Всего на сайте:
166 тыс. 848 статей

Главная | Изучение языков

451 градус по Фаренгейту / FAHRENHEIT 451 - 16 страница  Просмотрен 159

Go past, thought Montag, don't stop, go on, don't turn in!

On the parlour wall, Faber's house, with its sprinkler system pulsing in the night air.

The Hound paused, quivering.

No! Montag held to the window sill. This way! Here!

«Беги, — говорил себе Монтэг, — не останавливайся, не мешкай!»

Экран показывал уже дом Фабера, поливные установки работали вовсю, разбрызгивая струи дождя в ночном воздухе. Пес остановился, вздрагивая.

Нет! Монтэг судорожно вцепился руками в подоконник. Не туда! Только не туда!

The procaine needle flicked out and in, out and in. A single clear drop of the stuff of dreams fell from the needle as it vanished in the Hound's muzzle.

Montag held his breath, like a doubled fist, in his chest.

Прокаиновая игла высунулась и спряталась, снова высунулась и снова спряталась. С ее кончика сорвалась и упала прозрачная капля дурмана, рождающего сны, от которых нет пробуждения. Игла исчезла в морде собаки.

Монтэгу стало трудно дышать, в груди теснило, словно туда засунули кулак.

The Mechanical Hound turned and plunged away from Faber's house down the alley again.

Montag snapped his gaze to the sky. The helicopters were closer, a great blowing of insects to a single light source.

With an effort, Montag reminded himself again that this was no fictional episode to be watched on his run to the river; it was in actuality his own chess-game he was witnessing, move by move.

Механический пес повернул и бросился дальше по переулку, прочь от дома Фабера.

Монтэг оторвал взгляд от экрана и посмотрел на небо. Геликоптеры были уже совсем близко — они все слетались к одной точке, как мошкара, летящая на свет

Монтэг с трудом заставил себя вспомнить, что это не какая-то вымышленная сценка, на которую он случайно загляделся по пути к реке, что это он сам наблюдает, как ход за ходом разыгрывается его собственная шахматная партия.

He shouted to give himself the necessary push away from this last house window, and the fascinating seance going on in there! Hell! and he was away and gone! The alley, a street, the alley, a street, and the smell of the river. Leg out, leg down, leg out and down. Twenty million Montags running, soon, if the cameras caught him. Twenty million Montags running, running like an ancient flickery Keystone Comedy, cops, robbers, chasers and the chased, hunters and hunted, he had seen it a thousand times. Behind him now twenty million silently baying Hounds ricocheted across parlours, three-cushion shooting from right wall to centre wall to left wall, gone, right wall, centre wall, left wall, gone!

Montag jammed his Seashell to his ear.

Он громко закричал, чтобы вывести себя из оцепенения, чтобы оторваться от окна последнего из домов по этой улице и от того, что он там видел. К черту! К черту! Это помогло. Он уже снова бежал. Переулок, улица, переулок, улица, все сильнее запах реки. Правой, левой, правой, левой. Он бежал. Если телевизионные камеры поймают его в свои объективы, то через минуту зрители увидят на экранах двадцать миллионов бегущих Монтэгов — как в старинном водевиле с полицейскими и преступниками, преследуемыми и преследователями, который он видел тысячу раз. За ним гонятся сейчас двадцать миллионов безмолвных, как тень, псов, перескакивают в гостиных с правой стены на среднюю, со средней на левую, чтобы исчезнуть, а затем снова появиться на правой, перейти на среднюю, на левую — и так без конца!

Монтэг сунул в ухо «Ракушку»:

“Police suggest entire population in the Elm Terrace area do as follows: Everyone in every house in every street open a front or rear door or look from the windows. The fugitive cannot escape if everyone in the next minute looks from his house. Ready!”

— Полиция предлагает населению Элм-террас -сделать следующее: пусть каждый, кто живет в любом доме на любой из улиц этого района, откроет дверь своего дома или выглянет в окно. Это надо сделать всем одновременно. Беглецу не удастся скрыться, если все разом выглянут из своих домов. Итак, приготовиться!

