Всего на сайте:
148 тыс. 196 статей

Главная | История

Реакция в Пруссии; регентство  Просмотрен 142

  1. Правление директории. Поход 1796 г. в Германию и Италию... Вторая коалиционная война и возвращение Бонапарта
  2. Испания и Португалия с 1824 г
  3. Новые завоевания. Наполеоновская империя 1809–1812 гг. Государственная система. Отношения с Россией
  4. Продолжение войны 1793–1794 гг. Террор. 9 термидора и его последствия
  5. Франция при Карле X
  6. Европейские государства с 1859 по 1863 гг
  7. Консульство. Маренго и Гогенлинден. Мирный договор в Люневиле. Закрытие собрания депутатов. Общий мир и новая война. Империя
  8. Обзор событий от Берлинского мира и до 1889 года
  9. Революции на Юге: в Испании, Португалии, Италии. Конгрессы в Ахене, Троппау, Лайбахe, Вероне. Франции при Людовике XVIII. Вторжение в Испанию и восстановление абсолютизма
  10. Франция
  11. Венский конгресс и его постановления. Священный союз. Германские государства, Скандинавские страны, Англия, Германия с 1815 по 1830 г
  12. Книга I . РЕВОЛЮЦИЯ ВO ФРАНЦИИ 1789-1799

Последствия кризиса

Нельзя отрицать, что революция потерпела неудачу везде: в Италии, Германии, Австрии, Франции; было ясно и то, что если власти везде и проявили в минуту опасности трусость или слабость, то за это теперь им пришлось расплачиваться: высшим — удвоенной суровостью, низшим — двойным произволом. Карта Европы также не изменилась; в 1852 году она была, за небольшими исключениями, такой же, как и в 1848 году, но в быту европейских народов произошли существенные перемены. Впервые народные массы — по крайней мере, та их часть, которая была способна заниматься не только повседневными, насущными заботами — были призваны к участию в государственных делах. Всевозможные вопросы и противоречия, не только политической, но и церковной, экономической, общественной сферы выходили на всеобщее обсуждение, занимали народное сознание, нашли партии и органы для своего выражения, излагались гласно, на виду у всех. Журналистика, печать вообще, приобрела громадную силу в этот период, и никакие строгости закона, никакие полицейские мероприятия со всем их насилием, не могли умалить ее значения, как это будет указано нами подробнее при обзоре каждого государства.

Особенно ярко обрисовалось то, что наблюдалось еще во время борьбы против всевластия Наполеона I: с одной стороны необыкновенный подъем национального самосознания среди каждой народности; с другой — не менее сильное сознание общеевропейской связи народов. Победа или поражение, идеи свободы в одном государстве переживались другими, как нечто испытываемое ими самими, тормозящее или поощряющее их собственные национальные стремления. По странной игре судьбы, тот самый государь, которому последние события придали огромный вес и значение, русский император Николай I, сам способствовал развалу возобновленного Священного союза между Россией, Австрией и Пруссией, и тем самым открыл дорогу даже в Россию угнетенному повсюду либерализму.

Россия. Император Николай I

Февральская революция не оказала непосредственного влияния на страны Восточной Европы, Россию и Турцию. Тем не менее Россия готовилась к войне, и в манифесте от 26 марта 1848 года император указывал своему народу на опасности, будто бы угрожающие государству с Запада. Он намеревался вмешаться в дела Пруссии, но воздержался от этого. Действительно, такое вмешательство только усилило бы революцию, придав ей крайне радикальную окраску. Но обстоятельства сложились так, что Россия спасла молодого австрийского императора, который только своими силами не мог одолеть революцию в Венгрии; затем, в союзе с Пруссией и Австрией, Россия усмирила и то, что считалось (не только ею, но и фанатичной партией в Пруссии) революцией в Гtссене и Шлезвиг-Голштинии. Во второй половине 1852 и в начале 1853 годов на русского императора в большей части Европы смотрели как на главного блюстителя консервативных интересов; он был кумиром мелких германских государств, консервативной партии в Пруссии и австрийской военной реакции. Все это утверждало его в убеждении о всемогуществе России: о той важной роли, которая выпадала на долю России в умиротворении Европы — и, конечно, делало его весьма нетерпимым по отношению к политике других государств. Вскоре ему представился случай продемонстрировать эту нетерпимость при столкновении с одним из соседних государств.

