Всего на сайте:
236 тыс. 713 статей

Главная | Философия

Глава тридцать пятая 2 страница  Просмотрен 107

—Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд.

—Ну-ка, доставай свои пушки, ковбой!

—Вот и все, ребята!

Следующим направлением была попытка определить, какова структура; американского общества. В Китае конфуцианские порядки жестко обусловливали определенное место для каждого члена общества — отца и сына, мужа и жены, детей и стариков. Старые люди одевались в черную или темно-си­нюю одежду. Молодые носили что-нибудь яркое. Старикам предписывалось ходить особым образом, тогда как молодым позволяли быть довольно безза­ботными и энергичными. Однако, после долгих изучений, Сайхун с изум­лением обнаружил, что в Америке не существует никакой разницы между старшим и младшим поколениями.

Не найдя способа слиться с этим обществом, Сайхун решил найти для себя отдушину в более знакомой для него сфере: он начал заниматься тяже­лой атлетикой и спаррингом в гимнастическом зале на Кэмэл-стрит. Само здание гимнастического зала, расположенное на северной стороне улицы, на­ходилось как раз на границе между кварталом «Маленькая Италия» и Чайна-тауном. В те времена считалось вполне понятным, что две этнические груп­пировки не жалуют чужаков на своей территории. Но Сайхун был китайцем с Севера. Черты его лица отличались от внешности выходцев из Кантона, которых в Нью-Йорке было большинство. Так что невозможность сразу оп­ределить его расовую принадлежность оказалась изрядным преимуществом.

Гимнастический зал располагался на верхнем этаже. В жаркие знойные летние дни окна в зале открывали настежь, и тогда весь зал заполнялся зву­ками уличного движения, гудками автомобильных клаксонов и шумом тол­пы. Под высоким, куполообразным потолком зала были установлены два небольших боксерских ринга. Многие канаты и стоны их были плотно обмо­таны черной изоляционной лентой. Эти многочисленные следы починок бы­ли вполне обычным явлением на свисавших с потолка боксерских грушах. Куски вездесущей ленты использовались здесь даже для того, чтобы наклеи­вать на стены плакаты любимых боксеров. Лица и кулаки Джо Луиса, Джека Демпси, Роки Грациано и других знаменитостей, словно иконы с изобра­жениями святых, благосклонно взирали на потных, молчаливых боксеров в зале.

Сайхун приходил сюда уже неделю; каждый раз он увлеченно наносил тычки кожаным грушам, весьма отличавшимся от приспособлений, кото­рыми он пользовался в Китае. Никто не тренировал его. Сайхун просто ими­тировал некоторые движения, подсмотренные у других занимающихся. Од­нажды к нему подошел внушительный гигант-тяжеловес с липом, напоминавшим бесформенную лепешку из теста.

—Ты что это тут делаешь? — спортивные трусы здоровяка украшало вышитое имя «Барри».

—Так, дурака валяю, — ответил Сайхун.

—Ну да, оно и видно. — Барри презрительно посмотрел на него сверху вниз. Он значительно превосходил Сайхуна по весу — по крайней мере, на двадцать пять фунтов, — да и в росте был дюймов на шесть повыше. Сайхун почувствовал раздражение.

—А тебе чего? — грубо спросил он.

—Не нравишься ты мне.

—Ну и что? Нас двое, гак что мы, естественно, отличаемся друг от друга.

—Слушай, почему бы тебе не перестать трепаться и не пойти на ринг, подраться с настоящим мужиком?

Сайхун без колебаний согласился. Кто-то надел ему на руки большие шестнадцатиунцевые боксерские перчатки и шлем. Барри проделал то же самое. Противники забрались на ринг, а остальные занимающиеся сгруди­лись вокруг.

Барри яростно бросился в атаку. Ему несколько раз подряд удалось попасть Сайхуну по лицу. Сайхун растерялся: он не знал, что ему делать. С этими огромными перчатками на руках он не мог использовать ни одних из извест­ных ему технических приемов, да и навыков движения ногами в этом новом виде единоборства он не имел.

