Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Философия

Глава тридцать пятая 3 страница  Просмотрен 76

И на следующий день он вышел на улицу, когда уже было темно. Он вышел на работу еще до восхода солнца, а в катакомбы станции метро в Квинсе он спустился уже глубокой ночью. Подземный туннель весь провонял табачным дымом. Воздух здесь казался густым от влажности. Сайхун оказал­ся единственным пассажиром. Прохаживаясь по платформе, он неуверенно поджидал, когда же подъедет следующий поезд. Минуты тянулись бесконеч­но долго. Сайхун неотрывно смотрел в узкий темный туннель, пытаясь со­считать лампы в убегавшем под землю ряду фонарей и надеясь услышать металлический перестук приближающегося поезда.

Вдруг он услышал громкий смех и какие-то вопли. Судя по всему, ком­пания перемахивала через турникеты. Вскоре рядом с Сайхуном появилась группа молодых кубинских эмигрантов.

Вначале Сайхун решил, что они потребуют у него денег. Несомненно, юнцы собирались доставить себе удовольствие избиением. Пятеро хулиганов с угрожающим видом окружили Сайхуна, а один помахал рукой у него перед лицом, надеясь вызвать агрессию. Кубинцы быстро переговаривались между собой на своем родном языке, не собираясь обращаться к своей предполага­емой жертве.

Сайхун быстро оценил ситуацию. Юнцы показались ему удивительно невысокими, хотя среди них он заметил пару ребят с торсами тяжеловесов. Послышался сухой щелчок раскрывающегося ножа. В ответ Сайхун развер­нул газету.

Один из кубинцев схватил его за руку, но Сайхун своевременно рванул металлический прут вниз, перебив нападавшему запястье. Потом он резко развернулся, и второй юнец получил хороший удар чуть пониже уха. Совсем рядом с Сайхуном просвистело лезвие. Он успел отбить нападение одного из плотных парней, который попытался было напасть на Сайхуна сзади. Быстро избавившись от опасного и невыгодного положения, Сайхун с яростью рва­нулся в контратаку. Всей рукой он схватил одного из нападавших за лицо и сжал его, пока не почувствовал на пальцах кровь. Он потя1гул хулигана вперед и, несмотря на сопротивление, столкнул его вниз, на рельсы. Потом он поп­рочнее уперся ногой в бетонный пол и с силой воткнул стальной прут в горло хулигану, орудовавшему ножом. Кубинец зашатался и наклонился вперед. В это время Сайхун перехватил его запястье и быстрым перекрутом изменил траекторию движения ножа.

Самый здоровый из нападавших попытался было охватить Сайхуна за пояс, но Сайхун не поддался рывку. Он так и не отпустил запястье негодяя с ножом — вместо этого он резко опустил лезвие прямо на голову нападавше­го. Кровь брызнула на руку.

Остался лишь один хулиган. Схватив его за запястье и резко вывернув руку кубинца, Сайхун потянул ее вверх. Хулиган громко завопил от боли. Потом Сайхун приставил стальной прут к плечу и резко швырнул негодяя на пол. Сильный удар о бетонные плиты сломал ему челюсть.

Постепенно искалеченные кубинцы убрались со станции. Приблизи­тельно через двадцать минут послышался нарастающий перестук колес — и вот уже к перрону подкатили черные, словно из вороненой стали, вагоны поезда. Сайхун с радостью вошел вовнутрь и устроился на сиденье громко тарахтящего вагона.

Выходя из подземки уже рядом с домом, Сайхун увидел, что за ним по пятам идет высокий мужчина. Не исключено, что драка в метро была не последней за сегодня. Сайхун быстро пересек улицу, поспешно переступая через нескольких обеспамятевших пьяниц, неподвижно валявшихся у него на пути. В нем все еще не перегорела ярость от недавнего побоища. Но все-таки он не хотел драться снова. Он боялся, что на этот раз ему не удастся сдержаться. Ведь на него нападали не отчаявшиеся и несчастные, которым нечего было есть, — это были негодяи, которые получали удовольствие, изде­ваясь над людьми.

