Всего на сайте:
210 тыс. 306 статей

Главная | Философия

Глава восемнадцатая 15 страница  Просмотрен 83

Чтобы направлять поток энергии, Сайхун в точности выполнял предпи­сание мастеров. В повседневной жизни сама энергия и расстояния между отдельными точками тела и разума постоянно изменяются. Теперь же он придал структуре своей личности определенную форму; так возникла концентрация. Энергия поэтапно поднималась и опускалась. Даосизм не призна­вал разделения между материальным и духовным, и Сайхун знал, что, начиная с физического, ощутимого, он обязательно перейдет к метафизическо­му — неощутимому.

Он почувствовал в себе ату. Каким удивительным, даже пугающим было это ощущение! Тело наполнилось уверенностью и сладким предчувствием опасности. Сайхун знал, что без медитации ему никогда не обрести духовной зрелости. Лишь стараясь поднять энергию как можно выше внутри своего тела, он может обрести силу, которая потребуется ему в выполнении пору­чения Великого Мастера. Но геометрическая форма, которую он придал себе сейчас, не имела никакого отношения к морали, а сочленения меридианов и точек не были воплощением этики. Да, благодаря медитации он обрел силу; но при этом он осознавал, что выбор между добром и злом все равно при­дется делать самостоятельно. В медитации не было ничего такого, что могло бы сделать плохого человека хорошим. Она была оружием страшной силы, которое даже у добродетельных вызывало искушение. В этом и заключался «предохранительный клапан» медитации: таким образом она отлавливала не­достойных.

Сайхун накапливал внутреннюю энергию, посылая ее все выше.

Он осоз­навал растущую опасность — искушение проникнуть в сферы великой силы и огромных возможностей. Он заставил себя подниматься еще выше, в реа­лии, которые существуют выше сердца, туда, где внешний мир и земные ощущения теряют свой смысл и значение.

Повсюду царила неподвижность. Даже едва заметное внешнее движение могло нарушить этот зыбкий путь, порвать тонкую светящуюся нить. Нако­нец Сайхуну удалось прорваться через нижние врата черепа. Он коснулся Нефритового Стержня, проник в грот Лао-цзы, а потом его душа очутилась в океане золотого свечения. Он воспринял это свечение, словно жизнеутвер­ждающее сияние солнца, как божественный огонь тысячи звезд; он охватил это свечение, растворился в нем, почувствовал к нему любовь. Он ощутил благословение и великое счастье, соприкоснувшись с богом, или добром, — какая разница, как назвать эту божественную, святую по своей сущности силу! Именно там он встретился с абсолютным покоем и бессмертием.

Как же это просто! И какими заботливыми, словно старые, добрые тетушки, были его учителя! Раньше он считал их тупыми, скрытными и загадочными людьми, помешавшимися на идее собственной самореализации. Сейчас, несмотря на всю их болтовню, они виделись ему душевными и сенти­ментальными старыми дураками, которые изо дня в день настойчиво ука­зывали своим ученикам на совершенно очевидные вещи. Божественность и бессмертие заключены в каждом из нас, думал Сайхун. Это действительно можно познать, «не выходя за двери».

Наверное, его учителя дошли до изнеможения, указывая то, что с их точки зрения было таким же очевидным, как и кончик собственного носа. Теперь он видел все это. Теперь он понимал, что во всем мире нет ничего, что могло бы сравниться с этим: ни боевых искусств, ни изящного фарфора, ни великих литературных произведений. Ни даже карьеры, славы и судьбы, ничто не могло сравняться с мерцающим свечением жизненной силы.

Эта чистейшая энергия, эта квинтэссенция мужественности была жива, онa могла давать жизнь, создавать ее. В ней заключалось вдохновение; она была тем первым толчком, который привел в движение всю вселенную.

Это был тот первый луч, который рассек вечный мрак и создал все нынешнее бытие. Теперь этот луч молнией пронзил все его тело, проникая до Поля Созидания — к месту плодовитости. Он вспыхнул, словно теплый свет солнца, разбудив богатую почву души, омытую соками тела. Луч согрел плодородную долину внутри, и Сайхун понял, что со временем произойдет чудо рождения и появится Золотой Зародыш.

