушкиного дыхания. Дыхание было самой основой жизни, но даже эта основа теперь понемногу покидала тетушкино тело. Она не могла набрать в грудь достаточно воздуха, ей просто не хватало энергии для этого.

Сайхун поглядел на ее руки — узловатые и покореженные корни, ка­завшиеся чужими на чистой белизне постельного белья. Вывернутые, изогну­тые руки годами страдали из-за мучительного артрита. Тетушка Мейбл так и не смогла распрямиться, несмотря на все лекарства и массаж, который ей делал Сайхун. Профессия навсегда изуродовала ее.

И теперь, глядя на темную в коричневых пятнышках кожу, он вспо­минал, с какой любовью она готовила для пикника «дим сум», с каким тер­пением она складывала его вещи.

Он молился весь день, твердо решив сделать все, чтобы спокойно преп­роводить душу тетушки в объятая смерти. Сконцентрировавшись на единой мысли, он раз за разом повторял cyтры, вместе с ними посылая небу свои самые искренние чувства. Остановить шаг судьбы было невозможно, но по крайней мере он сделает все возможное, дабы облегчить эти последние шаги.

Тетушка Мейбл умерла на следующий день во сне. Тетя Джин и дядя Генри приехали в больницу и помогли Сайхуну перенести тяжесть последних приготовлений. На похоронах было много старушек и друзей, которых тетя успела завести во время жизни в Сан-Франциско. Были там и молодые, кото­рые сопровождали стариков. Тетушку похоронили рядом с мужем на порос­шем травой холме над бухтой. На могиле курились благовония, ярко мерцали свечи. Флажки со священными письменами трепетали на ветру. Даосские монахи пели религиозные гимны и молились за упокой ее души.

Сайхун посмотрел на молодого человека: тот деловито махал лопатой, забрасывая гроб землей. Где же теперь тетушка Мейбл? Несмотря на все свои тренировки и медитации, он не мог разглядеть, куда она отправилась. Дядя Генри, желая успокоить Сайхуна, положил ему руку на плечо.

— Не принимай это слишком близко к сердцу, сынок, — хрипло произ­нес он. — Сейчас она находится в гораздо лучшем мире.

Сайхун молча посмотрел на дядю и подумал: «Господи, что за идиотские слова!» Потом он просто кивнул.

––Эй, ты заходи как-нибудь, повидаешь меня и Джин. Когда закончится поминальный срок, хорошо? Как раз подойдет время, чтобы обмыть ресто­ран.

—Говорить об этом сейчас — значит проявлять неуважение, — сказал Сайхун.

—Не пойми меня неверно, я лишь имел в виду, какая жалость, что бедная Мейбл уже не увидит всего этого. — И дядя Генри поднял глаза к небу.

—Я вернусь через месяц, — сообщил Сайхун. — Когда закончится траур.

— Хорошо. А пока смотри, чтобы у тебя все было в порядке.

Вернувшись в свой номер, Сайхун присел на краюшке кровати, продол­жая думать о своей тете. Было бы замечательно, если бы ему удалось увидеть ее или каким-нибудь другим образом узнать, что у нее все в порядке. Когда он медитировал, он не ощущал никакого присутствия тетушки Мейбл. Она по­кинула его навсегда.

В Китае он бы уже давно нашел мага и платил бы ему немалые суммы золотом, чтобы чародей удачно препроводил ее душу в иной мир. Но он был на чужбине, и здешнее правительство запрещало всякого рода колдовство. Лишь в Америке он впервые осознал, что все это, возможно, совсем не так.

В любом случае, он выдержал траур и лишь потом пришел в гости к тете Джин и дяде Генри. Согласно традиции, время скорби по усопшему могло длиться до трех лег. Вместо этого Сайхун предпринял месячное бдение. Все-таки в современности есть свои положительные стороны. Дядя Генри сооб­щил ему по телефону, что разрешения на открытие ресторана уже получены и что скоро начнется внутренний ремонт здания. Сайхун уже видел привле­кательный фасад на Клемент-стрит. Он вложил в это все свои деньги — что ж, это и к лучшему. Зато его будущее теперь обеспечено.