В отчаянии он пытался любой ценой отбивать направленные в него уда­ры.

—Господи, какой же ты неуклюжий! — рыкнул Барри и тут же провел успешную серию ударов в корпус, завершив ее эффектным и мощным апперкотом. Сайхун попятился назад, и Барри тут же прижал его к канатам.

Сайхун попытался было дать сдачи, но эти странные подушки на руках, судя по всему, ничем не могли навредить сопернику.

Барри только посмеялся — а потом сильным хуком отправил Сайхуна на пол.

—Слушай, ты! Я не знаю, узкоглазый, кто ты такой, — бросил ему Барри, горой возвышаясь над оглушенным Сайхуном, — но в любом случае ка­тись из этого зала ко всем чертям. Ты ни на что не годный мешок с дерьмом!

Сайхун глядел на Барри: распухшее лицо, изуродованный квадратный нос, жиденький пучок темных волос и сузившиеся голубенькие глазки. Он чувствовал, как в нем растет волна первобытной ярости, но ничего не мог поделать с этим монстром. Оставалось только беспомощно наблюдать, как его мучитель спускается из-под канатов вниз.

Зрители тут же вернулись к своим тренировочным занятиям, словно ничего и не произошло. Никто даже не помог Сайхуну подняться. Наконец ему удалось сесть. Сквозь заливавший глаза пот он разглядел группку седых мужчин. Весь день напролет эти старики, словно аксакалы в отставке, сидели в гимнастическом зале. Они действительно были старейшинами бокса, но уже прекратили выходить на ринг. Эти ломаные-переломанные, покрытые шрамами мастера кулачного боя жили миром бокса. Они приходили сюда, в зал, чтобы разделить дружеские чувства и давнюю страсть. Компания стари­ков с перебитыми переносицами и рваными, словно капустные листы, ушами выглядела гротескно. У них не осталось никаких притязаний и устремлений, ибо каждый из этого братства уже доспи- заслуженного положения. Эти ве­тераны от пятидесяти до шестидесяти лет никогда не отказывались выйти на ринг, чтобы поразмяться с каким-нибудь молодым нахалом, годившимся им во внуки. Может, именно из-за этой разницы в годах и опыте они часто весьма жестоко обходились с молодняком, пользуясь преимуществом в виде более развитых инстинктов и огромных кулачищ.

На следующий день Сайхун отправился к ветеранам, намереваясь обу­читься у них боксу. Когда дело дошло до ринга, старые боксеры проявляли мудрую осторожность. Они не обращали внимания на то, какие именно слова вылетают изо рта ученика, — им было важно, как он двигается по рингу, насколько крепкое у него тело и насколько начинающий умен в искусстве атаковать и защищаться. Старых боксеров Сайхун щедро подкупил обильной пищей и спиртным.

Новое обучение понравилось Сайхуну. Теперь он мог полностью пог­рузиться в тренировки: отработка движений ногами, ростовая груша, боксер­ская груша, развитие общей координации с помощью медицинских мячей, спарринги, повторение движений соперника, растяжка... Из этих на первый взгляд простых элементов перед ним возник целый мир. Ведь бокс зарождал­ся у самых истоков жизни человека, независимо от того, чем человек зани­мался: дрался, прицеливался, смотрел или охотился,

В боксе не было никакой предубежденности в отношении физического насилия: значение имело лишь умение передвигаться, атаковать, отвечать на действия противника. Гот факт, что в поединке может быть лишь один побе­дитель, нисколько не преуменьшал заслуг проигравшего. Боль здесь воспри­нималась иначе, чем у обыкновенных людей, — для боксера боль была при­емлемой и естественной частью жизни. Он был вполне способен продолжать поединок даже в состоянии сильнейшей, агонизирующей боли; случалось, что боксеры уже почти в бессознательном состоянии продолжали держаться на ногах и наносить противнику удары. Боксер вызывал физическое насилие на себя, то же самое проделывал и противник. И все. Больше никакого до­полнительного смысла. Больше никаких метафор и всяких там интеллекту­альных рассуждений. Только простое взаимодействие мозга и тела — больше ничего.