Слов недостаточно, чтобы описать всю красоту духовного свершения. Не хватает и чувств, которым не под силу передать глубокий смысл рож­дения. Сливаясь вместе, чтобы дать обычное потомство, мужчины и жен­щины переполняются священным страхом и удивлением. Насколько труднее понять рождение духовное, когда таинство зарождения жизни в нас служит для того, чтобы одновременно создавать и воспринимать! В конце концов, сдается и разум. Безусловно, не хватит сил и у этой смертной оболочки.

Всю нашу жизнь мы зависим от этого физического кокона. Мы любим этот сосуд из плоти и крови, это сложное средство передвижения. Этот кокон украшают и балуют; его разрушают болезни и насилие; он поддерживает свое существование, потребляя тела других существ; он вступает в соитие, иногда чистое, иногда грешное. В молодости мы восхищаемся его силой; в старости мы обвиняем наш собственный сосуд в предательстве. Но так или иначе, за время своей жизни мы убеждаемся, что заключены в тюрьму из постепенно разлагающейся груды мяса и костей.

Даосам удалось раскрыть потенциал человека. Они нашли, где сосредо­точены людские силы и плодовитость. Они обнаружили способы трансфор­мировать и направить эту жизнеспособность таким образом, дабы то, что было бессмертным всегда, — осколок духа, несущийся сквозь тысячелетия существования вселенной, — мог освободиться от своей физической обо­лочки. Сохранить физическое тело до того момента, когда бессмертная душа в целости и сохранности будет готова покинуть его, — вот в чем заключался смысл медитации Золотого Зародыша.

О

н родился заново, познав рождение и созидание. Но жизнь без смерти ничего не стоит, и как раз в момент истинного познания жизни Сайхуну пришлось познать и смерть.

Стояла поздняя осень. Недавно прошло осеннее равноденствие. Три пут­ника направлялись к Маошань, в провинцию Цзянсу. В горах монахи набрели на тихую, уединенную пещеру. Дважды в день, по утрам и вечерам, по горным ущельям и перевалам медленно катилась волна тумана. Словно атмосферный океан струился между скалами, закрывая от глаз происходившее внизу. Кро­ме трех монахов, других людей на этой одинокой вершине не было. Вокруг пели птицы, где-то неподалеку тихо журчал ручей, да легкий ветерок ласкал оголенные остовы деревьев. Сайхун взглянул на своих наставников: на лицах у стариков застыло выражение умиротворения.

—Скоро наступит час, — сказал Изящный Кувшин, — когда мы нем этот мир.

—Кто знает, сколько времени мы бродили по этой пыльной земле, — добавил Хрустальный Источник. — Жаль, что ее очарование настолько хруп­кое.

—Пойди вниз, в город, и купи съестного, — продолжил между тем Изящный Кувшин. — А потом приготовишь для нас погребальный костер.

Почтительно поклонившись, Сайхун послушно направился в город. На душе у него было неспокойно. На Хуашань он видел, как другие мастера покидают свое тело; ему даже приходилось быть одним из учеников, соб­равшихся для того, чтобы почтить одно из наиболее выдающихся сверше­нии, доступных даосу. Но ни разу это не был его мастер-учитель, так что Сайхун не испытывал при этом особых переживаний. Теперь же, столкнув­шись с неизбежным уходом Изящного Кувшина и Хрустального Источника, он запаниковал.

Два старых монаха собрались умирать. Несмотря на то что за всю свою жизнь Сайхун научился воспринимать обыкновенную смерть как обыкно­венное изменение, а духовную смерть — как вознесение в высшие сферы сознания, его вдруг охватило чувство одиночества. Они собирались покинуть его, предоставив ему самому идти дальше, лишая его своих наставлений, ко­торые всегда давали ему полную уверенность в правильности любого дозво­ленного мастером действия. Он даже привык к мысли о появлении в его жизни новых мастеров — фактически, он никогда не был свободен от подоб­ной структуры отношений — даже его мятежные выходки были непосредст­венно связаны с определенным авторитетом, против которого он пытался восстать. Что же он будет делать без них? — не на шутку задумался Сайхун. Может, вернуться в Хуашань? Или в оперную труппу? К Ван Цзыпину? Ни один из вариантов не нравился ему, но инстинктивно он чувствовал: как бы ни сложилась дальнейшая жизнь, он всегда останется верен пути духовности. Все остальное было преходящим и непостоянным. Даже потом, когда Сайхун рубил дрова и складывал погребальный костер, он размышлял о том, что все созданное руками человека неизбежно обречено на окончание.

