Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Философия

Глава тридцать первая 4 страница  Просмотрен 93

Он был полон решимости сохранить свою духовность, и он решил зара­ботать достаточно денег, чтобы стать независимым. Хуашань ушел в прош­лое? Пусть! Он все равно сохранит свое наследие. Он взглянул на дядюшку Уильяма, который трусил вдоль противоположного берега, собираясь покор­мить рыбок. Потом Сайхун развернулся налево: тетушка Мейбл в лучах полу­денного солнца казалась удивительно милой. Она сидела в высокой траве, положив скрещенные руки и голову на поднятые колени. Эти милые старики Жили настолько удачной и доброй жизнью, насколько они могли себе поз­волить. Сайхун также захотел этого, хотя в его планы не входили ни «бьюик», ни жена. Он хотел выполнить свое предназначение, достигнуть цели — вернуться к своему учителю.

В

скоре он перешел на новое место работы в ресторан, который назывался «Сад лотоса». Располагался ресторан достаточно далеко: чтобы добрать­ся до него с Форленд-стрит, приходилось переправляться через две реки. Сайхун должен был сначала пройти с милю по центральной части города, затем сесть в автобус и доехать на нем до Южного берега; оттуда он добирался до общины в Брентвуде. «Сад логоса» стоял на обочине оживленного шоссе— одной из главных транспортных артерий, ведущих в Питтсбург из Южной Пенсильвании.

Серое кирпичное здание ресторана, расположенное между автомастерс­кой и магазином стекла, по соседству с огромной автостоянкой, первоначаль­но задумывалось как обыкновенная коробка — одна из многих построек в этой наполовину промышленной полосе вдоль дороги. Однако теперь оно выглядело несколько иначе: стилизованная «под Китай» черепичная крыша, оконные переплеты — убогая копия китайских решетчатых окошек. Кар­низы и окна были выкрашены ядовито-зеленым и красным лаком. Судя по всему, владелец «Сада лотоса» был человеком современных и прогрессивных взглядов: на фасаде красовалась огромная освещенная вывеска, на которой невероятно корявыми китайскими иероглифами было написано название за­ведения. Под вывеской была помещена еще одна вызывающая надпись: «Ки­тайская кухня для гурманов».

Внутри ресторана было довольно сумрачно; после сверкающих улиц там было даже темно. Скупой солнечный свет проникал внутрь лишь через вход­ную дверь да через два оконца, выходящих па улицу. Сайхуна встретил не­много полноватый человек чванливого вида. Зачесанных назад волос было достаточно для того, чтобы не называть их владельца абсолютно лысым. Мужчина был выше Сайхуна и производил впечатление атлета, который уже начал опускаться. Босс Ли было под сорок — он был лишь на несколько лет старше Сайхуна. Однако, с точки зрения культуры и темперамента, потенциальный работодатель весьма отличался от Сайхуна. В первый раз Сайхун встретился с американизированным китайцем.

Босс Ли вырос в США и явно не собирался возвращаться на свою историческую родину, чтобы достигнуть там жизненного совершенства. Это был жесткий и амбициозный делец, но его представления об успехе не шли дальше дома в респектабельной части города и западного образования для детей. Он гордился тем, что является ветераном военно-воздушных сил Америки и любил пощеголять в своей кожаной куртке летчика. За стойкой неизменно висели несколько фотографий босса Ли и его самолета под названием «Летающий тигр».

Весь ресторан представлял собой один длинный и узкий зал. Вдоль стен тянулись зеленые пластиковые кабинки. Центральная часть зала была заполнена квадратными столиками, накрытыми белыми скатертями; кроме того, там было несколько больших круглых банкетных столов. Украшений на сте­нах практически не было, если не считать громадного бака из нержавейки, куда наливали чай, нескольких аляповатых картинок да одинокого динамика, из которого мягко доносился джаз.