Он повернул за угол на Элдридж-стрит — и остановился. Прямо перед ним возвышался невероятного роста негр. На незнакомце была голубая тен­ниска, расписанная яркими цветами. Черная, словно эбеновое дерево, кожа блестела от мельчайших капелек пота; кривые зубы были покрыты темным налетом. Сайхун обернулся: тень, которую он заметил в вестибюле подземной станции, была на месте. Сайхун заметил, как один из бандитов вынул руку из кармана. В его зажатом кулаке что-то металлически блеснуло. Теперь Сайхун не слышал даже уже знакомого испанского диалекта. Он оказался в ловушке, и ему без обиняков угрожали.

Сайхун выхватил было металлический прут, но стоявшая сзади тень пе­рехватила его. Бандит бросился к Сайхуну. Он резко выбросил вперед руку, целясь Сайхуну в челюсть. Сайхун перехватил руку нападавшего, взялся за палец и с силой отклонил его назад. Выворачивая руку в неестественное поло­жение, он с силой ударил негра в переднюю часть выворачиваемого плеча, так что вывихнул его.

Услышав звук, Сайхун вовремя пригнул голову, избежав летящего кула­ка. Но несмотря на это, он тут же почувствовал спиной звенья стальной цепи. Сайхун развернулся, попытавшись перехватить цепь, которую нападавший уже тянул обратно к себе. Потом он подобрался поближе и изо всех сил двинул негра так сильно, что гот сплюнул кровь и несколько зубов на тротуар. Громилы с ненавистью подобрались к нему. Он сделал несколько шагов на­зад. Изрыгая на него ушаты проклятий, бандиты сделали еще несколько вы­падов в сторону Сайхуна, но он просто уклонился. В конце концов ему пока­залось, что выбора не остается — тогда, развернувшись спиной к дверям своего дома, он вынул один из своих кинжалов. Б полумраке ночи узкое лезвие засверкало, словно оно могло светиться. Нападавшие застыли.

— Ну, давайте! Давайте! — заорал Сайхун. — Сейчас я вам всыплю!

Но они лишь развернулись и убежали. Сайхун открыл дверь и поспешил вовнутрь. Поднимаясь по лестнице, он настороженно проверял, не прячется ли кто-нибудь по закоулкам. Он, не останавливаясь, бежал до самых дверей своей комнаты. Внутри никого не оказалось. Там было все так же жарко. Сайхун посмотрел на замызганные окна — они оставались закрытыми.

 

Глава тридцать седьмая

Отречение

Н

а южной окраине Чайнатауна был расположен парк. С первого же дня пребывания в Нью-Йорке у Сайхуна выработалась привычка ходить ту­да рано утром на тренировку. Он приходил затемно и уходил, как правило, под первыми лучами солнца. Рядом с парком возвышалось гранитное здание в римском стиле, служившее своего рода мостом между дансингом и местами для зрителей; Сайхун воображал, что это — один из павильонов, которые он везде видел в Китае.

Другие также приходили в парк, чтобы потренироваться. Они выпол­няли упражнения из своих любимых сталей, иногда используя шесты и мечи. Кое-кто даже был знаком с цигун. Иногда Сайхун видел этих одиночек вдале­ке: они выполняли глубокое дыхание или пребывали в позах созерцания.

Стояла августовская жара. Даже прохладное летнее утро начинало греть кожу. Сайхун стоял в густой тени гранитного павильона, сохраняя полную неподвижность. Мысленно он представлял себе даньтянь — точку концент­рации внизу живота. В соответствии с классическими трактатами по тайцзи­цюань, этот момент был весьма похож на пустоту, которая предшествовала появлению вселенной. Это было состояние увэй — абсолютное Ничто, В го­лове не было ни одной мысли.

Считалось, что первое мгновение существования вселенной, когда вре­мя, энергия и материя все вместе были приведены в движение, было резуль­татом воздействия мысли. Сайхун решил начать именно с этого. Такова была его свободная воля. Без этого движение не могло существовать. Он сделал вдох, и энергия в даньтяне забурлила, словно первый проблеск мысли, кото­рый мелькнул в пустоте и создал дыхание.