Занятия боксом довели Сайхуна до предела его физических и эмоцио­нальных возможностей. Помимо учебы, помимо ежедневных тренировок, помимо необходимости овладеть умением одним ударом сложить пополам восьмидесятифунтовую кожаную грушу, оставался еще священный трепет состязания. Никто не смог бы с достаточной долей уверенности заявить Сай­хуну, что он победит или проиграет, — даже сам он, будучи совершенно откровенным с самим собой, не мог сказать этого. Определиться можно было только в бою, испытав свое умение, ответив на брошенный вызов всеми свои­ми навыками, которые возникли из алхимической реакции между талантом и наукой.

Каждый пропущенный удар в голову или корпус заставлял его «я» пристыженно умолкать.

Только вера Сайхуна в себя, только уверенность в силе своих знаний, только его мощное, целеустремленное желание справиться с тем, кто посто­янно нападает на него, безжалостно наказывая за любую невнимательность, могли что-то значить для выживания на ринге, для чувства увлеченности боем. Воля — это было единственное, что удерживало его от готовности признать свое поражение, от инстинктивного стремления избежать боли.

Никогда — ни на боксерском ринге, ни в гимнастическом зале — Сайхун не позволял себе усомниться в собственной воле. Но оказываясь вне этого — вне крови, пота, отчаянных воплей, опухающих губ и саднящей боли в реб­рах, — он иногда задумывался о той мощной силе, которая заставляла его сражаться раунд за раундом. Ведь именно его воля закрыла ему дорогу к духовной самореализации. До тех пор пока он будет зависеть от своей сущ­ности, ему не удастся осознать смысл высшей пустоты. В то же время он знал, что нельзя осознать пустоту, не заполнив все глубины своей сущности. В обычных обстоятельствах это было бы совершенно недостижимо. Тогда он решил — необходимо драться. Ему не удастся ничего преодолеть, пока он не достигнет пределов. А бокс, пусть жестоко, грубо и неумолимо, приведет его к этим пределам.

У него было два тренера: старый итальянец по имени Гас и немецкий боксер, которого звали Алекс. Вскоре наставники решили, что Сайхун вполне готов для выступлений на ринге; так Сайхун начал сражаться в турнире «Зо­лотые Перчатки». Сами состязания представляли собой три обыкновенных раунда, которые следовало проводить перед толпами зрителей, поддержи­вающих того или иного боксера или соотечественника. Никто не приходил поболеть за Сайхуна. Он всегда был одиноким бойцом, неизвестным, чье имя срывало лишь случайные аплодисменты или несколько восторженных во­плей пьяниц. Даже его боксерское имя было вымышленным. «Никто не пой­дет смотреть на бои китайца, — однажды откровенно заявил Гас. — Давай-ка мы назовем тебя Фрэнком Кааном: может, хотя бы ирландцы поприветству­ют тебя».

Для Сайхуна это не имело никакого значения. Теперь он стоял в углу ринга, почти обнаженный, с плотно перемотанными лентой руками, с кула­ками, затянутыми в кожу. Нетерпеливо жуя каппу, Сайхун не сводил глаз со своего противника — рослого здорового итальянца. Вот объявили Фрэнка Каана. Сайхун развернулся к зрителям, но, судя по всему, ирландцев среди публики было мало. Затем объявили имя противника. Тут уже послышались подбадривающие вопли и свист. Боксеры подошли выслушать последние на­ставления судьи, коснулись перчатками и разошлись по углам. Прозвучал гонг.

Сайхун двинулся вперед и тут же получил несколько довольно чувствительных ударов слева, а потом осторожный правый апперкот. Он рас­строился: здесь, на ринге, он не мог применять ни своих излюбленных ударов, ни воспользоваться акробатическими навыками. Здесь был лишь он сам да его кулаки, причем стоять нужно было на прямых ногах. Он постарался кон­тратаковать, несколько раз меняя тактику. Через перчатки он чувствовал соприкосновение с мышцами противника, до него доносилось жаркое дыха­ние итальянца и грязная брань, которой он поливал Сайхуна.