Утро назначенного стариками дня выдалось холодным и туманным. Они сидели в пещере и медитировали. Чувствуя приближение конца, Сайхун пос­мотрел на их фигуры в багровых отсветах костра. Изящный Кувшин, худой, но прямой, словно струна, выглядел более старым и морщинистым. В свете костра его тонкие седые волосы казались огненной шапкой; зато глаза, как всегда, сверкали, словно прозрачные, загадочные алмазы. Хрустальный Ис­точник смотрелся более по-земному. Он бесстрастно глядел куда-то сквозь Вход в пещеру, сохраняя спокойный, даже героический облик. Сайхун снова Сразился мысли, что буквально через несколько часов оба старика будут мертвы, и задумался, что они чувствуют, созерцая свое путешествие в непознанное.

— Мудрый знает, как послать свою душу в великую пустоту, — прошептал Изящный Кувшин. — Он уже видел высшие планы бытия. Поэтому, когда наступает время смерти, он твердо нацеливает свой разум в то место, где он хочет оказаться потом. Тогда после смерти его душа отправится именно туда.

—Но у обыкновенного человека все три его сущности оказываются распыленными, — продолжил Хрустальный Источник. — Они снова вовлекают­ся в бесконечное вращение колеса жизни и опять возвращаются в новой форме — к сожалению, снова в этот земной ад. Не забывай о необходимости совершенствоваться, ибо только так ты сможешь освободиться от плана тво­его смертного существования.

—Ты еще молод, — сочувственно произнес Изящный Кувшин. — Жаль, что мы не встретились раньше. Ничего не попишешь: пришло наше время. Продолжай идти по своей духовной тропе. Возвращайся к своему мастеру в Хуашань — он будет заботливо и по-доброму направлять твое развитие.

—Не огорчайся из-за того, что мы уходим, — сказал Хрустальный Ис­точник, заметив, что глаза Сайхуна покраснели. — Это ведь только наша физическая оболочка. Это вроде одежды, которую мы сбрасываем. От этого наша истинная сущность, чистая и сияющая, просто выйдет на свободу. Не грусти, лучше порадуйся нашей победе.

—До свидания, — произнес Изящный Кувшин и легко смежил веки.

—До встречи на той стороне, мой мальчик! — эхом откликнулся Хрус­тальный Источник. Он ободряюще улыбнулся Сайхуну и тоже закрыл глаза.

Сайхун посмотрел на два неподвижных тела. Он знал, что за внешней неподвижностью оболочки происходит активное движение. Внутри каждого из старых мастеров сейчас мчался вверх к основанию черепа поток энергии, гораздо более мощный, чем они когда-либо демонстрировали в своей жизни. Их тела медленно растворялись в ночи. Артерии превращались в спокойный водоем; внутренние органы прекращали свою работу и высыхали. Нервы те­ряли чувствительность. Каждая частица жизненной силы подтягивалась кверху и надежно запиралась там. Тело приходило в упадок. Зато в голове сосредоточилось само солнце. Все три сущности превратились в одну и жда­ли, пока в результате мощного слияния душа устремится прочь.

Наблюдая за двумя даосами, Сайхун не видел ничего этого. Но он знал, что весь процесс занимает около двадцати минут. С волнением вглядываясь в лица мастеров, он решил подождать в два раза больше. Ушли ли они яз жизни? Или просто пребывают в неподвижности? Все это время он мысленно повторял себе, что еще ему предстоит сделать, будто надеясь, что это как-то придаст ему уверенности.

Наконец, он поднялся, чтобы проверить, но не обнаружил ни дыхания ни пульса. Мастера умерли. Они превзошли рамки жизни, скончавшись сверхчеловеческой смертью. Может быть, им даже удалось перехитрить сам космический цикл. Сайхуна оставили на земле с одними только воспоминания­ми о двух необыкновенных жизненных путях. Теперь он был совершено незащищенным перед ранами, обидами, несчастными случаями, болезнями, ударами судьбы и слабостями характера. Он ощутил себя потерявшимся ребенком, которого оставили в доме в окружении не совсем понятных предме­тов и без сопровождения взрослых.