Его руки поднялись. Энергия устремилась по спине к рукам, отмечая свой путь легким пощипыванием. Пальцы налились кровью. Дыхание, кровь и сознание — все они истекали из этого центра наружу. Вот так же и вселен­ная впервые расширилась из одной-единственной точки бесконечности. Сай­хун опустил руки, согнул колени, и энергия снова скользнула в даньтянь, а потом опустилась до самых ступней. Тогда Сайхун постарался определить верхнее и нижнее, опускающееся и поднимающееся, расширение и возвра­щение. В этом движении обеих рук он различил Инь и Ян. Все это происхо­дило в соответствии с первым движением тайцзи-цюань. Для этого не требо­валось длинных философских пояснений — этому учились при помощи дей­ствия. Такое обучение происходило на уровне, который сознательный разум не признавал.

Потом Сайхун принялся двигать руками, принимая множество разнооб­разных поз. Чисто внешне эти позы были весьма схожи с аналогичными, применявшимися в других стилях боевых искусств. В конце концов, умение работать йогами и наносить удары существовало еще до возникновения тайцзи-цюань. Это было относительно молодое боевое искусство, формы кото­рого достигли своего расцвета лишь за последние сто лет; поэтому было со­вершенно естественно, что оно напоминает другие стили. Зато внутренне оно совершенно отличалось.

Другим стилям были присущи внешне очевидные черты. Частично именно этим можно было объяснить, что боец наподобие Сайхуна мог на­блюдать за техникой работы в конкретном стиле, приспосабливаясь к ней даже в пылу битвы. Однако тайцзи-цюань мог оценить лишь человек, сам занимающийся этим искусством. Прежде всего причина этого заключалась в таинственной компоновке движений, в очевидной замедленности, которая стимулировала циркуляцию в организме, в глубоком дыхании, которое при правильном выполнении поз становилось автоматическим. Главный же секрет тайцзи-цюань был известен лишь занимающимся: если человек мог опре­деленным образом выровнять свое тело, энергия внутри тела начинала циркулировать по не совсем обычным маршрутам.

Само выравнивание заключалось в том, чтобы распрямить спину, ок­руглить плечи, слегка отклонить назад и вверх таз, держать голову прямо, равномерно и устойчиво распределять вес по ступням и быть при этом совершенно расслабленным. Такой простой набор условностей открывал все врата тела, и если человек не преграждал пути движения энергии плохим питанием или неправильным образом жизни, энергия начинала двигаться внутри тела спонтанно, сама собой. Первая мысль при выполнении первой позы приво­дила энергию в движение; но уже во время остальных движений энергия текла сама собой. Заурядный человек не смог бы увидеть это со стороны. Но занимающийся мог ощутить это движение внутри себя, наслаждаясь вос­приятием самой жизненной силы. Расслабляясь и отпуская, он получал вза­мен все. Ему нравилось ощущать это движение глубоко под кожей.

В самом процессе занятий тайцзи-цюань присутствовало ощущение жизни. Это не был просто кровоток. И не обыкновенное нервное возбуж­дение. Это было безошибочное чувство, что сила, словно большая волна, прокатывается по всему телу, причем эта сила не только оставляла после себя ощущение свежести, бодрости и обновления — она взаимодействовала с соз­нанием.

Это качество, которое делало Сайхуна живым человеком, не было простой энергией вроде электричества из розетки. Это было нечто более сложное и почти неуловимое. Оно могло отвечать его мыслям или разрушиться под их воздействием. Вот зачем были необходимы медитации: чем больше чело­век учится концентрироваться на своем мышлении, тем лучше сможет изу­чить свои внутренние силы и направлять их.