...Сильный удар сотряс его тело, и Сайхун ощутил, что на какую-то се­кунду дыхание прекратилось. Толпа приветственно взревела. Сайхун почув­ствовав боль. Ярость мутной волной закипела в нем.

Не было никакой необ­ходимости сдерживаться; не было никакой возможности планировать ве­дение боя. Осталось лишь осознание поединка.

Сайхун боксировал в левосторонней стойке. Он направил в итальянца два удара правой, а потом провел мощный удар слева. Итальянец закрылся. Сайхун сократил дистанцию и нанес хук по почкам. Услышав стон соперника, он хрюкнул от удовлетворения и с новой силой бросился в атаку. Но последу­ющие несколько ударов наткнулись на перчатки боксера — и вдруг италь­янец набросился на него, произведя серию быстрых тычков.

Сайхун отступил в сторону и нанес противнику прямой удар. Рой капе­лек пота слетел с лица итальянца, Этого было явно недостаточно. Последовал разворот, и противник вновь с яростью набросился на него. Толпа ревела. Отовсюду неслась брань, требовательные выкрики, адресованные обоим бок­серам. Два тренера тоже что-то кричали Сайхуну, приказывая ему перейти к активным атакам, объясняя ему, какие именно удары он должен применять. Сайхун же старался всего этого не слышать. Ему нужно было сконцентриро­ваться. В момент, когда он полностью осознал указания, трансформировав их в конкретное движение рук, его противник успел уже нанести добрый деся­ток мощных ударов. Сайхун контратаковал, отбивал удары, стараясь вырабо­тать какую-нибудь стратегию боя. Его дыхание участилось. Раз за разом он обрушивал кулаки на итальянца, но тот упрямо двигался вперед с угрюмым выражением отчаяния на лице.

Раунд закончился, и Сайхун отправился в свой угол. Наставники вы­терли ему лицо, дали глотнуть воды. Алекс склонился над ним и со своим жутким акцентом обрушил на Сайхуна длинный поток грязной брани, сме­шанной с наставлениями. Сайхун лишь кивнул: он решил использовать все знания, имеющиеся у него.

Гонг зазвучал снова. Сайхун вышел на середину ринга, высоко подняв руки, чтобы прикрыть голову. Боксеры любят доставать противника именно в голову — обычно считается, что если довольно долго поражать противника в эту часть тела, он в конце концов упадет. Сайхун же решил, что на этот раз его подход будет иным — более систематичным.

Он сделал обманное движение вверх, и руки итальянца тут же взмет­нулись навстречу. Тогда Сайхун в мгновение ока приблизился к противнику, нанеся ему ошеломительный прямой удар в низ живота. Он научился скла­дывать пополам тяжелую ростовую грушу. Теперь ему удалось заставить про­тивника согнуться вдвое. Он тут же нанес еще несколько ударов, заметив, как каждый раз пятки итальянца отрываются от помоста. Он услышал знакомый хрип, который свидетельствовал о том, что противник отчаянно пытается вдохнуть, видел, как лицо итальянца наливается кровью. Теперь соперник изо всех сил старался сохранить контроль над своим телом. Он чувствовал боль, но это было ничто, — неспособность ответить, невозможность провести ответную контратаку — вот что заставляло глаза итальянца светиться отчаянием.

Сайхун вновь подскочил к противнику с новой серией неотразимых уда­ров. Он заставил итальянца развести руки в стороны, открыв сердце, а потом зашел слева.

