Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Философия

Глава тридцать первая 2 страница  Просмотрен 64

—Не в смысле дел; я не задержался по делам. Я имею в виду, что меня не пускали.

—Вы хотите сказать, что вас остановили и ограбили? — удивленно спро­сил Сайхун.

—Ага! — гаркнул дядюшка Пун, многозначительно переглянувшись с
Фэном. — В конце концов, я старик с желтой кожей. Эти американские парни
думают, что я для них легкая добыча!

Сайхун улыбнулся: он знал, что дядюшка Пун был ветераном кулачных боев стенка на стенку.

—Так что же произошло? — не унимался Сайхун.

—Он остановил меня, когда я как раз садился на свой велосипед. Он требовал у меня денег. У него нож был.

—Глупый сопляк, — пробормотал Фэн.

—Вот я и стоял, расставив руки в стороны, пока этот идиот просматри­вал все мои карманы — а даже я не знаю точно, сколько карманов в этой
куртке.

И дядюшка Пун сделал драматическую паузу, словно давая двум това­рищам время хотя бы приблизительно прикинуть количество этих самых карманов.

— Когда он закончил, то совсем разозлился. И вот тогда я дал ему как
следует! Я просто сделал какого-то зубного врача безумно богатым, — за­
вершив свое признание, дядюшка Пун вошел на кухню и продемонстрировал
свой кулак размером с наковальню. Завидев это, дядюшка Фэн засмеялся от
удовольствия.

Услышав, что Пун разжигает плиту, Сайхун и дядюшка Фэн вернулись к своей трапезе. У Пуна были свои пристрастия к пище: ему нравилось есть именно то, что никогда не встречалось в Китае, — например, отбивную с кровью. Раскалив плиту, пока от металлического листа не начал виться ды­мок, дядюшка Пун быстро плеснул на плиту масло и положил солидный ку­сок мяса. Быстро прожарив один бок на докрасна раскаленном металле, Пун перевернул отбивную — готово.

Потом дядюшка Пун присоединился к остальным, держа в руках тарелку с шипящей отбивной, рисом и обжаренными овощами. Обильно полив ужин кетчупом и соком от мяса, он тут же набросился на еду, вооружившись ножом и вилкой. Отбивная брызнула кровью, рис стал коричнево-красным.

Почти сырое, но горячее мясо пришлось дядюшке Пуну по вкусу.

—Варвар! — с отвращением проворчал Фэн.

—Ты давай, наливай виски, старый черт!

Фэн выполнил приказание, воспользовавшись возможностью вновь ос­вежить свой стаканчик.

—Придется мне догонять тебя, — заметил дядюшка Пун.

—Не переживай, — успокоил его Фэн. — Можешь выпить долю Бычка.
Пун с явным удовольствием быстро расправился с отбивной.

—Да, если бы не отбивные, как хотел бы я сейчас вновь очутиться в родном Фошане! — вздохнул он.

—Да-а, еда там, в Фошане, — это, Бычок, скажу я тебе... да ты просто никогда и не пробовал ничего подобного! — согласился дядюшка Фэн.

Тут Сайхун вспомнил о многочисленных застольях и празднествах, в которых ему довелось участвовать. Это происходило в красивых залах из сандалового дерева. Он не мог не согласиться с тем, что кантонские повара славились своим искусством. В конце концов разве императору Цзянлуну не пришлось переодеться инкогнито лишь для того, чтобы отправиться на юг и попробовать тамошнюю кухню?

—О да! — с энтузиазмом воскликнул дядюшка Пун, когда Сайхун упо­мянул эту историю с императором.

—Император был хитер. А еще он был непревзойденным воином.

—Но при этом жестоким, — вмешался Фэн. — Ведь он сжег дотла Шаолинь!