Когда энергия мощно текла внутри, очищались все каналы, восстанав­ливали свою работоспособность внутренние органы; возрождались даже тон­чайшие волокна нервной системы. В свое время сознание привело вселенную в движение. В тайцзи-цюане движение служило обратной цели. Оно могло воздействовать на сознание индивидуума. Двигались все части тела, глаза следили за руками, позвоночник постоянно скручивался и разгибался; было со­вершенно неизбежно, что вместе с остальным телом откроются и полушария мозга. И все это происходило благодаря мягким, плавным движениям, соб­ранным в комплекс из более чем сотни поз.

Кроме того, Сайхун занимался и другими боевыми искусствами, вспо­минал техники владения оружием, которые помогали ему сохранить свою жизнь в эмигрантском квартале. Каждый день он приходил в этот парк, что­бы в тишине постоять, ожидая рассвета. На работе его могли использовать как мальчика на побегушках; там он был лишь исполнителем, который гото­вит пищу в обмен на деньги. За канатами ринга он был бойцом, сражавшимся против человека, чье лицо нередко было совершенно скрыто большим шле­мом. На улицах он становился мишенью для теx, чьего языка он не знал. И лишь здесь, в темноте безвестности, он в полной мере ощущал то, что живет у него внутри.

 

О

днажды в спортивном зале вновь появился Барри — боксер, который в свое время одолел Сайхуна. К тому времени Сайхун занимался боксом уже два года. Как и в прошлый раз, он заметил, что Сайхун тренируется у тяжелых груш, и подошел к нему с вопросом, что тот делает. Он уже давно забыл Сайхуна, но Сайхун не забыл своего обидчика. Он смотрел, как здоро­вяк с распухшей физиономией приближается к нему.

—Ты чем здесь занимаешься? — агрессивно рявкнул Барри.

—Да так, дурака валяю, — беззлобно произнес Сайхун, размышляя, действительно ли у Барри стандартная форма заводить разговоры.

—Ну да, оно и видно.

Сайхун решил прервать надоевший ему ритуал:

—Ты мне не нравишься. Давай, топай на ринг или убери свою задницу с глаз моих.

—Ах ты ублюдок! — Лицо Барри с угрожающим выражением нависло над Сайхуном. — Сейчас я сделаю тебя еще более уродливым!

Сайхун взглянул на Гаса: старый, немного похожий на гризли тренер кивнул в знак одобрения.

— Хорошо, — воскликнул Сайхун. — Наденьте мне четырехунциевые перчатки!

Барри знал, что это означает, — в четырехунциевых боксерских перчат­ках смягчающие накладки вообще отсутствовали. Какое-то мгновение он по­колебался, но затем гордость взяла верх:

—Ладно, козявка. Сегодняшний день будет днем твоих похорон.

—Козел! — лицо Сайхуна побагровело от ярости. — Да я с удоволь­ствием помочусь на твою могилу!

Сайхун подошел к Гасу, и тот обмотал ему руки лентами, натянул пер­чатки и шлем.

—Я знаю, что ты зол, как черт, — произнес Гас, проверяя, хорошо ли все закреплено. — Но постарайся не терять головы, ладно?

—Сайхун ничего ему не ответил, только кивнул, не сводя глаз с бледной кожи Барри. Гас оттянул один из канатов и мягко подтолкнул Сайхуна в ринг.

Барри с вожделением посмотрел на своего противника. Сайхун видел, что уверенность Барри придают длинные руки и немалый опыт боев. По толстому липу здоровяка скользила маниакальная ухмылка.

Прозвенел гонг, и те, кто занимался в зале, начали подбадривать соп­ерников. Во время того, первого боя за ними наблюдали молча — тогда Сай­хуна не знал никто. Зато теперь у него за канатами было несколько друзей, которые громко кричали что-то в поддержку. Барри обрушил на него град тяжелых ударов. Нисколько не сомневаясь в своей победе, он вложил всю свою силу в первую же атаку, не заботясь об осторожности. Сайхун не за­медлил ответить и нанес несколько довольно чувствительных тычков по ру­кам Барри. Тычки оказались достаточно болезненными, чтобы Барри утратил всякую способность контролировать себя. Сайхун с удовольствием заметил, что в глазах толстяка внезапно появилось дикое выражение. Еще бы! — два года тренировок на тяжелых грушах придавали ударам Сайхуна воистину новый вес.