Для Сайхуна ребра были всего лишь хрупкой клеткой — и он изо всех сил ударил по ним, метя в сердце. Лицо соперника побагровело еще больше; налившиеся кровью глаза выкатились из орбит. Тогда Сайхун провел ощутимый левый удар, целясь немного выше соска. В этот момент итальянец как раз пытался вдохнуть. Мощный удар Сайхуна прервал и эту попытку. Далее последовал мягкий, скользящий удар правой в голову — и вот уже соперник едва держится на ногах, развернувшись для финального нокаута. Сайхун смотрел, как его жертва тяжело валится на помост ринга.

— Не знаю, что это ты там вытворял, — прокомментировал Гас, — но, судя по всему, это подействовало.

В ответ Сайхун лишь вымученно кивнул, перебираясь через канаты. Тре­неры сняли с него перчатки, разрезали ленты на запястьях.

— Отлично сработано, парень! — слышал он откуда-то сбоку, направля­ясь в душевую.

— Из-за тебя, засранец, я потерял свои деньги, — послышалось снова.
Но ему было все равно. В другой раз он бы мог достойно наказать наглеца за подобные замечания; теперь же он слишком устал.

Он стоял под обжигающими струями душа, надеясь, что хотя бы смоет с себя запах другого человека. Разворачивая лицо к воде, он с наслаждением слушал, как струйки бегут по его покрасневшим глазам, стекают по шее. По­том он взял кусок мыла и хорошо потер те места, где, как он понимал, завтра появятся кровоподтеки.

В душевой Сайхун почувствовал глубокое удовлетворение: как-никак это была его первая победа. В боксе были свои преимущества и недостатки. В нем не хватало разнообразия, свойственного китайским боевым искусствам, он не был настолько объединен с культурой. Зато неоспоримым преимущес­твом была тренировка чисто ударной силы — ведь бокс, в конце концов, строился именно на умении бить сильно и быстро. В этом смысле говорить о преимуществе какой-нибудь системы было неразумно. Самым главным здесь было то, насколько преданным, дисциплинированным и талантливым явля­ется боец.

Сайхун не уставал изумляться различиям между западным боксерским поединком и единоборствами. Здесь сражения происходили открыто, на пуб­лике. Дуэли же знатоков боевых искусств всегда проводились тайно. Среди нью-йоркской публики встречались подростки и немного напуганные мо­щью спортсменов взрослые; и Китае же зрителями могли быть лишь сами бойцы. Гам, на родине, поединки происходили на простых помостах, без всяких канатов. Наставники сидели внизу, а мастера-руководители школ рас­полагались в особой первой ложе. Выше всех восседали великие мастера. В судьи выбирали лучших представителей мира боевых искусств. То были зрелые воины лет под пятьдесят, которые завоевали это право своим умением сражаться, а не получили его по демократическим законам. Именно они на­блюдали за ходом поединка и принимали решение, кто победитель.

Рефери в боксе всегда присутствовал на ринге; он имел право в любой момент вмешаться в ход поединка. Как правило, благодаря своей опытности, он мог заранее предусмотреть возможную ошибку боксера. Сайхун не раз видел, как рефери зрелого возраста останавливает боксера буквально на лету. В какую-то долю секунды железная хватка пальцев рефери оставляла шрам на теле провинившегося там, где это не удавалось сделать противнику.

Победа присуждалась в случае, если один из боксеров, будь то мужчина или женщина, явно уступал сопернику или падал на помост (в мире боевых искусств мужчины и женщины сражались друг с другом полностью на рав­ных). Там, в Китае, не было никаких раундов — лишь непрерывный бой до конца. В отличие от поединков в США, там не было ни приветственных во­плей зрителей, ни кровожадного кружения по рингу. Почтенные мастера на­блюдали происходящее в абсолютном спокойствии и тишине. Точно так же молча воспринимался и исход поединка. Победитель никогда не срывал ап­лодисментов, как впрочем не слышал ни похвалы, ни оскорблений.

Но и в Китае, и в Америке бокс оставался фундаментальной, первобыт­ной реальностью — ритуалом примитивного сознания перед алтарем из кос­тей и связок.