Глядя на то, как старики потихоньку напиваются, Сайхун предался вос­поминаниям и сентиментальным размышлениям. Где теперь Китай странст­вующих рыцарей и древней красоты? Где его мастер, храм, товарищи по уче­бе? Где та жизнь, к которой он стремился, — жизнь путешествий по дивным пейзажам, опутанным плотной паутиной исторических воспоминаний? В Ки­тае каждый камешек, каждая травинка хранили в себе бездну преданий, как действительно имевших место, так и мифологических. То могли быть расска­зы о вечной дружбе, сказания об известных сражениях, легенда о месте, в котором бог спустился на землю, или место встречи возлюбленных, река, в пучине которой спят драконы.

—Я уже стар, — произнес Фэн, который порядком опьянел, — но если бы мог, обязательно вернулся бы обратно.

—А я ни за что, — твердо заявил дядюшка Пун. — В Китае я жил бы еще
беднее.

—А ты, Кван, — ты вернулся бы назад? — спросил Фэн.

—Не знаю. — Как он мог рассказать им о задании, которое надлежало
выполнить,

—А почему бы тебе действительно не вернуться? Ты бы женился.

—Женился? — улыбнулся Сайхун. — Я не из той породы.

—Каждый мужчина из той породы! — рассмеялся Фэн.

—Но ведь вы двое холостяки, — возразил Сайхун.

—Ты думаешь, жить в этой стране так легко? — спросил Фэн.

—Не в этом дело, — угрюмо произнес Пун.

— Слишком старые, слиш­ком бедные, слишком некрасивые... Если у человека есть хотя бы одно ком­пенсирующее качество, этого достаточно. Например, если ты богат, ты мо­жешь купить себе невесту независимо от того, насколько ты стар и уродлив
собой. А что мы? Как говорят здесь, — тут он переключился на английский,
–– «Три раза будешь участвовать в забастовках — и ты уволен!»

И все трое рассмеялись, согласно кивая головами.

—Значит, ты приехал сюда, чтобы разбогатеть, как и все мы? — спросил Фэн у Сайхуна.

—Ну, я слышал, что Америка очень необычная страна, — честно отве­тил Сайхун.

—Необычная в каком смысле? — в голосе у Пуна послышалась озабо­ченность.

—Я читал конституцию и Декларацию Независимости. Я подумал, что это замечательная страна.

— Глупый книжный червяк-идеалист! — укоризненно произнес Фэн.
Дядюшка Пун задумчиво осушил стакан:

—По крайней мере, я надеюсь, что теперь ты выбил эту дурь у себя из головы!

—Ты пьян! — предупредил Фэн.

—Нет, не пьян, — стоял на своем Пун. — А даже если бы и да — разве от этого мои слова менее ценны?

—Наш Бычок полон романтики и идеализма, — возразил Фэн. — Зачем ему портить жизнь болтовней?

—Значит, он книжечки почитывает, — пожал плечами Пун. — Что ж, попытаюсь дать ему настоящее образование.

—Как хочешь, — ответил Фэн. — Я пока помою посуду.

Нетвердо держась на ногах, дядюшка Пун развернулся к Сайхуну. Он наклонился достаточно сильно, чтобы Сайхун мог почувствовать тяжелый алкогольный перегар.

— Дай-ка я расскажу тебе, что однажды мне сказал человек с Кавказа, —
с усилием произнес Пун. — Он сообщил мне, что «десять китайцев не стоят одного черномазого». А ты знаешь, как они относятся к неграм! Остальное
подумаешь сам!

Сайхун лишь улыбнулся и снова наполнил стакан дядюшки Пуна. Не исключено, что все пьяные сборища неизменно превращаются в отвратительное зрелище. Подхватив свою тарелку, он помог Фэну управиться с посудой, а затем вышел в морозную ночь. Сайхун был все еще достаточно молод, чтобы считать замечание дядюшки Пуна проявлением обыкновенного цинизма.

 

С

айхун жил со своими дядей и тетей в четырех кварталах от жилища Фэна, в восточной половине видавшей виды двухэтажной квартиры на Форленд-стрит. Деревянное жилище с мансардой и фронтоном было построено после Гражданской войны и тогда же было окрашено желтой краской в пер. вый и последний раз. Поднявшись на несколько ступенек до входной двери, Сайхун вставил ключ в практически бесполезный замок. Из темного коридора на него пахнуло теплым нутром дома. Все-таки приятно жить вместе с людьми преклонного возраста, подумал Сайхун; они всегда поддерживают комфортную температуру внутри.