Барри атаковал Сайхуна, пытаясь прижать его к канатам, но Сайхун лег­ко уклонился в сторону и несколько раз сильно двинул соперника по лицу. Он заметил, что лицо Барри начало распухать. Тогда здоровяк решил поддеть Сайхуна снизу, но был немедленно наказан за свою дерзость тяжелыми ху­ками, задевающими лицо. Наконец, мощный прямой удар поверх рук про­тивника заставил челюсть Барри значительно переместиться со своего при­вычного положения.

Во втором раунде Барри принялся кружить вокруг Сайхуна, соблюдая при этом несколько большую осторожность. Поначалу Сайхун провел не­сколько сильных ударов левой рукой, потом тут же оставил на лице Барри несколько больших ссадин. Сайхун размеренно наносил удар за ударом, и передняя часть его перчаток начала краснеть от крови. Он чувствовал, как костяшки его пальцев с силой погружаются в обнаженную плоть, проникая до кости. Зрители за канатами что-то заревели; Барри начал громко ругаться, но потом внезапно выдал такой апперкот, что в легких у Сайхуна в одно мгновение не осталось ни грамма воздуха.

Оттолкнув противника, Сайхун в ярости уставился на него. Он решил отбросить всякое желание сдерживаться. После нескольких обменов удара­ми, они повисли на плечах друг у друга и начали «топтаться». Сайхун бил его правой, стараясь, чтобы Барри обратил на это внимание. При этом он го­товил к удару левую, продолжая изображать непрерывные атаки справа. В конце концов Барри заглотнул наживку и попытался обрушить на Сайхуна сокрушительный правый кулак. Сайхун был готов к этому и легко отбил удар; потом, прежде чем Барри успел убрать руку, Сайхун подступил ближе — и выдал ему самый мощный хук левой, на который он только был способен. Барри тут же повалился на помост. Его челюсть и нос почти совсем потеряли человеческие очертания.

Сайхун стоял над поверженным врагом, не испытывая ни жалости, ни сострадания. Он выкрикивал бранные слова и гневно плевал в лицо толстяку.

—Ну, кто теперь более уродлив? — с яростью бросил он окровавленно­му неподвижному лицу. Подбежал Гас, собираясь оттащить Сайхуна. Через секунду весь ринг заполнился людьми.

—Парень, у тебя немного крыша едет, — прошептал ему Гас.

В ответ Сайхун рявкнул ему какую-то непристойность. Гас равнодушно пожал плечами:

— Ладно. Поговорим, когда немного остынешь.

Но лишь много часов спустя, сидя в одиночестве под ярким светом лам­почки в раздевалке, Сайхун начал вспоминать и подробности поединка, и слова Гаса. Именно тогда он впервые задумался: правда ли, что он слишком круто свернул со своего пути.

Сайхун регулярно переписывался со своими дядей и тетей в Питтсбурге. Где-то в конце 1968 года они написали ему, что муниципальные власти при­обрели у них дом: их земельный участок попадал в зону постройки нового скоростного шоссе. У стариков не оставалось иного выбора, кроме как куда-нибудь перебираться. Тетушка Мейбл также переписывалась и с тетей Джин — в свое время они вместе работали в одной прачечной. Тетя Сайхуна хотела переехать в Сан-Франциско или любое другое место, где она не чувствовала бы таких осложнений артрита, как зимой в Питтсбурге. Как ни странно, дя­дюшка Уильям совершенно не желал уезжать из привычного города. Все-таки он прожил здесь сорок лети довольно сильно привязался к нему.

Дядюшка Уильям боялся старости. В своих письмах он постоянно при­зывал Сайхуна заботиться о своих пожилых дяде и чете. Сайхун был совсем не против помогать им, но и возвращаться обратно не желал. Он тоже всерьез подумывал о переезде в Сан-Франциско, потому что вечно жить в Нью-Йор­ке ему казалось невыносимым. Работа поваром вызывала необходимость много стоять, и теперь вены на ногах Сайхуна угрожающе вздулись; кроме того, не будучи уверенным, что у очередного хулигана не окажется «ствола» или автоматического пистолета, он начал беспокоиться о все возрастающей жестокости в своей душе.