Ч

ем более воинственным становился Сайхун, тем более беспокойной была его повседневная жизнь. К лету 1964 года он уже не мог терпеть прожи­вания в крохотной каморке, скудный рацион в основном из риса и небольшо­го количества овощей. Ему надоело с отвращением отказываться от объедков с тарелки дяди Лемми. Сайхун отправился в бюро по трудоустройству и по­лучил работу повара в ресторане в Квинсе; в то же время он вместе со своим двоюродным братом переехал в район улиц Элдридж и Брум в Боуэри.

Они поселились в пятиэтажном кирпичном сооружении. На улицу вы­ходило странное крыльцо со ступенями и небольшой аркой в греко-римском стиле. В видавшей виды стальной двери виднелось крохотное оконце. Узкие лестничные пролеты, петляя и извиваясь, тянулись до самой крыши. Стены были окрашены в отвратительный багровый цвет. Двери были темно-корич­невыми. Все они были изготовлены из прочного металла. Независимо от вре­мени суток, ни одна дверь в доме не оставалась открыта и ни один человек не мелькал в полумраке коридоров. Повсюду виднелась лишь отслаивающаяся краска да мародерствующие тараканы. Но при этом здание было живым: отовсюду слышались крики, говор, шум и вопли. Где-то кричали дети, неда­леко громко бормотала латиноамериканская музыка, рядом за стеной зани­мались любовью.

Жилище оказалось крохотной четырехугольной комнатушкой с низким потолком, двумя окнами и вытертым линолеумом, рисунок на котором на­поминал абстрактные узоры на мужском нижнем белье. Коричневые с желтым обои местами были ободраны, из-под них проступала растрескавшаяся штукатурка. Ванная, безусловно, видала лучшие времена еще задолго до рож­дения Сайхуна. Плитка в ванной встречалась гораздо реже, чем заплаты за­мазки; изношенные донельзя краны давно утратили свой хромированный наряд и теперь тускло желтели медью. Кухня оказалась просто открытым пятачком прямо напротив стены: там стояла мойка, небольшая плитка и хо­лодильник. Единственная лампочка без абажура свисала с потолка по центру комнаты.

Жара внутри стояла просто одуряющая. Сайхун попытался открыть ок­но. Оно не поддавалось.

—Не открывай, — серьезно произнес его двоюродный брат, молодой человек по имени Вин. В переводе его имя означало «Вечная Красота», но на самом деле Вин выглядел словно щепка.

—Почему это?

—Потому что иначе в комнату заберутся пуэрториканцы и кубинцы.

Сайхун выглянул на улицу. Внизу он увидел небольшую аллею, где до­мовладельцы соседних доходных домов держали свои контейнеры для мусо­ра. Железные пожарные лестницы на фасадах были покрыты многолетними слоями краски и ржавчины. Окна, смотревшие на Сайхуна с противополож­ной стороны улицы, еще хранили декоративную лепнину, которая намекала на те времена, когда владельцы этой недвижимости, очевидно, гораздо боль­ше гордились своей собственностью, чем сейчас. Стекла были в основном грязными и пыльными, так что разглядеть внутреннее убранство за ними было нелегко. Кое-где на подоконниках стояли вазоны с цветами; в некото­рых окнах на веревках сушилось белье. Свет заходящего солнца пробивался вниз оранжевым потоком через частокол домовых труб и телевизионных антенн. Неумолкающий уличный говор иногда прерывался визгом, воплями, бранью и выстрелами.

Сайхун обернулся и осмотрел комнату. На двери было пять замков и специальная стальная цепочка. Мебели почти не было: стол, пара деревянных стульев да несколько корабельных сундуков, накрытых чистыми, но совсем изношенными полотенцами. Вин указал на кучу сложенной армейской одеж­ды:

—Вот все, на чем нам придется спать. На день мы складываем их сюда.

—Потом он подошел к батарее и вынул из-за нее стальной прут длиной немногим более фута. «Куда бы ты ни шел, бери его с собой. Предварительно заверни в газету. Тебе он понадобится».