Дом дяди Генри и тети Джин находился приблизительно в часе ходьбы от Чайнатауна. Это был двухэтажный особняк в итальянском стиле в кварта­ле Маона. Сайхун по достоинству оценил солнце и свежий воздух, в которых буквально купался фасад. Безусловно, жить здесь было лучше, чем в Чайна-тауне. Он поднялся по ступенькам ко входной двери особняка и позвонил. Никакого ответа. Сайхун снова нажал кнопку звонка, потом пожал плечами: что ж, он оставит им в дверях записку и как-нибудь позвонит.

Потом он обернулся: из соседней двери выглянула хозяйка. Это была странного вида китаянка, которая выщипывала свои натуральные брови, ра­ди того, чтобы сделать их более высокими, словно ниточки.

—Вы чего тут расшумелись, — принялась бесстрашно укорять она Сайхуна.

—Прошу прощения, я просто хотел повидаться с четой Чанов.

—Слишком поздно. Они переехали.
И женщина уже почти закрыла дверь.

—Переехали? — Сайхун бросился, чтобы остановить ее. Он чувствовал, бешено заколотилось сердце в груди.

—Да. Два дня назад. И даже не пытайтесь арендовать их дом. У меня уже другие планы на него. — И она пронзительно уставилась на него, пока он не снял руку с двери.

—Но куда они уехали? Может, они оставили свой новый адрес?

—Нет. Откуда мне знать? — И она захлопнула дверь.

Сайхун в каком-то отупении присел на ступеньки, осыпая себя укорами. Ведь все время, пока он жил за границей, он сторонился всех и вся! От быв­шего дома его дяди и тети он шел мрачнее тучи: теперь надежд на собствен­ную независимость практически не осталось.

Вынув почту из ящика, он взобрался по длинной скрипучей лестнице, вошел в свой номер и угрюмо сел на скрипящую кровать. Теперь у него действительно не было ничего, если не считать мелочи в кармане. До следую­щей зарплаты еще две недели, а работа официанта принесет ему крайне не­много.

Сайхун жил в этой стране уже почти двадцать лет. Двадцать лет он не мог здесь ужиться! Двадцать лет, в течение которых он чувствовал себя неспра­ведливо оторванным от своего учителя, своего прошлого, своей страны. Двадцать лет он видел, как дорогие его сердцу люди умирают, бесплодно проработав всю жизнь.

Смеркалось. Оранжевый закатный луч коснулся вершины близлежаще­го холма, колокола стоявшего рядом собора зазвонили. Он задернул жалюзи и беспомощно оглядел комнату. В этой клетушке он чувствовал себя словно в западне. Желто-зеленые обои, пожелтевшие от табачного дыма, которым их обкуривали предыдущие жильцы, делали комнату еще меньше визуально. Свет был тусклым — от лампы поярче перегорели бы пробки — и темно-коричневые тени коварно подбирались прямо к его ногам. Выкрашенную в бледно-зеленый цвет входную дверь он всегда держал закрытой, оберегаясь таким образом от шума и крыс.

Сайхун бездумно перебирал почту, как вдруг... Он даже просиял, заметив знакомую каллиграфию учителя. Как-то он написал ему письмо, надеясь, что получит от него какой-нибудь мудрый совет, который спасет его. С величай­шим почтением он включил стоящую на видавшем виды столе настольную лампу и открыл конверт. Развернув листок белой бумаги, он обнаружил лишь одно-единственное слово, написанное ровными и сильными ударами кисти: «Настойчивость».

Вне себя от ярости, Сайхун в клочки разорвал письмо.

Потом он вновь устроился на краю кровати и попытался медитировать. Ничего не вышло. В нем осталось лишь жгучее желание отомстить. Увернуть­ся от нанесенного удара ему не удалось. Теперь Сайхуну предстояло долгое время страдать.