Турция. Вопрос о Святых Местах

В известном смысле, и здесь дело шло о подавлении революции. Волнения в Дунайских княжествах, Молдавии и Валахии, именно либеральная демонстрация на пользу пересмотра основного государственного законоположения, «Reglement organique», в смысле идей 1848 года, привела к совместной окупации княжеств турецкими и русскими войсками и к Балта-Лиманскому договору (май 1849 г.), согласно которому России предоставлялись здесь почти одинаковые права с Высокой Портой. После усмирения венгерской революции, Австрия и Россия стали требовать у Турции выдачи венгров и поляков, успевших бежать от кровавой расправы в Венгрии. Порта, поддерживаемая английским, французским и даже прусским послами, отклонила это требование. Но, кроме того, давно был затронут другой вопрос, которым можно было воспользоваться в этом случае. Это был вопрос о Святых Местах. Он касался известных прав греческого духовенства на некоторые, освященные преданием, места в Вифлееме и Иерусалиме; дело шло о серебряной звезде, об одних вратах, одном ключе и т. п., по поводу которых возникали споры и распри между латинянами и греками, греко-католическим и римско-католическим монашеством. Россия взяла на себя своего рода протекторат над греками, Франция — над латинянами. Новый император французов, желавший оказать некоторую услугу своему духовенству, относился к этим дрязгам серьезно; но вскоре отступился, заметив, что царь, совершенно не скрывавший своего отношения как представитель законности монархического начала к нему, как к выскочке, готовится сделать большую ошибку.

После множества препирательств 28 февраля 1853 года прибыл в Константинополь князь Меньшиков, который, опираясь на довольно безвредную статью Кучук-Кайнарджийского договора (1774 г.), потребовал обеспечения привилегий греко-католического духовенства формальным договором между Портой и Россией, что было равносильно утверждению русского протектората над 10 миллионами турецких подданных греко-российского исповедания. Меньшиков вел себя очень высокомерно, объявил ультиматум, затем ультиматиссимум, а когда Порта, опираясь на помощь Англии и Франции, все же отклонила эти требования, ограничивавшие власть султана в его собственных владениях, Меньшиков выехал из Стамбула со всеми членами русского посольства.

Князь Меньшиков, командующий русской армией к Крыму.

Рисунок и литография работы Штадлера, 1855 г.

Планы России. Война, 1853 г.

Русский император уже пытался в своих беседах с английским послом, сэром Гамильтоном Сеймуром, в январе и феврале того же года затронуть вопрос, не больше и не меньше как о разделе Турции, о том, что могло случиться, по его выражению: «Если бы больной на Босфоре внезапно скончался». Если бы между Англией и Россией было достигнуто соглашение, то Франции оставалось бы только подчиниться; о Пруссии даже не упоминалось; об Австрии было сказано буквально следующее: «Вы должны знать, что если я говорю о России, то тут подразумевается и Австрия». Однако Англия не изъявляла сочувствия в этом вопросе и все прочие расчеты русского правительства тоже не оправдались.

26 июня был обнародован царский манифест, в котором заявлялось о намерении России выступить на защиту православной веры; 2 июля русская 40-тысячная армия вступила в пределы Дунайских княжеств. Остальные державы попытались уладить дело коллективной нотой в Вене, но она не имела успеха; по выражению весьма пассивного английского премьера, лорда Эбердина: «Европе навязывали войну». В то время как русские уже приближались к Дунаю, флоты двух западных держав, французский и английский, прошли Дарданеллы, и 4 октября Порта объявила России войну, в которой против Турции она стояла пока еще в одиночестве. На суше не произошло в этом году ничего замечательного ни в Европе, ни в Азии; однако уничтожение турецкой эскадры у Синопа русским флотом (30 ноября) вынудило западные державы к более деятельному вмешательству в это дело. 12 марта 1854 года Турция заключила с ними военный союз; 12 мая заключили такой же союз же между собой Франция и Англия. Русское правительство не предвидело такого развития событий. Все вообще принимало неблагоприятный для России оборот. Райи, ради которых, по-видимому, Россия и обнажила меч, не делали никаких попыток к восстанию; Греция, которая охотно приняла бы участие в войне, не могла ничего сделать, потому что Пирей был занят англо-французскими войсками; сами турки оказались вовсе не столь ничтожными противниками, как то представляло русское правительство, и даже Паскевич, недавно еще покоривший Венгрию, должен был после неудачной осады крепости Силистрии на Дунае, отступить 21 июня, понеся тяжелые потери.