Потом он повесил на вешалку свою одежду и как можно тише прокрался
по коридору. Спальня дяди и тети была прямо здесь, на первом этаже. Боль­ше там ничего не было, если не считать небольшого храма, посвященного
Гуань Инь, Богине Милости. Собственно, дом имел только одну комнату,
позже в пристройке появилась кухня. В принципе тыльная часть дома цели­
ком состояла из различных пристроек, каждая из которых появлялась по
необходимости и создавалась с учетом окружающей архитектуры.

Сайхун вошел в кухню, уже не замечая, что пол в пристройке лежит под другим углом, чем в коридоре. Его тетя благоразумно решила оставить в кухне зажженную настольную лампу, и теперь Сайхун направился по узкому желтоватому лучу, пробивавшемуся через полуоткрытую дверь. Он улыбнулся — старики явно спорили о том, что стоит больше: электричество или проявление уважительности.

Многократно залатанные гипсом стены кухоньки были покрашены в желтый цвет. Главной доминантой почти квадратного помещения были вну­шительная, вытянутая, покрытая белой эмалью печь и холодильник. Крас­ные и зеленые полки были сплошь уставлены банками с мукой, чаем и про­чими припасами. В углу на зеленом линолеуме стояла двадцатипятигаллоновая стеклянная ваза с рисом.

Сайхун поставил греться воду, наблюдая за голубым цветком газа, кото­рый с хлопком вспыхнул под старым стальным чайником. Он помнил, что чайник необходимо снять до того, как мерзкий свисток разбудит всю округу.

Обернувшись к пластиковому столику с хромированными ножками, Сайхун заметил конверт. На тонкой бумаге виднелся знакомый каллиграфи­ческий почерк его учителя и еще коряво написанный кем-то другим адрес на английском. Он присел, чтобы раскрыть конверт. Садился он осторожно: стулья на кухне были современными, с S-образной хромированной рамой и красными фанерными сиденьями, покрытыми виниловой пленкой. Он всег­да боялся перевернуться на этих дурацких штуковинах.

Письмо было кратким: Я покидаю гору. Вернись; нужна помощь.

В конце стояла официальная печать настоятеля Хуашань.

Сайхун опустил письмо на столешницу. Каллиграфия старого учителя была как всегда прекрасной, но вот содержание совершенно не впечатляло. Его первая мысль была: необходимо отправляться немедленно. Но уже во второй отразилось сомнение: а почему я? В конце концов, внутри еще не угасло чувство обиды. Его воспитывали с младых ногтей, но вышвырнули в мир именно тогда, когда он больше всего нуждался в направляющей руке. Где-то внутри бурлило ревнивое подозрение: пока он тут прислуживает в дешевых ресторанчиках, служки его учителя и остальные соученики в это время постигают секреты бессмертия.

Он снова перечитал послание. Отправиться на другой конец света совсем непросто; более того, это недешево и нескоро. И вообще, нет никакой уверен­ности, что встреча будет радостной.

Открыв заднюю дверь, которая вела в сад, Сайхун ступил в темный про­ем. Сразу же чутко залаял соседский пес. Мягкий лунный свет лился на потер­тое деревянное крыльцо. Казалось, что весь дом превратился в воплощение долгих лет меланхолии. Сайхун спустился в сад, осторожно ступая по скри­пящим, постанывающим половицам.

Ночная стужа сотнями иголок впилась в его тело. Кожа непроизвольно сжалась от холода, кровь прилила к щекам, все тело старалось сохранить в себе тепло. С каждым шагом под ногами похрустывал снег. Он стиснул засу­нутые в карманы руки в кулаки.