Of course! Why hadn't they done it before! Why, in all the years, hadn't this game been tried! Everyone up, everyone out! He couldn't be missed! The only man running alone in the night city, the only man proving his legs!

Конечно! Почему это раньше не пришло им в голову? Почему до сих пор этого никогда не делали? Всем приготовиться, всем разом выглянуть наружу! Беглец не сможет укрыться! Единственный человек, бегущий в эту минуту по улице, единственный, рискнувший вдруг проверить способность своих ног двигаться, бежать!

“At the count of ten now! One! Two!”

He felt the city rise. Three .

He felt the city turn to its thousands of doors.

— Выглянуть по счету десять. Начинаем. Один! Два! Он почувствовал, как весь город встал.

— Три!

Весь город повернулся к тысячам своих дверей.

Faster! Leg up, leg down!

“Four!”

The people sleepwalking in their hallways.

“Five!”

Быстрее! Левой, правой!

— Четыре!

Все, как лунатики, двинулись к выходу.

— Пять!

He felt their hands on the doorknobs!

The smell of the river was cool and like a solid rain. His throat was burnt rust and his eyes were wept dry with running. He yelled as if this yell would jet him on, fling him the last hundred yards.

“Six, seven, eight!”

Их руки коснулись дверных ручек. С реки тянуло прохладой, как после ливня. Горло у Монтэга пересохло, глаза воспалились от бега. Внезапно он закричал, словно этот крик мог подтолкнуть его вперед, помочь ему пробежать последние сто ярдов.

— Шесть, семь, восемь!

The doorknobs turned on five thousand doors. “Nine!”

He ran out away from the last row of houses, on a slope leading down to a solid moving blackness. “Ten!”

The doors opened.

На тысячах дверей повернулись дверные ручки.

— Девять!

Он пробежал мимо последнего ряда домов. Потом вниз по склону, к темной движущейся массе воды.

— Десять!

Двери распахнулись.

He imagined thousands on thousands of faces peering into yards, into alleys, and into the sky, faces hid by curtains, pale, night-frightened faces, like grey animals peering from electric caves, faces with grey colourless eyes, grey tongues and grey thoughts looking out through the numb flesh of the face.

But he was at the river.

Он представил себе тысячи и тысячи лиц, вглядывающихся в темноту улиц, дворов и ночного неба, бледные, испуганные, они прячутся за занавесками, как серые зверьки, выглядывают они из своих электрических нор, лица с серыми бесцветными глазами, серыми губами, серые мысли в окоченелой плоти.

Но Монтэг был уже у реки.

He touched it, just to be sure it was real. He waded in and stripped in darkness to the skin, splashed his body, arms, legs, and head with raw liquor; drank it and snuffed some up his nose. Then he dressed in Faber's old clothes and shoes. He tossed his own clothing into the river and watched it swept away. Then, holding the suitcase, he walked out in the river until there was no bottom and he was swept away in the dark.

Он окунул руки в воду, чтобы убедиться в том, что она не привиделась ему. Он вошел в воду, разделся в темноте догола, ополоснул водой тело, окунул руки и голову в пьянящую, как вино, прохладу, он пил ее, он дышал ею.

Переодевшись в старое платье и башмаки Фабера, он бросил свою одежду в реку и смотрел, как вода уносит ее. А потом, держа чемодан в руке, он побрел по воде прочь от берега и брел до тех пор, пока дно не ушло у него из-под ног, течение подхватило его и понесло в темноту.

He was three hundred yards downstream when the Hound reached the river. Overhead the great racketing fans of the helicopters hovered. A storm of light fell upon the river and Montag dived under the great illumination as if the sun had broken the clouds. He felt the river pull him further on its way, into darkness. Then the lights switched back to the land, the helicopters swerved over the city again, as if they had picked up another trail. They were gone. The Hound was gone. Now there was only the cold river and Montag floating in a sudden peacefulness, away from the city and the lights and the chase, away from everything.