Его учителя ушли, предоставив ему самостоятельно справляться со своей собственной физической и духовной уязвимостью. Без всяких напыщенных слов они передали ему ответственность не только за собственное существование, но и за возможность преодолеть условности этого существования. Они показали ему способ преодолеть условности смерти не ради того бурлес­ка, которым являлась религия, но во имя его собственных мотивов. Он знал, что теперь ему придется самому решать свои проблемы, справляться с труд­ностями и болезнями, противостоять каждому моменту своего тщедушного, словно у слепня, земного существования до тех пор, пока и он не получит возможность покинуть этот мир в одиночестве и чистоте.

Сайхун сел. Он стремился впитать в себя каждое ощущение этого мо­мента, оставить в душе свидетельство происходящего. Внезапное чувство своей смертности вызвало у Сайхуна инстинктивную дрожь. Он вновь взгля­нул на двух даосов: теперь они казались немного меньше ростом и уже не такими похожими на людей. Вместе с горящими свечами и курившимися благовониями пещера вообще обрела вид крохотного горного храма, где на воображаемом алтаре возвышались две неподвижные и невозмутимые фигуры. Два года он был с ними, но за все это время он узнал об их судьбах не больше, чем в первый вечер знакомства. Старые монахи так и остались для него загадкой. А теперь они ушли, не открыв ему ничего нового о себе, оста­вив наедине с сотнями вопросов без ответа.

Разделившая их пелена оказалась непреодолимой. Она была непрозрач­ной. Как ему хотелось, чтобы они вновь заговорили с ним, невзирая на этот занавес смерти! Он хотел, чтобы монахи рассказали ему, что происходит там. Действительно: что ожидает человека по ту сторону?

Свет в пещере немного усилился, и Сайхун вспомнил, что у него еще остались обязанности. Он вспомнил расхожую фразу о том, что обязанности — это счастье живых. Обязанности берегут человека от полного паралича в момент, когда рядом появляется смерть, забирая ближних в мрак, откуда нет возврата. Сайхун аккуратно по очереди вынес стариков из пещеры, уложив их поверх подготовленной поленницы.

Он обрызгал тела монахов кунжутным маслом, чтобы они легче горели. Потом у него вдруг появилась мысль: нужно подождать еще немного. Вдруг они очнутся? В конце концов, они выглядели так, словно просто спали. Нет. Он знал, что сейчас в нем говорит обычная сентиментальность. Два старых даоса покинули этот мир навсегда.

Он вернулся в пещеру, взял факел и поднес его к сложенным в штабель дровам.

Вначале появился лишь мягкий, почти ласковый язычок пламени; но через мгновение огонь начал жадно облизывать уложенные крест-накрест поленья. Еще немного — и оранжевые лепестки коснулись неподвижных тел. Вместе с занимающимся костром в Сайхуне росла паника. Он тяжело воспринимал вид горящих тел. Он даже поймал себя на желании выхватить труп из огня. Все-таки стремление помочь бессильным людям, которым грозило уничтожение, было еще сильно в нем.

Вскоре тела начали тлеть, разгорающееся пламя сорвало с них одежды и тут же пожрало их. Огонь разгорался все выше. Древесина потрескивала, летели крохотные щепки, искры ураганом взлетали вверх и пропадали в рас­каленных струях. Дым клубился все сильнее, и Сайхуну даже пришлось ото. двинуться от нестерпимого жара. Он сел, глядя в огонь. Багровые отсветы первыми возвестили о приходе утра. В тот день птицы молчали.

Через два дня Сайхун собрал пепел погребения, размолол останки костей и рассыпал прах по окрестному лесу. Потом он вернулся в пещеру и аккурат­но уничтожил все следы своего пребывания. Свидетельства огненной смерти он смыл с равнодушной поверхности камней. Весь путь казался бесследным. Два человека ушли из жизни так, словно их никогда и не существовало. Сай­хун стоял на крутом уступе скалы и глядел поверх серебристой пелены тума­на. Ему вдруг показалось, что вся его жизнь была одним сном. Существовали ли в действительности Великий Мастер, оба служки, Бабочка и даже он — воин, актер, отшельник? Больше того: кто задал этот вопрос?

Это был он, — он, который сбился с этого Пути, но, по крайней мере на время, вновь обрел его. Следовать Дао значило воссоединить с ним, постоян­но отметая сомнения, чувствительность и все остальное, мешающее этому единству. Всю свою жизнь он должен был справляться с трудностями, кото­рые ему навязывал его родовой клан, а еще с хитростью и непостоянством его собственной натуры, со своим желанием сражаться, с увлеченностью красо­той и ненавистью к дисциплине. Каждый раз он подчинялся, теряя при этом свою связь с Дао; и когда он предпочел Хуашань шанхайские улицы, он ничем не отличался от Бабочки, который впал в немилость.