Собственно сад был маленьким — так, остатки участка после возведения беспорядочных пристроек. Летом там был небольшой газон, который под палящими солнечными лучами скоро становился бурым, выгоревшим; те­перь же участок был укрыт трехфутовым слоем сверкающего снега. Посе­редине крохотной равнинки торчал скелет персикового дерева. Сайхун поса­дил его, когда впервые переехал в этот город. Еще не вполне оформившийся саженец на фоне снега казался гордым и одиноким. На персике не было ни листочка, и Сайхун, глядя на него со стороны, не поклялся бы, что саженец до сих пор жив. Крохотный ствол казался мертвым, заледеневшим; на ветвях не было ни одной почки и даже насекомые не ползали по нему. Кто знает, пере­живет ли персик эту зиму? Может быть, весной он так и останется стоять, заброшенный, лишенный всяких признаков жизни. Но если на нем появятся молодые побеги, это будет значить, что у ботанического трупа хватило созна­тельности сохранять терпение. Оставалось верить в то, что персик переживет зиму и даже выбросит жизненно необходимые листочки, зная, что свет и тепло обязательно вернутся.

Сайхун снова спросил себя, должен ли он возвращаться. Возможно, если бы он очутился в старом добром Китае, он обратился бы к предсказателю или раскинул палочки из тысячелистника, гадая с помощью «Книги Перемен». Но сейчас даже столь грубые подпорки были ему недоступны. Он должен был делать то, чему старшие учили его с самого детства: читать подсказки приро­ды. Дерево росло на точке силы; за благодатный сезон тепла оно успело сфор­мировать некоторые ветви, и те достигли точек силы в атмосфере. Следова­тельно, можно было «прочесть» дерево. Оно могло преподать урок, даже передать свою силу. Его ветки были каллиграфией. Так Сайхун стоял в невер­ном свете луны, разглядывая внешне погибшее деревце. Он думал о своем отчаянии, о горечи после расставания с Хуашань. Где-то во всем этом безумии, в работе по ресторанам, в уличных драках, в жизни на чужой земле должен был существовать ответ. Сайхун верил, что где-то отыщется ключ, который прольет свет на все его искания.

Потом Сайхун снова вспомнил недавнее сражение в парке и задумался, сколько еще времени ему потребуется, чтобы начать думать как все. Нау­читься пить, играть в азартные игры. Жениться. Лупить других, пока не найдется кто-нибудь сильнее, кто заставит тебя уткнуться лицом в землю. Сай-хуна воспитывали с прицелом на высшие достижения в образовании, благо­состоянии и духовности. Но это все равно не давало гарантии того, что он будет размеренно жить и нормально расти. Его обеспечили философией, под­держкой; он познал шепот божественных сил. Но теперешнее невежество и травмы лишили его всего этого.

Сайхун протянул руку и коснулся тонкой ветви. Он тоже в свое время начинал с чего-то маленького, с проросшего семечка. Если бы его учитель не заботился о нем, не подпитывал его, он вряд ли достиг бы своего нынешнего положения. Его учитель послал его в широкий мир. Да, это огорчило Сайхуна. Но он помнил старое изречение: ростку не вырасти, в тени большого дере­ва.

Он бездумно возвратился в дом. Вновь залаяла собака. Потом Сайхун выключил свет и по лестнице поднялся в свою комнату. Там он забрался в душ, тщательно вымыв подстриженные ежиком волосы.

Уже готовясь ко сну, он опять глянул на письмо: нет, возвращение в Китай не станет спасением. Это будет лишь новый виток в его странствующей жизни. Но как бы он ни укорял в душе своего учителя за свои нынешние скитания, внутри Сайхун уже знал — он обязательно вернется.

 

Глава тридцать вторая

Конец Хуашань

И

з Питтсбурга в Сан-Франциско Сайхун добрался на поезде. Потом он сел на принадлежавший компании «Америкэн Президент Лайн» пароход «Президент Вильсон» и пересек Тихий океан. Корабль быстро миновал Га­вайи, японский порт Иокогама и достиг Гонконга. Дальше был катер до Гу­андуна, затем снова разные поезда, сначала по провинции Цзяньси, дальше через города Ханчжоу и Сянь — сотни километров вглубь страны. Чтобы достигнуть подножия Хуашань, ему пришлось проехать по железной дороге почти всю провинцию Шаньси. Была весна 1954 года. Путешествие оказалось долгим и нелегким.