Помещение кухни оказалось крохотным; оно было выкрашено в ужас­ный зеленовато-желтый цвет, который местами отступил лишь под воздей­ствием многолетних настойчивых чисток. Сайхун увидел, что в кухне уста­новлено четыре плиты, столы из нержавейки для готовки блюд, несколько больших раковин и мойка для посуды. Для обслуживания ресторана такого набора было явно недостаточно, но Сайхун решил воздержаться от высказы­ваний вслух. Боссу Ли он сказал, что, по крайней мере, кухня выглядит очень чистой. На это будущий работодатель сообщил ему, что городские власти проверяют этот ресторан гораздо чаще, чем заведения белых, и что взятки являются неотъемлемой частью всех расходов для ведения подобного дела.

Потом босс Ли представил Сайхуна шеф-повару; правда, Сайхун уже слышал о нем от болтливых кумушек в Чайнатауне. Повара прозвали Дьявол Ли; его никто и никогда не видел без сигареты во рту. Дьявол Ли был известен своей склонностью к плохому настроению и злым языком, так что женщины, собиравшиеся у магазина Большой миссис Ли, считали его самим чертом во плоти. То был мужчина отвратительной наружности с искривленным ртом. Лицо у него было все покрыто кошмарными шрамами: след пожара. Правда, никто не считал это несчастным случаем — все говорили, что, таким образом пометив лицо Дьявола Ли кошмарным знаком, боги сослужили человечеству огромную службу. Главная странность Дьявола Ли заключалась в том» что во время припадков дурного настроения он отказывался готовить пищу. Неред­ко это случалось тогда, когда ресторан был буквально забит посетителями. Недовольно бурча, повар вяло подержал протянутую руку Сайхуна и выдо­хнул в воздух длинную струю табачного дыма.

В четыре часа Сайхун переоделся в свою новую униформу: белую хлоп­ковую рубашку, черные брюки и галстук-бабочку, В течение двух часов зал ресторана оказался битком забит посетителями. Все они были белыми, при­чем в основном из близлежащих зажиточных кварталов; кое-кто даже приез­жал на лимузинах с шофером в ливрее. Каждого входящего приветствовал метрдотель — худой и косоглазый японец, которого кто-то в насмешку проз­вал Большим Дюком. У большинства завсегдатаев ресторана были свои лю­бимые официанты, так что они со знанием дела просили Дюка предоставить им столик в своей излюбленной части зала. Точно так же привычные посе­тители были уверены и в выборе блюд: яйцо «фу юн», «чау-мейн»1, свиная отбивная «суэй», суп «уонтон», свинина под кисло-сладким соусом «му гу гай бан», булочки с яйцом и свиные ребрышки, жаренные на решетке. Считав­шие себя истинными ценителями кулинарного изыска заказывали половину жареной утки с подливой. Дети нередко предпочитали что-нибудь из «американского» меню: большой салат из креветок, сэндвичи со свиной грудинкой или сэндвичи с курицей.

¹ Чау-мейн — китайское рагу из курицы или говядины с лапшой. — Прим. перев.

 

Молодые посетители ресторана предпочитали не только странные соче­тания домашней кухни — больше всего им нравились двое официантов. Официант Ли Ши отличался большой яйцеобразной головой; волосы у него были густо намазаны бриолином, а переломанный нос не добавлял приветли­вости и без того угрюмому выражению лица. Ли Ши жил, бесконечно скорбя об утрате единственного сына. Однажды во время праздника в его селении, пуля, выпущенная в воздух, случайно упала в толпу — и, как назло, попала именно в его сына. Ли постоянно вспоминал об этом трагическом проис­шествии; с тех пор он утратил всякую веру в будущее. К посетителям и работ­никам ресторана он относился одинаково грубо. Лишь дети, приходящие вместе с родителями, иногда вызывали у него улыбку или нарочито грубова­тое замечание.