Изящный Кувшин и Хрустальный Источник помогли ему научиться видеть за пределами эмоций. Их поучения помогли ему разобраться со своими скачками из крайности в крайность, от энтузиазма к буйному сопротивле­нию. Они помогли ему оставить свои чувства позади с тем, чтобы он мог отправиться в настоящий полет без помощи крыльев.

Два старых даоса научили его проникать внутренним взором за рамки обыкновенного технического знания, простого интеллектуализма — и даже за пределы сущности священных текстов. Все его тело превратилось в храм-все божественное было заключено внутри него. Стоило только осознать эту элементарную действительность, как все обучение превращалось в излишнюю тягость.

После того как он соскользнул с выбранного пути, все его попытки на­чать сначала, все его восприятия как хорошего, так и плохого, которые за­крывали от него истинное восприятие, стали неизбежными спутниками егодвижения вперед. Он стремился, падал и снова поднимался. Он снова открыл для себя Путь. В свое время оказавшись слишком далеко от этого пути, он теперь оказался лучше подготовлен к тому, чтобы идти по этому Пути. Сейчас он действительно ощущал, как внутри него растет нечто — не только обещанное поле физической энергии, но и новое сияющее естество.

Это была его истинная сущность, которая наконец-то смогла пробиться наружу во всем своем сиянии. Сайхун впервые смог разглядеть то, что даосы называли «необработанным куском древесины», чистым, незамутненным ни­какими эмоциональными сложностями, без всякого недопонимания или не­нужной социализации. Благодаря милости и величию Дао в нем теперь должен был вырасти Золотой Зародыш света и невинности, которому суждено вечно соприкасаться с истиной.

Когда день все же начался, Сайхун отправился вниз по горной тропинке. Деревья были покрыты свежей листвой, которая на фоне белых стволов вы­глядела еще свежее. Отдельные листья уже становились багряными и жел­тыми, да и лесная подстилка была сплошь усыпана ковром изящных клено­вых листьев, выставивших кверху разноцветные черенки. Он глубоко вздох­нул, принюхиваясь к жирному запаху сырой земли, к пряному аромату осен­него леса. Солнце пробилось к нему сквозь тучи, и он улыбнулся: дорога манила его вперед.

 

 

Книга третья

 

 

О

К

Н

О Ш

И

Р

В О

К

И

Й

 

 

М

И

Р

 

Глава двадцать восьмая

За пределами бессмертия

П

оздней весной Сайхун взбирался по обрывистому, лесистому горному склону. Легкая снежная поземка подгоняла его. Темная зелень старых сосен была надежно укутана большими шапками снега. Голые ветви еще не зазеленевших деревьев казались струйками дыма, поднимающимися над ущельем. Он задрал голову, вглядываясь в мутную пелену тумана: покрытые тысячелетними ледниками скалы вздымались почти отвесно. Взгляд не до­ставал до вершин, окутанных темными и мрачными облаками.

Добравшись до скалы, Сайхун начал подъем. Немного позже ему при­шлось прибегнуть к помощи тяжелых, вбитых в гранит металлических цепей. В качестве страховки он использовал канат с завязанными на нем узлами, настолько обледеневший, что он скорее напоминал гладкую палку. Перчатки прилипали к холодным металлическим кольцам. Пальцы ломило от холода. Иногда резкий порыв ветра прижимал Сайхуна к камням, и тогда он начинал нащупывать крохотные уступы, осторожно поднимаясь по выбитым в скале захватам для рук.

Иногда на пути попадались небольшие углубления в скале. Предание гласило, что эти плотно забитые снегом выбоины с несколькими наглухо вмерзшими в лед кленовыми листьями — следы подков коня, на котором Лао-цзы отправился на запад, когда решил покинуть светский мир. Взбираясь по каменным пикам высотой в семь тысяч футов, Сайхун действительно ощутил пропасть, отделявшую его от обычной жизни.