За месяц дорожных скитаний Сайхун находил себе всевозможные оправ­дания. Во-первых, он снова увидит Хуашань. Сможет помолиться во всех древних святых местах. Уберется из Америки. Может быть, спасет несколько священных книг, найдет в каком-нибудь забытом манускрипте секрет. Для него было бы свойственно возвратиться не из-за личных привязанностей. Сайхун напомнил себе о верности и долге. Он надеялся, что возвращается не ради своей сентиментальности, ностальгии или любви к прошлому — такие переменные не должны были входить в уравнение отношений между учите­лем и учеником.

Ему потребовалось более четырех недель, чтобы преодолеть расстояние между Питтсбургом и железнодорожной станцией в Хуаине. Крохотное зда­ние вокзала выглядело грязным, убогим, полуразрушенным. Безусловно, в сравнении с огромными пассажирскими терминалами на Западе местная станция явно проигрывала: в ней были только будочка кассы и турникет. Вместе с тем это было первое ощутимое свидетельство знакомого места, в котором когда-то начинались и заканчивались многие путешествия Сайхуна. Позади перекосившегося зданьица возвышалась массивная громада Хуа­шань. Нижние горные хребты были сплошь окутаны облаками, и сама гора выглядела словно плывущий в небе остров.

Настоящие горные скалы, хрустально чистые источники, сосны, кото­рые вдохновенно устремились ввысь, — впервые его глазам открылось то, о чем он так долго мечтал в заокеанской стране. Здесь не было войны между иммигрантами, мыслей о семейной жизни и полуночных побоищ со всяким хулиганьем, — только камни, вода, деревья и солнечный свет.

Добравшись до вершины Хуашань, Сайхун с тяжелым сердцем заметил, что сама гора изменилась. Теперь здесь было гораздо меньше монахов; никто из даосов уже не стоял на страже монастырских ворот, некому было обраба­тывать поля и присматривать за алтарями. Жуткое опустошение царило на горных склонах, в заброшенных павильонах и постройках не было ни души. Легендарные следы от копыт буйвола Лао-цзы оказались стерты. Всего лишь Два месяца назад солдаты регулярной армии вторглись на Хуашань, запретив отправление любых церемоний, опустошив храмы и разогнав монахов. Перед лицом политической власти, а лучше сказать, под дулами ружей Хуашань оказалася не такой неприступной.

Опустевшие храмы постепенно начали разваливаться без заботы и ухода; некоторые строения стали жертвой вандалов. Залы, в которых еще недавно курились сандаловые благовония, теперь провонялись мочой. На залитых кровью алтарях валялись увядшие подношения цветов и фруктов. Статуи богов были либо разбиты, либо прострелены — либо украдены. Стены, кото­рые ранее слышали только священные гимны, теперь были испещрены не­пристойностями. Храм Бессмертного Лю Дунбиня — маленькое кирпичное строение с колоннами у входа — стоял, зияя провалом выбитых дверей. Са­мой статуи святого с мраморным ликом и царским шелковым одеянием уже не было внутри. Скульптурно оформленные карнизы оказались разрушен­ными; позолоченные фигурки с одеждами из золота и жемчуга стали добычей расхитителей. Священные в своей безвестности каменные изображения гор­ных богов попали в каталоги музейных редкостей.

Сайхун наткнулся на обрывок листовки с текстом политического обли­чительного опуса против религии. Листовка призывала всех присоединиться к славной революции. Пол был завален обломками сундуков и ящиков. Во дворе громоздились кучи ломаного дерева — все, что осталось от утвари.

Если бы Сайхун лично не приехал в Хуашань, он никогда не поверил бы в то, что столь редкое, необыкновенное святилище угасало, почти не замечен­ное остальным миром. Для него Хуашань был почти утопией, сказкой. И каким потрясением было осознавать, что людское воинство смогло промар­шировать прямо на небеса, превратив их в нечто совсем земное и уязвимое — просто крохотный клочок истории, который будут скрывать мелкие чи­новники-бюрократы, о котором никогда больше не услышат новые ученики.