Вместе с ним работал и самый старый работник ресторана, которого прозвали старина Ли. Никто точно не знал, сколько ему лет. Он красил свои волосы (за что Дьявол Ли всегда обвинял его в расходовании гуталина) и сооружал на голове невероятную прическу «а-ля маркиза Помпадур». По бокам над ушами волосы вздымались сверкающими буклями; а когда станови­лось жарко, на лицо старины Ли падала длинная прядь, которую он не без удовольствия закидывал обратно кокетливым взмахом головы. Старина Ли всегда втягивал голову в плечи так, что со стороны можно было подумать, будто у него вовсе нет шеи. Ему нравилось шутить с детьми, и малыши пони­мали его шутки — чего нельзя было сказать о сопровождавших взрослых. Но Старина Ли никогда не позволял себе насмехаться над маленькими.

Сайхуну поручили обслуживать несколько столиков, и он старался во­всю. Считая себя уже опытным официантом, он быстро брал заказы и немед­ленно относил их на кухню, чтобы Дьявол Ли приготовил требуемое блюдо. Постепенно грохот ресторана нарастал, оглушая всех и вся: посетители гром­ко болтали, вопили дети, официанты громко кричали, передавая заказы на кухню. Каждый раз когда Сайхун с размаху раскрывал двойные распашные двери, раздавался звук, подобный барабанному бою; каждый раз когда фар­форовые тарелки скользили по стали сервировочных столов, их перезвон напоминал звучание гонгов. Дьявол Ли, крепко сжав губами измятую сигаре­ту, священнодействовал над четырьмя плитами сразу, заставляя их реветь и шипеть; его железная лопаточка для перемешивания двигалась настойчиво я неукротимо, словно шатуны у паровоза. Стоило шеф-повару приподнять сковороду, как жуткие языки желтого пламени молниеносно взметались под колпак кухонной вытяжки. Вокруг кипели и плевались паром кастрюли с кипящим соусом, и восхитительный аромат разливался по всей кухне. Ритм работы мог свести с ума кого угодно: Дьявол Ли гневно кричал, чтобы побыс­трее забирали приготовленные заказы, официанты отвечали ему так же гром­ко, выкрикивая названия новых блюд.

В углу вовсю трудились две чернокожие посудомойки. На протяжении дня обе женщины, помимо мытья посуды, должны были вместе мыть полы, ставить столы, получать привезенные продукты и готовить пищу к вечерне­му приему посетителей. Они сносили припасы вниз в подвал, где были уста­новлены дополнительные печи, чтобы на них доводить до полуготовности уток и цыплят, столы для разделки и нарезки овощей и даже приспособление для проращивания фасоли, из которой потом делали фасолевый крем. Прак­тически весь вечер напролет потоки кипятка струились под их руками на тяжелые блюда и кувшины.

Одна из негритянок, Бесси, была довольно стройной, большеглазой и совершенно скрытной. Ежедневно она пробиралась на работу тайком, словно мышь, которая осторожно пробирается через комнату. Она ни с кем не раз­говаривала, безупречно справлялась с возложенными на нее обязанностями и всегда уходила точно в положенное время. Зато ее товарка была полной противоположностью. Ее называли Лаки, и она весила добрых 350 фунтов. Передвигаясь, Лаки делала мелкие шаги своими огромными ногами-бочон­ками, а туловище ее было столь внушительных размеров, что в двери она протискивалась лишь боком. Путешествие с горой грязной посуды заставля­ло ее задыхаться, так что Лаки старалась собрать поближе к мойке как можно больше грязных тарелок, чтобы не тянуться за ними далеко. Сайхун особенно понравился Лаки. Несмотря на кухонный жар, грохот и безумный ритм рабо­ты, Лаки во весь голос распевала песни в стиле госпел. Возможно, из-за того, что Сайхун здесь был самым младшим, Лаки не стеснялась подмигнуть ему, намекая, что «принять Господа в сердце никогда не поздно».

Одним из завсегдатаев, кто всегда заказывал себе столик у Сайхуна, был большой бритоголовый здоровяк. Он приходил в ресторан ежедневно в об­ществе своей жены, тихой и застенчивой брюнетки. С религиозным постоян­ством здоровяк заказывал себе каждый раз одни и те же блюда: булочку с яйцом, суп с яйцами, сливы под кисло-сладким соусом и поджаренный рис. Но Дьявол Ли с не меньшей регулярностью путался с выполнением заказа: вместо желаемых ягод дерезы, порцию свинины для здоровяка всегда укра­шали дольки ананаса.