Его последние матчи в ранге боксера «Золотые Перчатки» проходили в Мэдисон Сквер Гардене. Уже одно это свидетельствовало: Сайхун заработал себе определенную популярность. Но оказавшись в раздевалке после боя, который он выиграл нокаутом, Сайхун был вынужден признаться себе, что он изменился. Он просто сбился с курса. Он занимался боксом достаточно долго, чтобы решить, когда именно противника лучше всего сбить с ног и лишить сознания. Он начал чувствовать какое-то удовольствие от треска ло­мающихся ребер. С непонятным испугом Сайхун понял, что желание одер­жать победу застило ему все остальные цели.

В раздевалку вошел Гас.

—Эй, Фрэнки Каан! — воскликнул он. — Сегодня ты был просто ве­ликолепен! Ты никогда не думал о том, чтобы стать профи?

—Нет, — ответил Сайхун прежде, чем понял, что именно он говорит. — Я ухожу.

—Какого дьявола ты там лепечешь? Ты не можешь вот так просто уйти!

—Я делаю то, что хочу!

—Эй, угомонись! Это старая проблема. Я видел многих бойцов, которые прошли через то же самое, как и ты сейчас. Это нормальный отходняк после боя. Отдохни пару деньков, погуляй. Потом ты вернешься. А когда вернешь­ся, сынок, я приведу тебя к людям, которые весьма заинтересовались тобой.

—Пока что я шлепаю в душ. Потом обдумаю.

—Ладно, ладно, — ответил Гас. — Ты же вернешься, да?

—Ага, — вяло произнес Сайхун. Сердцем он чувствовал, что вернется лишь за тем, чтобы забрать последние вещи из шкафчика.

В тот вечер он пошел к реке. Стоя на набережной, Сайхун вынул свои кинжалы. Он угрожал ими множеству людей, хотя ни разу так и не использо­вал. Он вдруг суеверно подумал, что всякий раз, когда он носит кинжалы с собой, они приносят ему неприятности.

Известные ему принципы боевых искусств делали особый акцент на до­бродетели, рыцарском духе и чести. На дуэли могли сражаться лишь двое равных. Иногда поединок происходил из уважения одного участника к дру­гому. И всем бойцам, хотя бы иногда, случалось терпеть поражения. Каким бы великим ни был воин, он знал, что такое вкусить горечь поражения. Мо­жет быть, воин отвечал на брошенный вызов, заранее зная, что противник гораздо сильнее его. Однако в мире боевых искусств даже простая храбрость уже что-то значила. Поражение не обязательно означало утрату чести.

Сайхун чувствовал, что в его нынешних боях честью и не пахнет. Он нисколько не уважал своих противников; они отвечали ему взаимностью. Это были не те бои, к которым он готовился десятки лет. Боевые искусства служили целям дисциплины и достоинства — но не поту, звериным воплям,
лужам крови и смертоубийству.

Сайхун развернул кинжалы. Изогнутые лезвия были немного похожи на молодой месяц. Он в последний раз подержал их на ладони, вспоминая о том, что два этих замечательных клинка сделаны вручную из самого лучшего ме­талла; о том, что в свое время он освятил их, читая соответствующие руны и мантры. Оружие обладало силой. Оружие обладало духом. Но человеком могла овладеть иная сила, иные духи. Сайхуну захотелось прекратить эти сражения. Он даже уже заказал билеты для отъезда из Нью-Йорка. Размах­нувшись, он как можно дальше швырнул стальных серебристых рыбок в реку

 