Как ни старался Сайхун, найти своих обидчиков ему не удалось. В течение нескольких лет после этого он терпеливо выискивал их почти по всем западным штатам, но они всегда оказывались на шаг впереди него, а после и вовсе покинули страну. Чувство тщетности всего вокруг охватило Сайхуна, но зато ненависть постепенно переродилась в простое чувство отчаяния. Он действительно потерял все. Из еды он мог позволить себе лишь немного консервов, грубо перемешанных с плошкой риса.

Несмотря на охватившее его в последнее время отчаяние, Сайхун с изум­лением обнаружил, что в следующем году ему удавалось медитировать гораз­до глубже. Он ничего не имел; он не мог выехать из страны. Он не мог даже найти какое-нибудь счастье. Он стремился к обыкновенному спокойствию, свободному от всяких осознанных мыслей. Ему приходилось зарабатывать на жизнь, бороться с врагами, решать бесконечные проблемы. Он обнаруживал в себе новые побуждения и амбиции, скрытые качества — целый склад ка­честв, накопившихся за всю жизнь. Если бы он мог полностью освободить свой разум от этой мишуры! Тогда он несомненно познал бы величайшее умиротворение. Раньше он наслаждался подобным спокойствием, и теперь он снова хотел обрести его.

Во время медитации он был не только свободен от всяких мыслей и побуждений, но и чувствовал величайшее благословение, которое снисходи­ло на него. Он начал медитировать больше. Каждое мгновение без медитации превращалось в пытку. Духовные методики затягивали его. Это ложь, что святые люди сплошь и рядом мягкие да добрые. Те, кою он знал, неизменно оказывались самыми злыми и капризными из всех его знакомых. Начиная с отшельников в Китае и заканчивая мудрейшими в Гималаях, все они испы­тывали крайнее раздражение, когда их отрывали от божественного состо­яния. Он никогда даже не думал, что в свое время тоже дойдет до этого, когда бунт повседневности лишь усилит его собственную тягу к медитации.

Он хотел оказаться пустым. Это значило, что ту энергию, которую он вырабатывал — например, занимаясь тайцзи-цюанем, — нужно было ис­пользовать для стимулирования внутреннею созерцания. Даосы считали, что далее простая попытка заглянуть вовнутрь требует невероятных количеств энергии. Ни у одного нормального человека не хватит выносливости, чтобы проделать столь долгое исследование. Более того: разум обладал таким коли­чеством направлений, что нормальный человек даже не мог себе представить.

Все вокруг, начиная с мужлана-эгоиста и заканчивая самым святым и непорочным, рассуждали об индивидуальной сущности. Однако его цель за­ключалась в том, чтобы подчинить сущность себе, овладеть этой частью са­мого себя, которая позволяла чувствовать боль. Учитель в своих письмах говорил ему, что сущность, «я», не существует на первом месте. В таком слу­чае, к чему Сайхуну волноваться? Ведь тогда все трудности оказываются просто надуманными. Настоящей индивидуальной сущности, которая стра­дала, просто не существовало. Но как могло получиться, что он, оставаясь несуществующим, тем не менее осознавал свою столь очевидную нереаль­ность?

Возвратиться к Источнику — даосы без конца повторяли эту фразу по каждому отучаю. Но что представлял собой этот Источник? Предположительно, это было состояние абсолютной пустоты. Именно на этом Сайхун концентрировался ежедневно. Для него работа официанта была вторичной. Что бы ни происходило за стенами его комнаты, оно не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывал Сайхун в глубинах своего разума. Эта комна­та в Чайнатауне превратилась для него в келью, где он медитировал, в место, где он начал разрешать самые различные проблемы своей жизни, вначале осознавая, что каждая из проблем является частью целого, которого никогда не существовало в действительности.