Однажды вечером этот самый посетитель вновь появился в ресторане, и Сайхун решил заговорить с ним: он так и не избавился от своей привычки моментально, одним взглядом оценивать собеседника. У Сайхуна не возник­ло никакого сомнения относительно того, что этот шестифутовый тяжеловес был бойцом. Это безусловно было видно из его походки, из того, как он заполнял собой всю кабинку — об этом говорил даже воинственный тон, которым он заказывал свой обычный ужин. Сайхун решил, что безусловно где-то встречал этого человека.

—Я знаю, кто вы, — произнес Сайхун в тот вечер самым безразличным тоном, обращаясь к здоровяку. Было уже поздно, и Сайхун в тот день чер­товски устал от работы. Но когда он вспомнил, где именно встречал своего клиента, он тут же забыл о всяких правилах поведения для официанта.

Супруга здоровяка озабоченно бросила взгляд через стол, а ее муж с недовольным видом взглянул на официанта.

—Ну и кто же я, по-твоему?

—Вы — Бэтмен.

Бэтменом называли борца в маске, который выступал в шоу на телеви­дении. Сайхун и другие работники ресторана иногда в субботу утром смот­рели телевизор, пока мыли полы в зале.

—Откуда, черт подери, тебе это известно? — воскликнул Бэтмен. — Ни одной душе неизвестно, кто я на самом деле.

—Ну, это совсем нетрудно.

—А я и не думал, что ты такой умник.

—Есть много чего, о чем вы даже не подозреваете, — возразил Сайхун и тут же пожалел об этом: все-таки день выдался необычно трудным, ему даже пришлось поспорить с Дьяволом Ли.

—Ты, червяк! — взревел Бэтмен. — Если ты такой умный, то как вышло, что тебе снова не удалось правильно приготовить мой ужин?

В отчаянии Сайхун выронил поднос. В ресторане внезапно воцарилась тишина. Сайхун почувствовал смущение: на него пялилась добрая сотня глаз. Тут же подскочили Дюк и босс Ли.

— У вас проблемы? — нервно спросил Дюк.

Бэтмен был на целую голову выше Сайхуна, а Дюк между ними двумя казался вообще карикатурным карликом.

—Это наше с ним дело, сами разберемся, — заорал Бэтмен.

—С удовольствием, в любое время, — ответил Сайхун.

—Ты? — загрохотал Бэтмен. — Да что ты можешь?

—Я же уже сказал, что есть многое, что неизвестно вам.

—Не смей драться, — потребовал босс Ли, обратившись к Сайхуну по-китайски. — Это плохо скажется на нашем бизнесе.

—Эдгар, дорогой, не дерись, — произнесла в свою очередь миссис Бэт­мен.

—Эдгар?! — захихикал Сайхун: теперь он уже не мог остановиться.

—Эй! Ты смотри мне! — рявкнул Эдгар Бэтмен.

—Слушай, сегодня у меня выдался трудный денек, — произнес Сайхун, стараясь копировать героев из виденных им фильмов. — Или поднимайся, или заткнись.

—Ах ты дерьмо! — завопил Бэтмен. — Да я тебя сейчас размажу.

—Ну-ка, ну-ка! — воскликнул Сайхун, разведя руки в стороны,

И Эдгар Бэтмен набросился на Сайхуна. Зрелище было не из тех, к кото­рым Сайхун отнесся бы спокойно — любой призадумается, если на него вдруг надвинется гора мяса в два раза шире и выше его. Но Сайхуну всегда нрави­лось испытывать свою смелость в бою.