Он уже успел проплыть ярдов триста по течению, когда пес достиг реки. Над рекой гудели огромные пропеллеры геликоптеров. Потоки света обрушились на реку, и Монтэг нырнул, спасаясь от этой иллюминации, похожей на внезапно прорвавшееся сквозь тучи солнце. Он чувствовал, как река мягко увлекает его все дальше в темноту. Вдруг лучи прожекторов переметнулись на берег, геликоптеры повернули к городу, словно напали на новый след. Еще мгновение, и они исчезли совсем. Исчез и пес. Остались лишь холодная река и Монтэг, плывущий по ней в неожиданно наступившей тишине, все дальше от города и его огней, все дальше от погони, от всего.

He felt as if he had left a stage behind and many actors. He felt as if he had left the great seance and all the murmuring ghosts. He was moving from an unreality that was frightening into a reality that was unreal because it was new.

Ему казалось, будто он только что сошел с театральных подмостков, где шумела толпа актеров, или покинул грандиозный спиритический сеанс с участием сонма лепечущих привидений. Из нереального, страшного мира он попал в мир реальный, но не мог еще вполне ощутить его реальность, ибо этот мир был слишком нов для него.

The black land slid by and he was going into the country among the hills: For the first time in a dozen years the stars were coming out above him, in great processions of wheeling fire. He saw a great juggernaut of stars form in the sky and threaten to roll over and crush him.

Темные берега скользили мимо, река несла его теперь среди холмов. Впервые за много лет он видел над собой звезды, бесконечное шествие совершающих свой предначертанный круг светил. Огромная звездная колесница катилась по небу, грозя раздавить его.

He floated on his back when the valise filled and sank; the river was mild and leisurely, going away from the people who ate shadows for breakfast and steam for lunch and vapours for supper. The river was very real; it held him comfortably and gave him the time at last, the leisure, to consider this month, this year, and a lifetime of years. He listened to his heart slow. His thoughts stopped rushing with his blood.

Когда чемодан наполнился водой и затонул, Монтэг перевернулся на спину. Река лениво катила свои волны, уходя все дальше и дальше от людей, которые питались тенями на завтрак, дымом на обед и туманом на ужин. Река была по-настоящему реальна, она бережно держала Монтэга в своих объятиях, она не торопила его, она давала время обдумать все, что произошло с ним за этот месяц, за этот год, за всю жизнь. Он прислушался к ударам своего сердца: оно билось спокойно и ровно. И мысли уже не мчались в бешеном круговороте, они текли так же спокойно и ровно, как и поток крови в его жилах.

He saw the moon low in the sky now. The moon there, and the light of the moon caused by what? By the sun, of course. And what lights the sun? Its own fire. And the sun goes on, day after day, burning and burning. The sun and time. The sun and time and burning. Burning. The river bobbled him along gently. Burning. The sun and every clock on the earth. It all came together and became a single thing in his mind. After a long time of floating on the land and a short time of floating in the river he knew why he must never burn again in his life.

Луна низко висела в небе. Луна и лунный свет. Откуда он? Ну понятно, от солнца.

А солнце откуда берет свой свет? Ниоткуда, оно горит собственным огнем. Горит и горит изо дня в день, все время. Солнце и время. Солнце, время, огонь. Огонь сжигающий. Река мягко качала Монтэга на своих волнах. Огонь сжигающий. На небе солнце, на земле часы, отмеряющие время. Все это вдруг слилось в сознании Монтэга и стало единством. И после многих лет, прожитых на земле, и немногих минут, проведенных на этой реке, он понял наконец, почему никогда больше он не должен жечь.

The sun burned every day. It burned Time. The world rushed in a circle and turned on its axis and time was busy burning the years and the people anyway, without any help from him. So if he burnt things with the firemen, and the sun burnt Time, that meant. that everything burned!

Солнце горит каждый день. Оно сжигает Время. Вселенная несется по кругу и вертится вокруг своей оси.