Сайхун кивнул и взял в руки холодный, голубоватый кусок металла. Он уже видел, как уличная шпана на углу косится на него; он слышал, как шум­ные компании грохочут костяшками домино во дворике дома. Безусловно, звуки выстрела внушали гораздо большее беспокойство. Он повертел пруток в руках: да, нужно было заботиться о том, чтобы выжить.

—Сейчас я ухожу на работу, — сообщил двоюродный брат. — Другой жилец из нашей комнаты не вернется до утра.

Сайхун смотрел, как брат собирает себе тормозок, заворачивает в газету стальной прут. Потом брат вышел, напомнив Сайхуну, чтоб тот тут же за­крыл за ним дверь. Сайхун беспрекословно выполнил распоряжение, акку­ратно надев цепочку в проушину.

Потом он снял рубашку и переоделся в шорты и майку. Пот так и лил с него градом. От страшной жары одежда моментально прилипала к телу. В таких условиях дыхание превращалось в весьма неприятную обязанность. Он вышел в кухоньку, помыл стакан и налил из чайника кипяченой воды.

Потом он присел на стул. Пол в кухне был удивительно неровным, так что под ножками обеденного стола высились целые стопки спичечных короб­ков. По углам стояло несколько пыльных мышеловок со взведенными пру­жинами. Он направил себе в лицо струю от небольшого электрического вен­тилятора, но поток горячего воздуха все равно не приносил облегчения. Сай­хун воспитывался в горном храме, так что к нищенскому житью ему было не привыкать, но здесь, в этой трущобе, все было совершенно иначе.

Долгие часы он сидел неподвижно, просто размышляя над своим бу­дущим. Он посмотрел на свои ладони: когда-то он складывал их особым жес­том, занимаясь созерцанием неподалеку от горных ручьев. Эти пальцы, изящные и тонкие, некогда прикасались к струнам лютни; теперь же они огрубели от горячего масла, капли которого то и дело попадали на них, пока Сайхун готовил пищу в ресторане. Невыносимая жара в кухне, необходи­мость одновременно управляться с четырьмя огромными конфорками изу­родовали его руки. Когда-то его учили держать кисточку для письма — а теперь он всегда держал лишь металл, будь то лопаточка на кухне или поруч­ни метро.

На покрытом пластиком столе стоял одинокий хромированный термос. В его пузатых боках Сайхун увидел свое отражение: когда он разглядывал себя на Хуашань, его лицо выглядело свежим, юным, полным надежд. Теперь он смотрел на свое отражение в серебристой зеркальной поверхности и видел лицо человека, которому за тридцать, с уставшими, резкими, немного цинич­ными чертами. Хотя незнакомый человек вряд ли дал бы ему больше поло­вины этого возраста, Сайхун чувствовал, каково ему на самом дате. Теперь он разглядывал каждый шрам на себе, замечая практически невидимые со сто­роны морщины от неудач и огорчений.

Он решил пройтись немного. Какой смысл сидеть в этом душном бараке, где пахнет разведенным гипсом и горячей асфальтовой смолой. Сайхун подо­шел к своему сундуку, чтобы вынуть свежую одежду. Открыв сундук, он уви­дел письмо от тети Джин. Она переехала из Питтсбурга в Сан-Франциско. С восхищением описывая дружелюбный город, тетя писала о том, что среда! жителей существует довольно обширная китайская община и что они с ра­достью примут его к себе. Сайхун немного поразмышлял над ее предложе­ниями, но вдруг обнаружил в себе какую-то новую осторожность. Он не мог позволить себе даже выйти на улицу, чтобы поглядеть на город. Лучше было сохранять терпение, тяжело трудиться, копить деньги и строить собственную жизнь гак, чтобы можно было затем вернуться к своим духовным устрем­лениям. В этом состояла вся его цель.