Но менее всего оправдывала надежды императора Австрия. Говорили, будто Шварценберг высказал однажды: «Австрия удивит мир своей неблагодарностью»; но мир еще более удивлялся тому, что император Николай мог рассчитывать на австрийскую благодарность. Можно было предвидеть, что Австрия дала себя спасти не для того, чтобы позволить русским беспрепятственно занять рядом с собой, в княжествах, опаснейшую для нее позицию; поэтому она примкнула к державам, подписавшим 9 апреля 1854 года в Вене конференц-протокол, в котором особенно ясно подтверждался принцип нераздельности Турции; затем, заключив 20 числа с Пруссией особый договор, взаимно обеспечивавший им их территориальные границы, Австрия, вместе с Пруссией, составила заявление (Sommation), требовавшее от России вывести свои войска с территории Дунайских княжеств, а 21 числа присоединилась к Турции для совместной оккупации княжеств. Русское правительство было вынуждено вывести свои войска из этих областей, в которые тотчас вступили турки под командованием Омер-паши, и австрийцы с генералом Коронини.

Союз западных держав

Между тем западные державы спешили завершить свои приготовления. Англо-французская эскадра была отправлена в Балтийское море; английский адмирал Непир собирался провести там несколько операций, однако особенного успеха не имел. Но на Черном море, у Варны, было собрано союзное войско, всего 50 000 человек, — 30 000 французов и 20 000 англичан. Союз держав и война приковывали к себе внимание в обоих государствах: публика жадно ожидала великих событий, подвигов, рассказов, «сенсационных» известий, которые бывают столь необходимы в дни всеобщего возбуждения. Главным вождем англичан был старый лорд Раглан, сражавшийся еще при Веллингтоне; французами командовал Сент-Арно, игравший заметную роль во время государственного переворота 2 декабря. Начал он свои действия против русских неудачным вторжением в Добруджу, где его десятитысячный корпус не настиг русских, но наполовину погиб от холеры, свирепствовавшей в этой местности. Наступательная война против русских была, вообще, затруднительна. В громадной русской империи мало уязвимых мест; ее можно поразить лишь со стороны ее береговой линии. Это заставило англичан и французов, при содействии небольшого турецкого корпуса, собраться у Варны с целью перебросить оттуда союзную армию к главной твердыне русских на Черном море — Севастополю.

Военный министр маршал Сент-Арно. Литография работы Репье с портрета кисти Леполля

Крымская война. Осада Севастополя

Союзники высадились у Евпатории, на западном берегу Крыма, и высадку произвели под защитой своих судов; когда же русские попытались воспрепятствовать их продвижению к Севастополю, то союзники вступили с ними в битву на берегу реки Альмы, и уже в этой первой битве проявилась большая отсталость русских войск в военном искусстве по сравнению с Западом — в особенности с французской армией. Оказалось, что и вооружение их далеко уступает вооружению французов и англичан, а артиллерия у союзников бьет дальше и вернее русской, и все части войска более подвижны в боевых построениях и передвижениях. Против этих преимуществ трудно было бороться даже и с мужеством и стойкостью русских солдат. Более того, в битве при Альме русским генеральным штабом была сделана непростительная ошибка, вследствие которой сражение было проиграно и русское войско, с большими потерями, вынуждено было отступить.

При этом весьма странным образом по всей Европе разнеслась невероятная весть, введшая в заблуждение все слои общества, от низшего до высшего, а именно — весть о взятии той крепости, которой предстояло привлекать к себе взоры всего мира еще в течение целого года. Несомненно, однако, что после неудачного сражения при Альме Севастополю угрожала большая опасность.