Глава тридцать восьмая

Врата освобождения

В

месте с тетушкой Мейбл и дядюшкой Уильямом Сайхун сел на поезд, отправлявшийся в Сан-Франциско. С перевозчиками мебели договорились, что остальные пожитки перевезут, когда все трое устроятся на новом кете. Все устроилось легко, благодаря помощи тети Джин — приятной дамы средних лет, которую они знали еще со времен Питтсбурга. Дядя с супругой переехал в небольшие апартаменты на восточном склоне холма Ноб-Хилл. Сайхун нашел для себя комнату на Стоктон-стрит, прямо над магазином мясника. Первые дни в обычно туманном Сан-Франциско оказались необычайно солнечными и теплыми. Сайхун с удовольствием гулял по улицам, исследуя свойновый дом. Он прошел от Чайнатауна к Норд-бич, а оттуда начал взбираться по крутым ступенькам дорожки, поднимающейся к Койт-Тауэру. С точки зрения Сайхуна, окружающая бухта делала город удивительно спокой­ным с виду. Вначале он гулял по Телеграф-Хилл, потом по Рашн-Хилл — и везде он видел спокойную голубизну далекой бухты, раскинувшейся вольгот­но и широко. Да, здесь он действительно чувствовал себя как дома.

В сравнении с Пенсильванией и Нью-Йорком люди здесь казались более дружелюбными, открытыми и более свободными в общении. Правда, впоследствии Сайхун обнаружил, что расовая неприязнь существовала и здесь, в любом случае она не была настолько открытой и кровожадной, как в горо­дах, где ему приходилось жить раньше. Вероятно, это было потому, что плот­ность городского населения была не такой большой. Поднимаясь вверх по
Гайд-стрит и оглядываясь с крутого холма на раскинувшиеся внизу причалы порта, он увидел лишь нескольких человек. В сравнении с Китаем, где
движение пешеходов можно было сравнить лишь с огромным парадом, или Нью-Йорком, где людей можно было встретить на улице в любое время су­ток, Сан-Франциско казался почти уютным и уединенным местом.

Сайхун углубился в небольшой парк. Он прошел мимо теннисных кор­тов, потом опустился по нескольким пролетам бетонной лестницы. Сколько хватало глаз, тянулись холмы и холмы; они вздымались даже по другую сто­рону водной глади бухты, словно хребет огромного дракона, возлежавшего где-то на горизонте. Он прошел мимо свежеокрашенных в зеленый цвет пар­ковых скамеек. Изредка ему попадались люди, которые сидели и спокойно дочитывали воскресные газеты. Опустившись немного ниже, Сайхун обна­ружил пустую скамейку с видом на мост «Золотые Ворота».

У здешнего воздуха был едва уловимый солоноватый привкус, смешанный с тонким хвойным ароматом сосен. Отсюда ему были видны и мыс Марин, и проливы, тянувшиеся к Тихому океану, и почти неразличимые отсюда кварталы домов на склонах к северу. Со времен жизни на Хуашань у него не было возможности почувствовать, что он стоит на возвышенности. Ощущения были замечательными. Ему казалось, что недавнее прошлое с каждым мгновением удаляется в небытие.

В таком умиротворении Сайхун просидел довольно долго; вдруг вспомнил, что приглашен на банкет по случаю приезда. Он поднялся со скамейки, поспешно вернулся по холмам к Джексон-стрит, а оттуда спустило дому, где теперь жили дядя и тетя. Он позвонил в дверь и улыбнулся, когда к нему вышла тетя в голубом пальто и шляпке с вуалью.

—Тетушка, — произнес Сайхун, — на дворе достаточно тепло.

—Погоди, пока тебе стукнет семьдесят, — рассмеялась тетушка, — ты тоже станешь носить пальто.

Тетя медленно заковыляла вниз по лестнице. Сайхун заметил, что за последнее время она стала сильнее хромать и слегка похудела.

Дядюшка Уильям захлопнул за собой дверь. На нем был коричневый в полоску костюм и шляпа песочного цвета.

—А, Бычок! Хорошо, что ты решил сопровождать двух стариков.

—Ну, для молодых людей вполне естественно, что они находятся вместе со стариками, — откликнулась тетушка Мейбл.

—Да, — согласился дядюшка Уильям. — Мы не слишком медленно ходим для тебя?