Сайхун преодолел Пик Нефритовой Девы, пробираясь через последний узкий каньон к храму своего учителя. Вот и ворота храмового комплекса; но отчего они так странно распахнуты? Сайхун вошел в замусоренный дворик. Посреди двора лежала перевернутая бронзовая жаровня. Он заметил не­сколько пар обуви: сандалии привлекли его внимание своим странным ви­дом. Сайхун подошел поближе и поднял одну сандалию, чтобы разглядеть получше. Внутри оказались куски бумаги, покрытые письменами. Солдаты разорвали священные тексты в клочья, набили обрывками обувь и заставили монахов ступать по самым почитаемым словам.

Сайхун поспешно взбежал по лестнице, ведущей ко входу в главный зал храма. Он надеялся, что по крайней мере учитель избежал расправы. У Ве­ликого Мастера было много необычных умений, но способность противосто­ять пулям туда явно не входила. Оказавшись внутри разоренного здания, он громко окликнул по имени своего учителя, не обращая внимания на разру­шения, которые постигли памятные с детства святые места. Через мгновение он с облегчением увидел, как навстречу ему тихо вышел Великий Мастер. Рядом с учителем возникли фигуры двух верных служек.

Мастер выглядел таким же несгибаемым. Его серебристые волосы были, как всегда, безупречно уложены, лицо хранило выражение спокойствия и достоинства. Он молча и неотрывно смотрел на Сайхуна, и свет отблескивал в его зрачках. Волосы у обоих служек уже начали седеть, а лица выглядели бледными и взволнованными.

—Я вернулся, Учитель, — произнес Сайхун, преклонив колени на каменном полу. Потом он указал на привезенные подарки, но учитель лишь равнодушно посмотрел на подношения.

—В этом больше нет нужды, — старый учитель грациозно махнул своим длинным рукавом, — мир изменился.

—Вы не ранены? — Сайхун немного пошевелился: много лет уже ему не приходилось стоять на коленях.

—Не беспокойся, — по лицу Великого Мастера скользнула отважная улыбка. — Я был свидетелем того, как гибли династии и целые народы.

—Сейчас дело другое. Это путь жизни. Это даосизм, — нахмурился Сайхун.

—Всему свое время. Потом нужно отойти в сторону, чтобы уступить дорогу следующей стадии. Дао неутомимо в своем созидании. Круг продол­жается, и противостоять этому невозможно.

Сайхун поднялся на ноги и поприветствовал всех. Разглядывая их тра­диционный наряд даосских монахов, он ощутил свой разительный контраст с ними: одет по-западному, с коротко остриженными волосами, в теннисных туфлях. Учитель тут же почувствовал мысли своего ученика.

—Даже ты изменился, — заметил Великий Мастер.

—Но только не внутри, — с чувством произнес Сайхун.

—Внутри? — переспросил Великий Мастер, впервые за это время искренне улыбнувшись. — Тебе еще предстоит объяснить мне это.

Сайхун ничего не ответил.

—Если изменяется Дао, то изменяешься и ты, — продолжил учитель. — Согласись с этим. Я всегда говорил тебе: твоя судьба поведет тебя по многим дальним дорогам.

—Мне хотелось вернуться сюда, — даже несмотря на царившую вокруг разруху Сайхун чувствовал радость от встречи с тем, кто воспитывал его, кто воплощал в себе практически безупречную мудрость.

— Здесь больше нет Дао. Даосизм мертв.
Услышав это, Сайхун в изумлении застыл.

—Дао вечно. — Великий Мастер бесстрастно глядел на своего ученика.
— Но тот даосизм, который исповедовал я, нынче разрушен. Они запретили мне даже медитировать; больше всего им хотелось бы, чтобы я умер. Но я не уйду так просто. Если же я умру, — что ж, значит, таков мой путь. У меня всегда остается эта возможность.