Время сжигает годы и людей, сжигает само, без помощи Монтэга. А если он, Монтэг, вместе с другими пожарниками будет сжигать то, что создано людьми, а солнце будет сжигать Время, то не останется ничего. Все сгорит.

One of them had to stop burning. The sun wouldn't, certainly. So it looked as if it had to be Montag and the people he had worked with until a few short hours ago. Somewhere the saving and putting away had to begin again and someone had to do the saving and keeping, one way or another, in books, in records, in people's heads, any way at all so long as it was safe, free from moths, silver-fish, rust and dry-rot, and men with matches. The world was full of burning of all types and sizes. Now the guild of the asbestos-weaver must open shop very soon.

Кто-то должен остановиться. Солнце не остановится. Значит, похоже, что остановиться должен он, Монтэг, и те, с кем он работал бок о бок всего лишь несколько часов тому назад. Где-то вновь должен начаться процесс сбережения ценностей, кто-то должен снова собрать и сберечь то, что создано человеком, сберечь это в книгах, в граммофонных пластинках, в головах людей, уберечь любой ценой от моли, плесени, ржавчины, тлена и людей со спичками. Мир полон пожаров, больших и малых. Люди скоро будут свидетелями рождения новой профессии — профессии людей, изготовляющих огнеупорную одежду для человечества.

He felt his heel bump land, touch pebbles and rocks, scrape sand. The river had moved him toward shore.

He looked in at the great black creature without eyes or light, without shape, with only a size that went a thousand miles without wanting to stop, with its grass hills and forests that were waiting for him.

Он почувствовал, что ноги его коснулись твердого грунта, подошвы ботинок заскрипели о гальку и песок. Река прибила его к берегу.

Он огляделся. Перед ним была темная равнина, как огромное существо, безглазое и безликое, без формы и очертаний, обладавшее только протяженностью, раскинувшееся на тысячи миль и еще дальше, без предела, зеленые холмы и леса ожидали к себе Монтэга.

He hesitated to leave the comforting flow of the water. He expected the Hound there. Suddenly the trees might blow under a great wind of helicopters.

But there was only the normal autumn wind high up, going by like another river. Why wasn't the Hound running? Why had the search veered inland? Montag listened. Nothing. Nothing.

Millie, he thought. All this country here. Listen to it! Nothing and nothing. So much silence, Millie, I wonder how you'd take it? Would you shout Shut up, shut up! Millie, Millie. And he was sad.

Ему не хотелось покидать покойные воды реки. Он боялся, что где-нибудь там его снова встретит Механический пес, что вершины деревьев вдруг застонут и зашумят от ветра, поднятого пропеллерами геликоптеров.

Но по равнине пробегал лишь обычный осенний ветер, такой же тихий и спокойный, как текущая рядом река.

Почему пес больше не преследует его? Почему погоня повернула обратно, в город? Монтэг прислушался. Тишина. Никого. Ничего.

«Милли, — подумал он. — Посмотри вокруг. Прислушайся! Ни единого звука. Тишина. До чего же тихо, Милли! Не знаю, как бы ты к этому отнеслась. Пожалуй, стала бы кричать: «Замолчи! Замолчи!». Милли, Милли». Ему стало грустно.

Millie was not here and the Hound was not here, but the dry smell of hay blowing from some distant field put Montag on the land. He remembered a farm he had visited when he was very young, one of the rare times he had discovered that somewhere behind the seven veils of unreality, beyond the walls of parlours and beyond the tin moat of the city, cows chewed grass and pigs sat in warm ponds at noon and dogs barked after white sheep on a hill.

Милли не было, не было и Механического пса. Аромат сухого сена, донесшийся с далеких полей, воскресил вдруг в памяти Монтэга давно забытую картину. Однажды еще совсем ребенком он побывал на ферме. То был редкий день в его жизни, счастливый день, когда ему довелось своими глазами увидеть, что за семью завесами нереальности, за телевизорными стенами гостиных и жестяным валом города есть еще другой мир, где коровы пасутся на зеленом лугу, свиньи барахтаются в полдень в теплом иле пруда, а собаки с лаем носятся по холмам за белыми овечками.