—Я ничего не имею против, — откликнулся Сайхун. — В конце концов, мы все впервые в этом городе. Отчего бы нам не держаться вместе? Ведь мы почти родственники.

—Ты так добр к нам, — сообщила тетушка.

—Ну как, хорошо ли вы тут устроились? — спросил Сайхун.

—Я уже завела себе много новых друзей. Джин показывает мне город, и я уже встречалась кое с кем из ее сотрудников. Твой дядя даже немного пообщался с остальными членами семьи.

—Значит, в конце концов, вам здесь нравится? — спросил Сайхун, обер­нувшись к дяде.

—Да, понравится, — угрюмо произнес дядюшка Уильям. — Но я буду скучать о своем «Бьюике».

—Ах, да забудь ты об этом, — укоризненно произнесла его жена. — Все равно оба вы стали слишком стары, чтобы ездить в обществе друг друга.

—А еще мороженое, — продолжал дядюшка Уильям, тщательно избе­гая встревать в разговор с женой. — Судя по всему, здесь не так уж много мест, где продают мороженое.

—Ну, я уверен, что хотя бы парочку найдется, — ответил Сайхун.

—Где? — требовательно поинтересовался дядя.

—Я не знаю... но уверен, что найду как-нибудь.

—Ага, — с нажимом произнес дядя. — И желательно, чтобы это свершилось до следующего воскресенья.

—Перестань ты лезть к нему со своими указаниями, — вмешалась тетушка Мейбл. — У Бычка есть своя жизнь, которую ему нужно прожит

Кроме того, как ты можешь рассуждать о мороженом, если" тебя ожидает целый банкет?

Дядюшка Уильям покачал головой. Потом он склонился к Сайхуну.

—Как я тебе завидую, — прошептал он. — Ты очень умно поступил, не женившись.

—Эй, я все слышала! — с праведным негодованием воскликнула тетуш­ка Мейбл. Дядя Уильям довольно захохотал, а вскоре к нему присоединилась и жена.

Банкет оказался вполне скромным застольем. Была жареная утка, приго­товленная на пару целиком треска, говядина с капустой брокколи и морские огурцы. Тетя Джин сидела рядом с Сайхуном. Она была низенькой, пухлой женщиной, лет под пятьдесят. Кожа на лбу и вокруг рта собралась морщи­нами, глаза были узкими и близко посаженными, так что можно было поду­мать, что тетя Джин немного косит. От этого не спасал даже взгляд, устрем­ленный вдаль. Она красила волосы в пронзительный черный цвет, а обильное применение лака для волос превращало прическу в настоящий шлем. На за­пястьях у нее позвякивали невероятно большие браслеты из золота и неф­рита. Несмотря на чжелонсам — традиционную китайскую шелковую рубаш­ку с высоким воротником, — тетя набросила на плечи старый вязаный жакет. Самое главное — чувствовать себя удобно, напомнила она Сайхуну. Ее муж, Генри Чан, оказался внушительным мужчиной с коричневым морщинистым лицом. Под прикрытыми тяжелыми веками глазами явно проступали боль­шие мешки; толстые губы редко расставались с невероятного размера сигара­ми. Перед дядей Генри стояла полная бутылка бренди. Он пил этот напиток, смешивая его разве что со стаканом. Сам он никогда не смеялся, хотя его представления о застольных беседах заключались в том, чтобы выставлять на посмешище других людей, делая вид, что это лишь добрая шутка. Больше всего ему нравилось властвовать за столом, окутывая всех клубами сигарного дыма.

—Эй! — крикнул он Сайхуну. Дядя Генри обращался ко всем одинаково.

—Как тебе здесь понравилось? — Дядя Генри не очень хорошо говорил по-китайски, правда его английский тоже нельзя было назвать хорошим. Сайхун еще подумал: интересно, на каком же языке дяде проще всего объяс­няться?

Предыдущая статья:Глава тридцать пятая 2 страница Следующая статья:Глава тридцать пятая 4 страница
page speed (0.1134 sec, direct)