—Но разве духовности пришел конец? — спросил Сайхун.

—В моем понимании, да, — ответил старый учитель. — Но Дао продол­жает свой путь. Именно этим путем тебе предстоит следовать.

С этими словами Великий Мастер развернулся. Оба служки автомати­чески последовали за своим господином. Сайхуну показалось, что старик всегда отворачивался, когда собирался уходить; но сейчас на мгновение Сайхун почувствовал какую-то симпатию к этой странной привычке. Судя по всему, учитель чувствовал себя достаточно неплохо, если продолжал следо­вать своим старым привычкам. Кроме того, этот жест свидетельствовал и о молчаливом одобрении: Великий Мастер знал, что Сайхун самостоятельно позаботится о том, чтобы собрать вещи.

— Иди вместе со своими братьями, — бросил Великий Мастер уже у
дверей. — Подготовьтесь к нашему отъезду.

Сайхун развернулся к Туману В Ущелье и Журчанию Чистой Воды, и все трое церемонно поклонились друг другу. Но как только дверь за Великим Мастером закрылась, оба служки широко улыбнулись и тепло поприветство­вали своего младшего брата-монаха. Сайхун смотрел на них с удивлением — ему всегда казалось, что служки смеялись всякий раз, когда видели его.

—Ну как там, в Америке? — взволнованно спросил Журчание Чистой Воды. — Это правда, что улицы там вымощены золотом и что все жители там богатые и радостные?

—Да, правда ли это? — переспросил Туман В Ущелье. — Правда, я слышал, что некоторые жители Запада весьма кровожадны: говорят, что у них есть лисьи хвосты и они поедают своих детёнышей!

Опешив, Сайхун взглянул на своих старших братьев. Когда-то они были его наставниками, а он был наивным мальчиком. Теперь все наоборот. Что же рассказать им? Как он мог поведать о том, что жил в стране, где едва терпят людей с желтой кожей, где есть районы такие же бедные, как и в Китае?

— Не совсем так, братья, — мягко сказал Сайхун. — Золото на улицах
там не валяется. Все так же, как у нас. Богатые и бедные есть везде, в этом
смысле Соединенные Штаты ничем не отличаются.

Служки приняли сконфуженный вид. Тут Сайхун понял: да они же ни­когда не видели документальных кинофильмов, не слышали радио и не чи­тали газет! Они были настоящими отшельниками, невинными и чистыми. Рядом с ними он чувствовал себя грязным — правда, нисколько не сожалея об этом. Он понимал, что мир все же лучше увидеть, даже если потом при­дется отмываться. Подобная святая простота, пожалуй, вызвала бы в нем чувство неуверенности в себе.

— Я расскажу вам о своих впечатлениях, — сказал Сайхун, — но я про­делал большой путь, да еще целый день карабкался на эту гору.

Журчание Чистой Воды поднял на него умоляющие глаза:

— Разве мы хоть раз видели тебя не голодным?

—Возвращение всегда вызывает старые добрые чувства, — пошутил Сайхун.

—Пойдем, Маленькая Бабочка, — сказал Туман В Ущелье. — Мы оста­вили в печке немного горячего хлеба.

Перекусив вместе со служками, Сайхун отправился к Великому Мастеру, чтобы оценить объем предстоящей работы. Он зашел в крохотную, непритя­зательную с виду келью. Свет отражался от побеленных известкой стен и падал на запыленный, выложенный плитками пол. Единственной мебелью, которую пощадили солдаты, был помост для медитаций и стол. Видно, оба предмета были слишком громоздкими, чтобы тащить их с горы вниз. Сейчас им тоже придется оставить эту утварь; в дорогу нужно взять лишь кое-какую мелочь из личного обихода. Великий Мастер указал ему на несколько вещей, книги, кое-какую одежду, молитвенный коврик и резную деревянную стату­этку его личного божества — вот и все, что он хотел взять с собой.