Сайхун ступил в сторону и с силой выбросил ладонь, нанося удар в низ живота Бэтмена. Одновременно он втянул энергию удара в себя: все-таки нехорошо наносить ущерб животу клиента. Так или иначе, Сайхун не мог удержаться от возможности получить удовольствие. От удара здоровяк аж приподнялся на цыпочки, словно его поразило электрическим током. Тогда Сайхун быстро схватил его подмышки и совершил молниеносный бросок,

В момент, когда Бэтмен повалился вниз, Сайхун подпрыгнул и вместе со своим противником совершил изящное сальто. Когда совершенно сбитый с толку Бэтмен закончил падение, Сайхун уже стоял рядом с ним. Оставалось еще одно мановение для того, чтобы триумфально улыбнуться в помутив­шиеся глаза гиганта, и вот уже быстрый удар локтем лишил Бэтмена соз­нания.

—Прошу прощения! Прошу прощения! — заизвинялся Дюк перед ос­тальными посетителями.

—Ох! — воскликнул босс Ли. — Да ты же разгонишь всех моих; посетителей! А ну быстро! Приведи его в чувство!

Сайхун сделал то, что от него потребовали. Во время тренировок его учили не только тому, как лишить человека чувств, но и искусству исцелять людей и приводить их обратно в сознание. Он посадил Бэтмена, хотя это оказалось довольно трудным занятием. Здоровяк был очень тяжел, а его го­лова в руках у Сайхуна напоминала огромный шар для игрыв кегли. Сайхун помассировал ему шею, а потом сильно шлепнул Бэтмена по спине. Громкий хлопок вернул Бэтмена в сознание. Сайхун помог ему подняться и пересесть в крохотную кабинку. Там он увидел миссис Бэтмен: она была слишком оше­ломлена, чтобы произнести хотя бы слово.

—Я искренне сожалею, — начал было босс Ли, — больше это никогда не повторится.

—Пустяки, — выдохнул Бэтмен. — Как тебе это удалось? Покажи мне! Покажи немедленно!

Как раз в это мгновение появился старина Ли — он нес заказанный Бэтменом ужин. Как всегда, свинина была украшена кусочками ананаса, но на этот раз Бэтмен отнесся к невнимательности повара с изрядной долей юмора.

После этого другие работники рассказали Сайхуну о том, что у каждого из них был свой постоянный посетитель, знавший своего официанта по име­ни. Каждый посетитель имел свою историю, по поводу которой и произошло соответствующее знакомство. Но ни один из них, как узнал Сайхун, не завел это знакомство именно потому, что его сбили с ног.

Тогда Сайхун посмеялся этому, но в глубине души подобные проявления силы всегда давали почву для внутреннего созерцания. Трезво поразмыслив, он понял, что не было никакой нужды в этом поединке. Возможно, в моло­дости состязания подобного рода можно было простить; теперь же он начал понимать, что невольно показал другим людям определенную часть его естества. Тогда он мысленно вернулся к медитациям, которыми он старался овла­деть непосредственно перед тем, как покинуть Хуашань. Тогда ему нужно было «стереть» свое эго. Судя по всему, чтобы преуспеть в этом, потребуется Долго и тяжело потрудиться.

Тяжело потрудиться. Да, за годы пребывания в «Саду лотоса» и среди кантонских иммигрантов Питтсбурга, он тяжело трудился не только на месте своей официальной работы, но и над собой. Он начал видеть удивительную параллель между привычкой к настойчивости у тех, кто трудился рядом с ним, и аналогичной настойчивостью, которая требовалась от каждого из чле­нов его секты в Хуашань. Если говорить о чем-либо общем между иммигран­тами — это было слово, которое неправильно переводили как «борьба», но с дополнительными значениями «тяжелой работы» и «способности перено­сить лишения и страдания». Это слово подразумевало, что «умеющий бо­роться» обязательно преуспеет в этом мире. Таким был путь и иммигранта, и аскета: борьба, страдания, тяжелая работа — до тех пор, пока не придет успех.

Обнаружив общие культурные элементы между религиозной и светской жизнью, Сайхун начал себя чувствовать гораздо удобнее среди китайских иммигрантов. В конце концов, если не считать различий в их конечных целях, все они боролись за будущее, которое явно не обещало ни одному из них никакого вознаграждения. В определенном смысле это небольшое сообщес­тво работников ресторана было почти монастырем... так что покинуть ресто­ран было так же приятно, как покинуть свой монастырь, чтобы посмотреть на празднество.