Сайхун передвинул несколько книг и обнаружил большой сверток одеж­ды. Он достал оттуда два длинных ножа в ножнах из специальной кожи, приспособленные для ношения на запястьях. Слегка изогнутые лезвия фор­мой напоминали, клыки саблезубого тигра. Металл клинка был безупречно изготовлен из особого стального сплава, канавки для стока крови, глубокие, сверкающие полировкой тянулись вдоль всей длины лезвия. Глубоко тиснен­ные идеограммы сверкали на свету изящными штрихами. Давно же он не носил эти кинжалы! Что ж, судя по словам двоюродного брата, жизнь оказа­лась настолько жестокой, что волей-неволей необходимо защищаться.

Откинув дверную цепочку, Сайхун спустился по узкой лестнице. Потом он вышел на улицу. Снаружи было немного прохладнее — солнце уже успело опуститься за горизонт. Сайхун оказался единственным прохожим, который был одет в куртку-ветровку и нес в руках свернутую газету. Галдевшие на ступенях крыльца молодые латиноамериканцы были одеты либо в тельняш­ки, либо вообще раздеты по пояс. Они тараторили на испанском, так что Сайхун не мог разобрать ни слова. Несколько юнцов смерили его каменными взглядами, презрительно наклонив головы и скривив губы в издевательской ухмылке. Звучала их музыка: громкая, оглушающая тарахтеньем трещоток и пронзительными криками труб. Сайхун быстро оглянулся — не хватало еще, чтобы кто-то подкрался к нему сзади. Он оглядел окружающие дома. Старые кирпичные здания викторианской эпохи тесно ютились друг подле друга. Их фасады покрывала вековечная кожа из сажи, осадков и автомобильных вы­хлопов. Фасадные украшения и арки казались удивительно нетронутыми, ес­ли учитывать безусловно почтенный возраст домов. Окна смотрелись мут­ными прямоугольниками. Он посмотрел на линию крыш и увидел лес домо­вых груб, баков для воды, вентиляционных вытяжек и юры проржавевшей проволоки. Улица была сплошным сочетанием черного и охряно-желтого цвета; красноватый кирпич в сумерках постепенно превращался в темный грим; грязные желтые уличные фонари высвечивали одинокие пятачки на перекрестье кварталов. Сайхун зашагал к северу. Офис корпорации «Крайс­лер» узкой башней стремился вверх, к ониксовому небу; вверху сооружение венчали треугольные пирамиды, мерцавшие крохотными точками.

Через квартал от его нового жилища располагался кинотеатр. За один доллар там можно было посмотреть до трех фильмов. Сайхун не смог сопро­тивляться искушению: может быть, ему удастся забыть о своих тревогах хотя бы на время, заодно и английский подучит. Он решительно вошел внутрь.

В зрительном зале ему пришлось пробираться почти наощупь под голу­бым мерцанием экрана. Половина зрителей уже спала. Некоторые из них были глубокими стариками, которых одолел собственный возраст, а может, и алкоголь. Другие были давно опустившимися бродягами, которые просто искали себе темную и уютную нору. Были там и семьи. Дети с визгом и во­плями носились по проходам, то и дело натыкаясь на Сайхуна. Наконец он нашел свободное место в боковом ряду и примостился на кресле, которое все время норовило завалиться назад.

В этот вечер показывали только фильмы ужасов. Вернувшись домой после почти семи часов, проведенных в кинотеатре, он мог вспомнить только чудовищ, которые разрушают Токио, перед глазами мелькали ужасные тва­ри, возникающие из болотной трясины, и пришельцы, которые, стоя на кры­шах небоскребов, безжалостно уничтожали людей. В этот раз он практически не пополнил свой запас английского, потому что с экрана неслись лишь во­пли и оглушительные звуки разрывов. Было уже поздно, почта полночь. За­втра ему с самого утра предстояло целый день работать. Сайхун вышел в ночь, и снова толпы болтающих юнцов посмеивались и подозрительно смот­рели на Сайхуна.

Предыдущая статья:Глава тридцать пятая 1 страница Следующая статья:Глава тридцать пятая 3 страница
page speed (0.0449 sec, direct)