Так продолжалось многие месяцы. Погружаясь в глубины этих состо­яний сознания, Сайхун понял, что его личность тускнеет. Он свершил все, что было необходимо. Он пережил японо-китайскую войну и революцию, был даосом, политическим деятелем, знатоком боевых искусств — даже офици­антом. Теперь он понимал, что все это было лишь масками, личинами. Вмес­то того чтобы определить его, эти маски лишь отрывали какую-нибудь часть его личности. Оставалась самая малость — тоненькая нить, — с помощью которой душу можно было втянуть обратно в тело.

С детства Сайхун знал, что умение покинуть свое тело было одним из величайших признаков совершенства. Если занимающийся в достаточной степени освободил себя от жизненных привязанностей и знал, как правильно выполнить процедуру, он мог навсегда спроецировать свой дух куда-нибудь из тела. Сайхун хотел сделать именно это. Он чувствовал, что вполне близок к подобному действию. Для этого потребуется всего лишь немного усилий — и он запустит себя прочь от нищеты и несчастий. Если ему повезет, его физи­ческое тело, очевидно, умрет, но душа останется светящейся, сознательной, бессмертной. Однако в этом существовала своя опасность. В конце концов, вселенная во всех своих измерениях была бесконечно необъятной и безгра­нично сложной. Каким бы чудесным достижением ни казалось высвобож­дение души из тела, множество других реальностей и иллюзий во вселенной грозили хрупкой душе нешуточной возможностью затеряться.

Он нуждался в своем учителе. Даже если он достигнет высшего умения и возможности быть избранным, его учитель должен будет оставаться «по дру­гую сторону», чтобы направлять его, Сайхуна, душу через правильные врата. В противном случае его ждет рабство у иных существ или вечное заточение в преисподней. Все свои сомнения Сайхун изложил в своем письме Великому Мастеру, рассказывая ему о своих успехах и упрашивая даровать ему послед­нюю милость. Каждый раз он с нетерпением приступал к медитации, ожидая того самого славного момента, когда перед ним откроются врата настоящего Портала.

Ответ Великого Мастера пришел на удивление быстро: «Я запрещаю тебе уходить. Ты еще даже не определил, в чем состоит твоя судьба, не говоря уже о том, чтобы исполнить ее. В тебе слишком много сожалений и печали; любое из них, если ты не разрешишь его в своей земной жизни, сможет вернуть тебя обратно на землю. Избавься от смятения в своем сердце». Чтобы усилить оскорбительность послания, он едко раскритиковал навыки Сайхуна в пра­вописании и каллиграфии.

Сайхун не замедлил отреагировать на это: «В этом мире для меня ничего не существует. Я в состоянии рассмотреть портал и мир за ними. И я пройду эти врата независимо от того, благословите вы меня или нет».

Письменный ответ учителя был кратким и резким. «Нет, — просто ут­верждал Великий Мастер. — Я остановлю тебя»,

Сайхун в гневе разодрал последнее письмо, горько называя своего учи­теля самым жестоким стариком из всех, кого он когда-либо встречал. Легко ему говорить, ворчал про себя Сайхун. Великий Мастер, небось, просто по желанию может посетить любой утолок вселенной, какой он только пожела­ет. Для него и время, и пространство, и сознание — все нипочем. Еще и перед самими богами, должно быть, распинается. А когда дело доходит до того, чтобы использовать свою силу, дабы спасти своего юного ученика от мерзос­тей этого мира, так пожалуйста: он самый вредный и бесстрастный.

Ну и черт с ним! Сайхун решил, что в любом случае оставит земной мир. Он сомневался, что Великий Мастер сможет остановить его. Великий Мастер угрожал установить над душой Сайхуна барьер, чтобы воспрепятствовать ее уходу отсюда. Это должен был быть акт невообразимой силы; Сайхун сомне­вался, что его учитель на такое способен. Он пришел к выводу, что это была обыкновенная угроза.

В течение сорока последующих дней он все ближе и ближе подходил к тому, чтобы распрощаться со своим телом. Он оставил работу и теперь мог медитировать четыре дня в неделю. Ел он очень мало — ровно столько, чтобы тело могло существовать. Вскоре он войдет в состояние, где не будет есть вовсе и откуда уже не сможет возвратиться. Сайхун парил в состоянии божес­твенного ослепления, находясь уже на полпути к иному миру.