После первой тысячи уступов он остановился передохнуть. Грудь отча­янно вздымалась: на большой высоте легким не хватало кислорода. Сайхун посмотрел вниз сквозь начинавшуюся пургу, и ему удалось разглядеть слабые очертания крестьянских наделов провинции Шаньси. По мере того как он поднимался все выше, зубчатые вершины горных пиков превратились в огра­ду, которая скрыла от глаз то, что еще можно было разглядеть через бес­крайний океан тумана. Высотная горная цитадель делала оставшуюся внизу жизнь мелкой и незначительной. Здесь же царило чистое спокойствие древ­них скал, необыкновенная тишина. Все заботы и волнения остались там, вни­зу; никакие отзвуки мира не могли достигнуть горного массива.

Холодный воздух был прозрачным и вкусным; казалось, его можно по­щупать. Сайхун дышал с какой-то голодной жадностью, не обращая вни­мания на мороз, от которого трескались губы и горело все внутри. С каждым выдохом его дыхание изменялось, освобождаясь от застоявшегося дыма пе­реполненных поселений. Как приятно было вернуться! Теперь его тело было расслаблено, а душа открылась, словно цветок. Он почувствовал себя счаст­ливым и спокойным. Горы подарили ему долгожданное ощущение безопас­ности.

Облачившись в одежду из плотного хлопка, спрятав голову в матерчатой шапке,с почти изношенными соломенными сандалиями на ногах, он пытал­ся не обращать внимание на ледяную стужу, пробиравшую его до костей. Необыкновенное удовольствие от возвращения в горы оказалось гораздо сильнее других ощущений. По дороге ему попадались источники, настолько чистые, что лишь пузырьки и журчание воды указывали на их присутствие. Сосульки изящными хрустальными сережками обсыпали качающиеся ветки деревьев. Он заметил несколько кленовых листков: истонченные и коричне­вые после долгой зимы, они медленно соскользнули с круглого валуна и плав­но заскользили вниз, где их ждала ровная поверхность голубого озерца. Гор­ный поток яростно набрасывался на серые зубья скал, и зеленые, словно нефрит, струи тысячью сверкающих мечей разлетались вокруг. Сайхун представил свое тело таким же чистым, прозрачным и мягким, словно вода. Он позволил своему разуму совсем успокоиться, погрузив его в пенистый аква­марин горного озера. Там, в человеческом мире, Сайхун был неутомимым и готовым сражаться. Зато здесь, в лесной тишине, рядом с шумным водопадиком, его душа могла быть свободной и радостной.

Пять лет назад он жил здесь горным отшельником. Теперь он возвра­щался домой почти тридцатилетним странником. Какой бы безумной ни бы­ла траектория его жизни, конечной точкой маршрута оставался Хуашань.

Все это время Сайхун скитался, чтобы заглушить тяжелое чувство поте­ри, охватившее его после смерти двух даосов. Сопровождая своего дядю, который был преуспевающим торговцем мехами, или просто оседлав велоси­пед, он проехал Германию, Францию и Восточную Европу несмотря на то, что Вторая мировая война была в самом разгаре. Куда бы ни забрасывала его судьба, он находил красоту и очарование, сохранив в своей душе сентимен­тальные картины Чернолесья и мостов через Дунай, проникновенную музы­ку Шопена. Ему понравились альпийские селения и то гостеприимство, с ко­торым местные жители встречали гостей. Даже несмотря на очевидные приз­наки упадка и разрушения, он унес с собой восхитительные воспоминания о чужой природе, замешанные на энтузиазме юности. В какой-то момент он даже захотел переехать в Европу, но там его единственными друзьями были представители погибающего класса аристократии. Надеяться на то, что они дадут ему утешение, не стоило.

Тогда Сайхун вернулся в Китай. В 1949 году образовалась Китайская Народная Республика. В это время Сайхун как раз учился в Енцзинском уни­верситете. Одна из его университетских работ попала на глаза тогдашнему премьеру Чжоу Эньлаю, который по привычке вербовал себе помощников среди выпускников высшей школы. Чжоу вызвал к себе Сайхуна. Они обсудили волновавшие премьера идеи, а потом Чжоу пригласил его в путешествие. Чжоу постепенно начал давать Сайхуну различные небольшие поручения, внимательно приглядываясь к тому, как их выполняет молодой помощник. Лишь полностью убедившись в больших возможностях Сайхуна, Чжоу Пригласил его на должность одного из личных секретарей. Церемония вступления на эту должность была обставлена в классическом китайском стиле; Сайхуну устроили настоящий ритуал посвящения, во время которого он торжественно преклонил колени в знак верности своему новому учителю –– Чжоу.