Now, the dry smell of hay, the motion of the waters, made him think of sleeping in fresh hay in a lonely barn away from the loud highways, behind a quiet farmhouse, and under an ancient windmill that whirred like the sound of the passing years overhead. He lay in the high barn loft all night, listening to distant animals and insects and trees, the little motions and stirrings.

Теперь запах сухого сена и плеск воды напоминали ему, как хорошо было спать на свежем сене в пустом сарае позади одинокой фермы, в стороне от шумных до рог, под сенью старинной ветряной мельницы, крылья которой тихо поскрипывали над головой, словно отсчитывая пролетающие годы. Лежать бы опять, как тот да, всю ночь на сеновале, прислушиваясь к шороху зверь ков и насекомых, к шелесту листьев, к тончайшим, еле слышным ночным звукам.

During the night, he thought, below the loft, he would hear a sound like feet moving, perhaps. He would tense and sit up. The sound would move away, He would lie back and look out of the loft window, very late in the night, and see the lights go out in the farmhouse itself, until a very young and beautiful woman would sit in an unlit window, braiding her hair. It would be hard to see her, but her face would be like the face of the girl so long ago in his past now, so very long ago, the girl who had known the weather and never been burned by the fire-flies, the girl who had known what dandelions meant rubbed off on your chin.

Поздно вечером, думал он, ему, быть может, послышатся шаги. Он приподнимется и сядет. Шаги затихнут. Он снова ляжет и станет глядеть в окошко сено вала. И увидит, как один за другим погаснут огни В домике фермера и девушка, юная и прекрасная, сядет у темного окна и станет расчесывать косу. Ее трудно будет разглядеть, но ее лицо напомнит ему лицо той девушки, которую он знал когда-то в далеком и теперь уже безвозвратно ушедшем прошлом, лицо девушки умевшей радоваться дождю, неуязвимой для огненных светляков, знавшей, о чем говорит одуванчик, если им потереть под подбородком.

Then, she would be gone from the warm window and appear again upstairs in her moon-whitened room. And then, to the sound of death, the sound of the jets cutting the sky into two black pieces beyond the horizon, he would lie in the loft, hidden and safe, watching those strange new stars over the rim of the earth, fleeing from the soft colour of dawn.

Девушка отойдет от окна, потом опять появится наверху, в своей залитой лунным светом комнатке. И, внимая голосу смерти под рев реактивных самолетов, раздирающих небе надвое до самого горизонта, он, Монтэг, будет лежать в своем надежном убежище на сеновале и смотреть как удивительные незнакомые ему звезды тихо ухо дят за край неба, отступая перед нежным светом зари.

In the morning he would not have needed sleep, for all the warm odours and sights of a complete country night would have rested and slept him while his eyes were wide and his mouth, when he thought to test it, was half a smile.

And there at the bottom of the hayloft stair, waiting for him, would be the incredible thing. He would step carefully down, in the pink light of early morning, so fully aware of the world that he would be afraid, and stand over the small miracle and at last bend to touch it.

Утром он не почувствует усталости, хотя всю ночь он не сомкнет глаз и всю ночь на губах его будет играть улыбка, теплый запах сена и все увиденное и услышанное в ночной тиши послужит для него самым луч шим отдыхом. А внизу, у лестницы, его будет ожидать еще одна, совсем уже невероятная радость. Он осторожно спустится с сеновала, освещенный розовым светом раннего утра, полный до краев ощущением прелести земного существования, и вдруг замрет на месте, увидев это маленькое чудо. Потом наклонится и коснется его рукой.

A cool glass of fresh milk, and a few apples and pears laid at the foot of the steps.

This was all he wanted now. Some sign that the immense world would accept him and give him the long time needed to think all the things that must be thought.

A glass of milk, an apple, a pear.

He stepped from the river.

У подножья лестницы он увидит стакан с холодным свежим молоком, несколько яблок и груш.