Еще девять дней — и процесс будет закончен. Он продолжал медити­ровать. Ночью сорок девятого дня его дух вознесся из его тела. Светящийся. Лучистый. Чистый. Кто засомневался бы, что это — не сущность?

Он превратился в яркую звезду, которая плывет вверх. Он превратился в чистую энергию, в чистое существо. Ему казалось, что он парит в темной комнате отеля, словно она заполнена водой. Он посмотрел вниз на свое тело, которое сидело там совершенно неподвижно. Он почувствовал изумление и задумался, действительно ли он был самим собой. Но вот он здесь; и он может смотреть на себя со стороны единственно возможным способом, если не счи­тать отражения. Но потом он пришел к выводу: если то, что смотрит из-под потолка, — это парящее вверху сознание, то тело внизу не может быть его телом.

Слепящее сияние внутри него не угасало. Теперь он просто не замечал стены вокруг — ведь они сделаны всего лишь из материи! Теперь он прев­ратился в чистое сознание, и ничто в материальном плане не могло противос­тоять ему. Стены постепенно растворялись.

Он плыл в темноте. Скоро Сайхун почувствовал, что начал двигаться все быстрее... И вот он уже летит среди невиданного буйства красок! Переливы цвета были более яркими, чем окрашенный шелк, более сверкающими, чем отражения спектра в тысяче осколков призмы. Он мощно плыл через этот водоворот. Преодолев некоторое расстояние, он оказался перед вратами в бескрайние просторы космоса. Там, позади океана из мириадов расплавлен­ных радуг, видел он свое освобождение.

Сайхун плыл вперед с абсолютным спокойствием; казалось, что вся его душа дрожит от наслаждения, которое она испытывает, соприкасаясь со свя­той, долгожданной и мирной красотой. Он сам был светом, он поглощал свет, и с каждым разом приближаясь, он становился все ярче. Он почувствовал глубочайшую мудрость. Это была высокая отстраненность от всего челове­ческого, — от всего, что ассоциировалось с его личными нищенскими чувст­вами и тиранией его субъективности. Он был свободен и мог просто ощу­щать легкое волнение от потока бесконечности. Он был вместе с Дао.

Сайхун наблюдал, как порталы в космосе становятся все шире. Как он хотел пройти сквозь них, оставив за плечами это! людской суетный мир! Там, по другую сторону, был другой, широкий мир — настоящий рай. Он вовсе не напоминал мир людей. В нем не было таких понятий, как город, местность, материя. В этом мире не действовали даже всем известные законы физики. Но все равно Сайхун ощущал, что его безумно тянет к этому миру. И он позволил себе распрощаться со всем без колебаний и сожалений. Сейчас он оставит эту земную юдоль ради всеобъемлющей вечности!

Сейчас он настолько стремился душой вперед, как ранее ни разу ему не случалось во время проекции. Он бесстрашно погружался все глубже. Сайхун сконцентрировался на максимум, доведя сосредоточение до абсолютного со­вершенства. Серебряная нить, которая все еще привязывала его к телу, — эта самая настоящая линия жизни, которая тянулась до самой земли, — под влиянием его неукротимого стремления начала бледнеть и вытягиваться. Сдержать Сайхуна уже было невозможно. Он несся к порталу.

Вдруг... Его небесную траекторию прервал басовитый рык аккорда, взя­того на электрогитаре. Сайхун почувствовал боль. Место на животе, куда прикреплялась эта нить, вросло в него, и он развернулся в космосе. Шум послышался снова; он настолько резко вернул Сайхуна обратно в тело, что он чуть не закричал в агонии. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в той же самой комнате. Это сосед включил радио на полную громкость. Рок силь­но заколотил в стены, комната заходила ходуном.

Предыдущая статья:Глава тридцать пятая 3 страница Следующая статья:Глава тридцать пятая 5 страница
page speed (0.0464 sec, direct)