Если бы союзники действовали решительнее и тотчас после битвы двинулись бы к Севастополю, то его невозможно было бы защитить, потому что он вовсе не был укреплен с суши. Но союзники действовали слишком осторожно, долго простояли на месте, а когда наконец двинулись, то пошли далеким обходным путем вокруг Севастополя, к Балаклаве, где решились устроить обширный укрепленный лагерь, и уже отсюда начать методичное обложение и осаду южной стороны Севастополя.

Однако когда они с этой стороны подошли к Севастополю, то увидели его уже прикрытым целой линией превосходных земляных укреплений… Дело в том, что защитники Севастополя, воспользовавшись промедлением союзников, в несколько дней, ценой неимоверных усилий и неутомимой энергии адмиралов Корнилова, Нахимова и Истомина, успели сделать южную сторону Севастополя настолько же неприступной с суши, насколько он был неприступен с моря. Линия укреплений, возведенных по плану талантливейшего молодого инженера Тотлебена, была оснащена большим количеством тяжелых орудий, снятых с кораблей черноморского флота, затопленных у входа в Севастопольскую бухту.[28] Экипажи с этих кораблей были также переведены на укрепления и оказали на них при обороне Севастополя неоценимую услугу.

Общий вид Севастопольской бухты

Адмирал Корнилов

Адмирал Нахимов

Адмирал Истомин

Вскоре началась знаменитая осада Севастополя, памятная геройским сопротивлением, которое было оказано русскими войсками.[29] Князь Меньшиков, которому поручено было командование войсками в Крыму и оборона Севастополя, неоднократно пытался делать вылазки на укрепленный лагерь союзников; но все эти попытки, неплохо задуманные, были плохо и неумело исполнены: там, где приходилось сражаться в открытом поле, как под Балаклавой, 25 октября, или у Инкермана, 5 ноября, победа оставалась за союзниками; но и о штурме крепости не могло быть речи: каждый раз, как только союзники решались на приступ севастопольских укреплений — они отбрасывались назад с большими потерями. А между тем зима и болезни делали свое дело: армия союзников, и без того немногочисленная, таяла на глазах.

Обеспечение армий было крайне неудовлетворительным, в особенности было плохо налажено полевое интендантство у англичан. Все это заставляло Англию и Францию искать новых союзников. Цель войны была изложена ими в четырех пунктах (июль 1854 г.): русский протекторат в княжествах должен быть заменен общеевропейским; судоходство в устьях Дуная должно быть свободным; власть России на Черном море подлежала ограничению; охрана христиан в турецких владениях возлагалась на саму Порту.

Такая программа была принята также Австрией и Пруссией. Австрия, после смерти Шварценберга (3 апреля 1852 г.), даже заключила формальный союз с западными державами (декабрь); в скором будущем ожидалось объявление и ею войны России; по крайней мере, ради такой цели был произведен в государстве громадный внутренний заем в 500 миллионов гульденов и выставлен обсервационный корпус на границе России. Но далее этого австрийская политика не пошла. Пруссия не решилась на заключение союза с западными державами, что было разумно с ее стороны; зато западные державы, к удивлению всего мира и к досаде Австрии, приобрели себе союзника в лице сардинского короля (26 января 1855 г.), который в мае отправил 15-тысячный корпус из Генуи в Крым. Этот союз имел большое значение в ином направлении, но и эта необходимая материальная помощь была очень нужна при ведении осадной войны, стоившей уже многих жертв.

Французский генерал Ниель составил новый план блокады крепости; подкрепления прибывали; в Англии, под давлением общественного мнения, обвинявшего правительство в слишком вялом ведении войны, министерство Эбердина было заменено другим, во главе которого стоял энергичный лорд Пальмерстон (февраль); в то же время Омер-паша, с Дуная, где его корпус был уже не нужен, переправил свое войско в Крым и усилил им армию союзников.

Кончина императора Николая I. Император Александр II, 1855 г.