Покинув келью мастера, Сайхун решил пройтись вниз по отрогу, чтобы посмотреть, пережила ли вторжение его хижина для медитаций. Маленький белый домик все еще стоял на скалистом выступе. Сайхун вошел внутрь, поднял и поставил перевернутый стол, потом сел на холодной кирпичной кровати. Под ногами хрустела грязь и пыль, нанесенная ветром. По углам кучками гнездились жухлые, мертвые листья. Все было тихо; сюда не до­носился даже шепот ветра.

Смириться с безликой кончиной Хуашань оказалось невероятно трудно. Сайхун посмотрел на храм, где когда-то он возносил богам свои молитвы. Потом заглянул внутрь себя, на этот раз не прикрываясь формальностью молитвенного коврика и пирамидальной позой для медитации. Если бы он мог противопоставить свою силу и мощь солдатам, не пришлось бы ему сей­час испытывать это жуткое отчуждение. Теперь даже поражение казалось лучше немой необходимости смириться с обстоятельствами. Во всяком слу­чае, это было бы личным делом, более приемлемым с точки зрения извечного порядка, когда люди самостоятельно приносили на гору провизию, мастера своими руками изготавливали разную утварь, а живопись, поэзия, пение и каллиграфия были сугубо индивидуальными занятиями. Тогда даже на дуэли сражались вполне конкретные противники, которых представляли друг дру­гу.

Но поглотившая Хуашань современность была совершенно безликой.

Д

ень, на который был назначен отъезд, выдался холодным и ясным. Снег лежал пятнами, и крохотные ледяные кристаллики сверкали в голубова­тых тенях деревьев. В бледном небе ровно и сильно дул ветер; далекие изломы рек терялись в зябкой дымке. Четверо путников спокойно миновали стены монастыря. Великий Мастер отправился в дорогу в паланкине, который несли носильщики. Его ученики вышагивали самостоятельно. Никто не вышел попрощаться с ними; некому было запереть разбитые храмовые ворота.

Сайхун и служки несли на шинах вещмешки с одеждой и кое-какими пожитками. Но главной проблемой для них был деревянный сундук Великого Мастера. Сайхун и Журчание Чистой Воды подвесили сундук к шесту и несли его вдвоем. Но это мало помогало: ведь спускаться с Хуашань значило спус­каться с почти вертикальных гранитных башен.

––Иди первым, — сказал Сайхун своему товарищу, и Журчание Чистой Воды, перебирая руками по ржавой цепи, начал постепенно опускаться вниз.

—Я добрался до следующего куска, — немного погодя крикнул Жур­чание Чистой Воды. Сайхун начал понемногу опускать сундук на канате. Сундук то и дело гулко стукался о камни; канат резал ладони. Сайхун подумал о дядюшке Пуне: вот бы старик оказался здесь! Он бы хорошо перевязал сундук канатами. С каждой секундой груз становился все тяжелее. Под его весом руки и плечи начали гореть от боли. Он взглянул вверх, отчаянно мигая, чтобы смахнуть капли пота с ресниц, и увидел лишь голубое небо над голо­вой.

—Я держу его!

Канат неожиданно ослаб, и Сайхун с облегчением привалился спиной к валуну. Потом он оглянулся на своего учителя, темный профиль которого неподвижно застыл в паланкине. Туман В Ущелье, который стоял рядом с носильщиками, крикнул Сайхуну, чтобы тот побыстрее спускался.

Получше закрепив вещмешок за спиной, Сайхун повис на цепи и начал опускаться. Он подбирался к сундуку, который казался крохотным пятном внизу. Следующим должен был спускаться Туман В Ущелье; потом дошла очередь до Великого Мастера в паланкине. Даже если старый учитель и боялся повиснуть над бездной на канатах, он не подал и виду. Сайхун с волнением наблюдал, как хрупкое деревянное сооружение с учителем внутри опустили на первый горный уступ. Эту процедуру предстояло повторить еще не раз, прежде чем путники достигнут более безопасных высот.

Предыдущая статья:Глава тридцать первая 1 страница Следующая статья:Глава тридцать первая 3 страница
page speed (0.0467 sec, direct)