Поздней осенью Сайхун вместе с дядей и тетей отправился на нечастую прогулку на природу. Дядюшка Уильям на своем надежном «бьюике» привез их в прекрасное место на берегу озера. К ним присоединились Большая мис­сис Ли и ее семья, а также друзья тети — Джин и Генри Чан. Клены по берегам озера одевались в удивительный пурпур, который можно было встретить лишь на самой редкой шелковой одежде. Женщины распаковали всевозмож­ную снедь, а также чай и пиво. За завтраком на траве все смеялись и ве­селились; один лишь Сайхун сидел тихо и угрюмо. Увидев это, тетя пред­ложила ему прогуляться самому, если он этого хочет: старая женщина поняла его настроение и почувствовала, насколько сейчас племяннику необходимо одиночество. Извинившись, Сайхун побрел к кромке воды; потом, повину­ясь внезапному побуждению, он взял напрокат весельную лодку. Крепко за­жав толстые рукояти весел руками, он поначалу сделал несколько пробных гребков по воде. Потом он почувствовал ритм притягивания и толкания. Лопасти весел начали описывать регулярные дуги по голубовато-зеленой во­де — и вот уже нос его лодки зачертил идеальную прямую линию по глади озера.

Сайхун целиком отдался новому занятию. Его ноги напрягались и рас­слаблялись с завидной регулярностью, мышцы живота сокращались и взду­вались буграми при каждом ударе весел. Мышцы шины тянулись приятно я упруго, словно испытывая себя в схватке с плотной водой; руки вибрировали» приятно наполняясь разогнавшейся кровью.

Вскоре Сайхун заметил, что дыхание также подчиняется общему ритму движения. По крайней мере в своем физическом проявлении, гребля оказа­лась ничуть не хуже цигун, которым Сайхун продолжал регулярно заниматься. Физическое напряжение наполняло легкие чистым и сладким воздухом, приятно щекотало нервы. Он чувствовал, как расширяются кровеносные со­суды в его теле. Кому нужны эта эзотерические техники? Вот что сейчас дава­ло ему здоровье и опыт.

Водная гладь была спокойной, благостной. Он посмотрел, как за кормой удаляется череда пузырьков. Абстрактные линии и изгибы возмущенной во­ды кипели несколько мгновений, а потом растворялись во всеобщем спо­койствии. Подобно Дао, которое показывало на поверхности одну свою грань лишь затем, чтобы в следующее мгновение навсегда погрузить ее вглубь, дви­жения его лодки были постоянными, но всегда меняющимися. Каждое мгно­вение лодка возникала из небытия лишь затем, чтобы в следующую секунду вернуться в никуда.

Через некоторое время Сайхун почувствовал, что его тело начинает иде­ально смешиваться с движением лодки, с мягким покачиванием воды, с лег­ким волнением на озере. Он вспомнил слова своего учителя: жизнь — это колебание. В жизни было созидание и разрушение; в жизни было движение. Он должен был слиться с этой жизнью точно так же, как это удалось ему сейчас.

Грести на лодке оказалось совсем просто: это была просто гребля, а зна­чит –– это был совершенный даосизм. И он греб вперед, раз за разом налегая на весла.

Постепенно его охватило спокойствие. «Проникни в неподвижность». Эти два слова представляли собой одну из самых священных мантр в даосиз­ме. Сайхун заметил, что его движения исподволь повторяют ритм этой ман­тры. Весла вновь и вновь опускались в воду. Они поднимались и опускались, поднимались и опускались...

Он подумал, что уже давно не медитировал. Да и как бы ему это удалось, если он все время работает и живет в «Саду лотоса»? Сейчас же он вдруг осознал, что погружается в уже знакомое состояние медитации. Каким-то образом внешние ощущения от гребли на озере нашли внутреннее отражение в нем. Его внешние чувства успокоились и замерли; он почувствовал, что смотрит внутрь себя. Безусловно, его глаза продолжали видеть — но его ра­зум переключился лишь на созерцание. Постепенно его разум успокоился, и тогда из тишины возникла душа прекрасная и чистая.