Это все, что ему теперь нужно- Доказательство того что огромный мир готов принять его и дать ему время подумать над всем, над чем он должен подумать

Стакан молока, яблоко, груша Он вышел из воды.

The land rushed at him, a tidal wave. He was crushed by darkness and the look of the country and the million odours on a wind that iced his body. He fell back under the breaking curve of darkness and sound and smell, his ears roaring. He whirled. The stars poured over his sight like flaming meteors. He wanted to plunge in the river again and let it idle him safely on down somewhere.

Берег ринулся на него, как огромная волна прибоя. Темнота, и эта незнакомая ему местность, и миллионы неведомых запахов, несомых прохладным, леденящим мокрое тело ветром, — все это разом навалилось на Монтэга. Он отпрянул назад от этой темноты, запахов, звуков. В ушах шумело, голова кружилась. Звезды летели ему навстречу, как огненные метеоры. Ему захотелось снова броситься в реку, и пусть волны несут его все равно куда.

This dark land rising was like that day in his childhood, swimming, when from nowhere the largest wave in the history of remembering slammed him down in salt mud and green darkness, water burning mouth and nose, retching his stomach, screaming! Too much water!

Too much land!

Темная громада берега напомнила ему тот случай из его детских лет, когда, купаясь, он был сбит с ног огромной волной (самой большой, какую он когда-либо видел!), она оглушила его и швырнула в зеленую темноту, наполнила рот, нос, желудок солено-жгучей водой.

Слишком много воды!

А тут было слишком много земли.

Out of the black wall before him, a whisper. A shape. In the shape, two eyes. The night looking at him. The forest, seeing him.

The Hound!

After all the running and rushing and sweating it out and half-drowning, to come this far, work this hard, and think yourself safe and sigh with relief and come out on the land at last only to find...

The Hound!

И внезапно во тьме, стеною вставшей перед ним, — шорох, чья-то тень, два глаза. Словно сама ночь вдруг глянула на него. Словно лес глядел на него.

Механический пес!

Столько пробежать, так измучиться, чуть не утонуть, забраться так далеко, столько перенести, и, когда уже считаешь себя в безопасности и со вздохом облегчения выходишь наконец на берег, вдруг перед тобой...

Механический пес!

Montag gave one last agonized shout as if this were too much for any man.

The shape exploded away. The eyes vanished. The leafpiles flew up in a dry shower.

Montag was alone in the wilderness.

Из горла Монтэга вырвался крик. Нет, это слишком! Слишком много для одного человека.

Тень метнулась в сторону. Глаза исчезли. Как сухой дождь, посыпались осенние листья.

Монтэг был один в лесу.

A deer. He smelled the heavy musk-like perfume mingled with blood and the gummed exhalation of the animal's breath, all cardamon and moss and ragweed odour in this huge night where the trees ran at him, pulled away, ran, pulled away, to the pulse of the heart behind his eyes.

Олень. Это был олень. Монтэг ощутил острый запах мускуса, смешанный с запахом крови и дыхания зверя, запах кардамона, мха и крестовника, в глухой ночи деревья стеной бежали на него и снова отступали назад, бежали и отступали в такт биению крови, стучащей в висках.

There must have been a billion leaves on the land; he waded in them, a dry river smelling of hot cloves and warm dust. And the other smells! There was a smell like a cut potato from all the land, raw and cold and white from having the moon on it most of the night. There was a smell like pickles from a bottle and a smell like parsley on the table at home. There was a faint yellow odour like mustard from a jar. There was a smell like carnations from the yard next door. He put down his hand and felt a weed rise up like a child brushing him. His fingers smelled of liquorice.

Земля была устлана опавшими листьями. Их тут, наверно, были миллиарды, ноги Монтэга погружались в них, словно он переходил вброд сухую шуршащую реку, пахнущую гвоздикой и теплой пылью. Сколько разных запахов! Вот как будто запах сырого картофеля, так пахнет, когда разрежешь большую картофелину, белую, холодную, пролежавшую всю ночь на открытом воздухе в лунном свете. А вот запах пикулей, вот запах сельдерея, лежащего на кухонном столе, слабый запах желтой горчицы из приоткрытой баночки, запах махровых гвоздик из соседнего сада. Монтэг опустил руку, и травяной стебелек коснулся его ладони, как будто ребенок тихонько взял его за руку. Монтэг поднес пальцы к лицу: они пахли лакрицей.