Сайхун доказал, что может быть великолепным и безжалостным поли­тиком. Вскоре он уже заседал в Народном Собрании — один из многих, оде­тых в одинаковую серую форму «как у Мао», с бледными лицами и расчетли­вым блеском в глазах, — где изучал результаты своих же собственных стра­тегических направлений. Чжоу учил его, что членство в правительстве подра­зумевает абсолютную власть. Необходимо приобретать союзников, а врагов сдерживать — или уничтожать. Для того, кто с детства занимался боевыми искусствами, жестокость на политическом поприще казалась простым за­нятием. Сайхуну нравилось предугадывать действия соперников: он умело использовал обстоятельства, чтобы опередить их, а потом с удовольствием наблюдал за их поражением.

Изворотливость и грубое манипулирование были давно известными ме­тодами в тогдашней политике. Удивить кого-нибудь этим было трудно. И все было бы хорошо, не имей Сайхун своего взгляда на происходящее. Чем бы это ни объяснялось — врожденными качествами или монастырским воспи­танием, — но он обладал сознанием и чувствительностью. Эти две черты были также неотделимы от характера Сайхуна, как и его способность дер­жаться за власть. Для политика такое сочетание личных качеств было не луч­шим вариантом. Он мрачно размышлял над своими действиями, а иногда даже в тайне сочувствовал своим же жертвам.

В 1951 году Сайхун оставил работу в правительстве. Самые очевидные причины ухода заключались в опасности политических интриг, соперничес­тве между учениками Чжоу и разочаровании несовершенством политичес­ких реформ в стране. Однако более глубокие, истинные доводы заключались во внутренних распрях между двумя половинами души: половиной воина-наемника и другой, чувствительной и тонкой. Сайхуну так никогда и не уда­лось совершить высший акт силы, заключавшийся в искоренении состра­дания.

Так он и продолжал свою одинокую жизнь, мутясь внутренними про­тиворечиями и чувством неопределенности по поводу своей судьбы. Ему хо­телось заполучить если не мир в душе, то хотя бы ответы на волнующие вопросы. Но только тогда, когда бесполезность этой кочевой жизни совер­шенно истощила его, а опасная двойственность в отношении общественной жизни стала слишком очевидной, Сайхун вспомнил о монахе-отшельнике, который воспитал его. Он немедленно загорелся желанием вернуться, чтобы изучить высшие ступени даосизма. Даосы говорили, что углубленное изуче­ние техники медитации может научить человека чему-то необычному, даже сверхъестественному. И Сайхуну хотелось взмыть в небо, погрузиться в са­мую пучину ада, познать все, что только можно. Еще он хотел поправить свое здоровье и достигнуть высшей стадии долголетия.

Жизнь даосов не отличалась шиком: домотканое полотно, заплатанные одежды, старая, потрескавшаяся деревянная утварь, пыльные кирпичные стены, грубая пища. Правительства никогда не симпатизировали даосам —во всяком случае, высокие чиновники редко когда помогали тем, кто стре­мился к святости. Горные вершины покровителям казались недоступными, а даосские доктрины — не менее непонятными. Даосские боги не приносили монахам никакого богатства, так что сама традиция отшельничества держа­лась лишь на взаимных усилиях тех, кого она еще привлекала. Редко кто испытывал какие-либо чувства по отношению к жителям Хуашань, но и тог­да это был в основном суеверный страх, снисхождение и насмешки. Несмотря па это, нищенская почва давала обильный урожай духовного богатства.

На перевале, который назывался Врата Южного Неба, он увидел первых монахов: всем своим видом они воплощали идею привыкших к трудностям, дисциплинированных отшельников, которые черпали жизненную силу в трудных условиях горной жизни. Хуашань можно было сравнить с неболь­шим университетом с той лишь разницей, что люди здесь передвигались тихо и неслышно, с серьезным выражением на лице. Монахи помоложе одевались в голубое и серое; старейшины обычно ходили в черном. Сайхун проходил мимо целых групп отшельников, которые либо трудились на склонах, либо торопились на занятия. Каждый горный аскет должен был уметь приспо­собиться к изменению палитры неба, к неподвижности гор, к токам состра­дания, которые исходили из земли, к жестокости урагана и медитирующему спокойствию высокогорных озер.

Предыдущая статья:Глава восемнадцатая 14 страница Следующая статья:Глава восемнадцатая 16 страница
page speed (0.0145 sec, direct)