Чувствуя внутри девственно прекрасный, сверкающий дух, Сайхун дос­тиг противоположного берега. Он вытащил лодку на песок и направился в чащу. Сайхуну всегда нравились леса. Может быть, размышлял он, когда-то в прошлой жизни он был лесным жителем. Но каким бы ни было объяснение, он знал, что ощущение нетронутой земли под ступнями доставляет ему вели­чайшее наслаждение, а красота окружающих деревьев дает ощущение без­опасности.

И Сайхун вновь подумал: каким же наивным он был, когда впервые Приехал в США! Он ожидал здесь встретить ирокезов и сиу, охотников и ковбоев. Он мечтал о лесах, спускающихся к самой водной глади. Разве мог он тогда знать, что Америка была страной, навсегда распрощавшейся со сво­им прошлым? В Китае никакая эволюция не могла заставить людей отбро­сить старое. Люди старались жить в основном так, как жили их предки. Аме­рике же еще и двух столетий не исполнилось. В Китае существовали древние роды, гильдии, рестораны, методы земледелия и школы живописи, начало которым было положено задолго до открытия, сделанного Колумбом. Тогда Сайхун не мог себе даже представить, насколько быстро и тщательно изменя­ется все в этой далекой заокеанской стране.

В лесу было тихо. Солнечный свет мягко пробивался через ветви. Пов­сюду слышалось пронзительное пение птиц. Слушая голоса маленьких птах, Сайхун вдруг вспомнил очень необычную песню. Это не было музыкой, пред­назначенной для развлечения, — песнь была мистическим творением, сло­женным из священных слогов. Эту песнь могли бы понять люди, которых интересует мистическая история. Если человек окажется в определенном месте и исполнит эту песню, тогда стражи этих мест должны будут показать исполнителю, как выглядела местность в прошлом. Песня пронзит время — этот клубок из множества слоев — и глазам откроется былая красота. Это священнодейство немного напоминало искусство пустить воду вспять — вот какова была эта песня.

Сайхун пользовался этой песней в Китае. Для него история была не толь­ко тем, что можно почерпнуть в книгах, но почти непосредственное ощу­щение того, что увидел своими глазами. Он видел поэтов, воинов, Семерых Мудрецов из Бамбуковой Рощи. Он видел все это так же ясно, как вот эти деревья перед ним сейчас. Его учили, что время может течь в любом направ­лении. И сейчас он решил исполнить эту песню. Он мог бы начать учиться у природного мира прямо здесь, впитывая мягкие набеги ветра, ощущая дев­ственную, незамутненную воду. Он мог бы заново открыть для себя здесь Дао.

Некоторое время Сайхун сидел, созерцал, полностью переключившись на священное внутри. Потом он поднялся и начал петь, аккомпанируя словам движениями и жестами. Внезапно ветер остановился. Замолкли птицы. Даже деревья задрожали, услышав его голос.

Сайхун с нетерпением прислушался: ничего.

Секунду он размышлял: правильно ли все сделано — в конце концов, он довольно давно не исполнял эту песню, хотя подобную мелодию забыть и непросто. Потом запел снова. Никакого ответа.

После третьей попытки он понял, что эта песня может жить только в Китае.

Огорченный и расстроенный, Сайхун повернул обратно к лодке. Он греб, направляясь к ожидавшим его друзьям и родственникам, но теперь понимал, что это была обыкновенная лодочная прогулка.

Глава тридцать четвертая

Дитя мира

Б

1963 году Сайхун вернулся в Китай. Услышав, что он собирается на всеми любимую родину, многие передали ему красные пакетики с «день­гами счастья». И Большая миссис Ли, и дядюшка Фэн, и дядюшка Пун, и Старина Ли, даже Дьявол Ли — все передали ему что-то в дорогу. Сайхун был тронут: даже в Хуашань он не чувствовал такой поддержки и дружеского отношения. Он совершал эту поездку по просьбе Ван Цзыпина, к которому правительство коммунистов всегда относилось с благосклонностью. Когда Мао Цзэдун пожелал улучшить здоровье народа с помощью боевых искусств, Ван, среди многих мастеров, получил приглашение продемонстрировать свои умения.