He stood breathing, and the more he breathed the land in, the more he was filled up with all the details of the land. He was not empty. There was more than enough here to fill him. There would always be more than enough.

He walked in the shallow tide of leaves, stumbling.

Он остановился, глубоко вдыхая запахи земли. И чем глубже он вдыхал их, тем осязаемее становился для него окружающий мир во всем своем разнообразии. У Монтэга уже не было прежнего ощущения пустоты — тут было чем наполнить себя. И отныне так будет всегда.

Он брел, спотыкаясь, по сухим листьям.

And in the middle of the strangeness, a familiarity.

His foot hit something that rang dully.

He moved his hand on the ground, a yard this way, a yard that.

The railroad track.

И вдруг в этом новом мире необычного — нечто знакомое.

Его нога задела что-то, отозвавшееся глухим звоном. Он пошарил рукой в траве — в одну сторону, в другую.

Железнодорожные рельсы.

The track that came out of the city and rusted across the land, through forests and woods, deserted now, by the river.

Here was the path to wherever he was going. Here was the single familiar thing, the magic charm he might need a little while, to touch, to feel beneath his feet, as he moved on into the bramble bushes and the lakes of smelling and feeling and touching, among the whispers and the blowing down of leaves.

Рельсы, ведущие прочь от города, сквозь рощи и леса, ржавые рельсы заброшенного железнодорожного пути.

Путь, по которому ему надо идти. Это было то единственно знакомое среди новизны, тот магический талисман, который еще понадобится ему на первых порах, которого он сможет коснуться рукой, чувствовать все время под ногами, пока будет идти через заросли куманики, через море запахов и ощущений, сквозь шорох и шепот леса.

He walked on the track.

And he was surprised to learn how certain he suddenly was of a single fact he could not prove.

Once, long ago, Clarisse had walked here, where he was walking now.

Half an hour later, cold, and moving carefully on the tracks, fully aware of his entire body, his face, his mouth, his eyes stuffed with blackness, his ears stuffed with sound, his legs prickled with burrs and nettles, he saw the fire ahead.

Он двинулся вперед по шпалам.

И, к удивлению своему, он вдруг почувствовал, что твердо знает нечто, чего, однако, никак не смог бы доказать: когда-то давно Кларисса тоже проходила здесь.

Полчаса спустя, продрогший, осторожно ступая по шпалам, остро ощущая, как темнота впитывается в его тело, заползает в глаза, в рот, а в ушах стоит гул лесных звуков и ноги исколоты о кустарник и обожжены крапивой, он вдруг увидел впереди огонь.

The fire was gone, then back again, like a winking eye. He stopped, afraid he might blow the fire out with a single breath. But the fire was there and he approached warily, from a long way off. It took the better part of fifteen minutes before he drew very close indeed to it, and then he stood looking at it from cover. That small motion, the white and red colour, a strange fire because it meant a different thing to him.

It was not burning; it was warming!

Огонь блеснул на секунду, исчез, снова появился — он мигал вдали словно чей-то глаз. Монтэг замер на месте, казалось, стоит дохнуть на этот слабый огонек, и он погаснет. Но огонек горел, и Монтэг начал подкрадываться к нему. Прошло добрых пятнадцать минут, прежде чем ему удалось подойти поближе, он остановился и, укрывшись за деревом, стал глядеть на огонь. Тихо колеблющееся пламя, белое и алое, странным показался Монтэгу этот огонь, ибо он теперь означал для него совсем не то, что раньше.

Предыдущая статья:451 градус по Фаренгейту / FAHRENHEIT 451 - 15 страница Следующая статья:451 градус по Фаренгейту / FAHRENHEIT 451 - 17 страница
page speed (0.0129 sec, direct)