Ван Цзыпин тогда сопровождал премьера Чжоу Эньлая, совершавшего дипломатическую поездку в Бирму. У Сайхуна не было никаких сомнений, что лишь дипломатический опыт Чжоу заставил официальный Китай ис­пользовать боевые искусства в качестве средства укрепления международных отношений. Он подозревал, что в тайне Чжоу симпатизировал многим клас­сическим искусствам, которые поначалу в пылу идеологических конфликтов начисто отвергались. Но вместе с тем, Чжоу никогда не выступал в поддержку кого-либо, если чувствовал нападки, — вместо этого он терпеливо дожидался момента, когда можно будет поднять людей на борьбу за идеалы, к которым он стремился. Храня в секрете свои истинные побуждения, никогда не де­монстрируя свою привязанность к кому-либо, он оставлял людей в неве­дении до тех пор, пока проведенную им подпольную работу оказывалось уже невозможным остановить. Сайхун чувствовал, что за этим новым интересом к боевым искусствам — или, как их теперь называли на Западе, ушу — снова-таки стоит Чжоу. Приглашение имело все отличия, характерные для под­польных манипуляций премьера: Чжоу предпочитал стратегические приемы, которым были вынуждены аплодировать даже его враги. Улучшение здо­ровья народа оказалось благородным идеалом, с которым никто бы не смог поспорить.

Прибыв в Пекин, Сайхун готовился к встрече с одним из своих учителей — но каково же было его изумление, когда он обнаружил, что теперь Ван Цзыпин уже выглядит далеко не таким впечатляющим! Этот человек стал подозрительным, даже скрытным. Безусловно, Цзыпину уже было 83, но он при этом все еще сохранял вид крепкого и жилистого мужчины, готового поспорить даже с тем, кто гораздо моложе его. Теперь волосы Ван Цзыпина были совершенно седыми, зато глаза продолжали сверкать неугасимой ярос­тью, Ван сухо поприветствовал Сайхуна, затем движением глаз указал на невысокого человека в зеленом сюртуке «а-ля Мао». Сайхун тут же понял, что агенты коммунистов внимательно следили буквально за всем.

У Сайхуна так и не выпало времени поговорить со своим учителем наедине. Вместо этого пришлось сосредоточиться на репетициях и разучивании заранее подготовленных поединков с другими вернувшимися учениками, в свое время Ван Цзыпин обучил настолько многих, что те, кою пригласили на демонстрацию, практически знали друг друга в лицо. Было весьма характер­но, что практически все ученики вернулись в Китай из других стран. Гордые индивидуалисты, эти знатоки боевых искусств в начале пятидесятых годов покинули страну.

Пребывая под постоянным наблюдением властей, воины репетировали свои упражнения в угрюмой тишине. Им совершенно не нравились ограни­чения, но с этим приходилось мириться ради учителя. Занятия проходили в школе Вана — старом здании гимназии с бледно-зелеными стенами и высо­кими окнами, через которые проникал яркий солнечный свет. В зале были зеркала, груши, деревянные болваны для отработки ударов, канаты для ла­занья и акробатические снаряды. В воздухе стоял своеобразный, немного ос­трый аромат — не оттого, что в зале занималось множество людей. Этот запах исходил из каких-то особых добавок в материалы, из которых был пос­троен зал. Воины тренировались по восемь часов в день под неусыпным кон­тролем самого Вана. Каждое движение неоднократно разучивалось, и если совершенство могло бы разозлить богов, — что ж, Ван, безусловно, был полон решимости довести их до абсолютной ярости.

Предыдущая статья:Глава тридцать первая 3 страница Следующая статья:Глава тридцать первая 5 страница
page speed (0.011 sec, direct)