Вскоре вслед за тем, в самый разгар геройской обороны Севастополя (18 февраля 1855 г.), император Николай скончался. Однако новый император, Александр II Николаевич (1855–1881 гг.), не мог тотчас же прекратить войну, принимавшую крайне неблагоприятный оборот для России, хотя в азиатской части Турции и были одержаны русскими блестящие победы. Англо-французская экспедиция заняла (май) Керчь и Еникале, уничтожив большие продовольственные запасы русских на Азовском море. Осада самого Севастополя велась энергично, и оборона его день ото дня становилась все труднее и труднее, тем более, что наиболее выдающиеся из его защитников — Нахимов и Корнилов — уже погибли.

Многих из старших офицеров и в союзной армии тоже уже не было в живых: маршал Сент-Арно умер вскоре после сражения при Альме; вслед за тем и лорд Раглан; его заменил генерал Симпсон, а главное командование, для которого сам генерал Канробер считал себя недостаточно способным, было поручено генералу Пелисье, прошедшему высшую и суровейшую школу военного искусства в Африке.

Генерал Пелисье. Гравюра XIX века

Первый штурм двух главных восточных укреплений — Малахова кургана и реданта (18 июня) — был отбит, и союзники понесли при этом тяжелые потери. Новый главнокомандующий русской армией, князь Михаил Горчаков, заместивший князя Меньшикова, захотел еще раз испытать счастья в открытом поле, но это сражение на реке Черной (16 августа) снова оказалось гибельным для русских; они потеряли 7000 человек. Вскоре после того началась последняя бомбардировка Севастополя, продолжавшаяся с небольшими перерывами 22 дня и превратила всю южную часть города в груду развалин. 27 августа (ст. стиля) 1855 года союзники решились пойти на приступ и несмотря на чудеса храбрости, оказанные подчиненными генерала Хрулева, важнейшие укрепления (Малахов курган и редант) остались в руках союзников, и это решило судьбу войны: русская армия перешла на северную сторону города и великая русская твердыня оказалась во власти союзников после 349-дневной осады.

Общая картина осадных работ под Севастополем. Вид с соседних высот. По наброску 1855 г.

Штурм Малахова кургана 27 августа 1855 г.

Главнокомандующий князь Михаил Горчаков

Генерал Хрулев

Падение Севастополя. Парижский мир, 1856 г.

К счастью для России, ее армия действовала победоносно на азиатском театре войны, что облегчало императору задачу начать мирные переговоры. Крепость Каре, обороной которой руководили весьма опытные английские, венгерские и польские офицеры, была взята русскими, тоже после долгого сопротивления (28 ноября). Император Александр II принял все четыре пункта давно уже составленной англо-французско-австрийской программы мирного договора (январь 1856), и Наполеон III был доволен еще и тем, что мирный конгресс собрался в Париже, в его владениях. Условиями этого Парижского мира, от 30 марта 1856 года, определялись русско-турецкие отношения, а именно: улучшение быта христиан в турецких владениях посредством реформ, изложенных султаном в виде закона в январе того же года; объявление акватории Черного моря нейтральной; общий европейский протекторат всех договаривающихся держав над Дунайскими княжествами, вместо единоличного русского. Особенно чувствительной для России, после статьи о Черном море, была та, в силу которой проводилось «исправление границы», то есть урезка 200 кв. миль земли в Бессарабии в пользу Турции. Особой конвенцией между Францией, Англией и Австрией гарантировалась в будущем целостность Турции, и вышеуказанные державы обязывались обеспечить выполнение условий Парижского мирного договора.

Мог ли этот договор, в случае необходимости, оказать пользу Турции — это должно было зависеть от обстоятельств. Но общее значение этой войны и этого мира было громадно: Священный союз, воссозданный в новом виде бурями 1848 года, был разрушен; Россия была на время ослаблена; между ней и Австрией порваны были все отношения, и уже сформировалась, или должна была сформироваться в ближайшем будущем, совершенно новая группировка европейских держав.

Парижский конгресс 1856 г. Литография работы М. Алоша

1. Граф Буоль-Шауенштейн. 2. Кавур. 3. Барон фон Гюбнер. 4. Лорд Кларендон. 5. Фон Брунов. 6. Граф Вaлевский. 7. Граф Гацфельд. 8. Фон Мантейфель. 9. Али-паша. 10. Мехмед Джемиль-бей. II. Де Вилламарина. 12.

Граф Орлов. 13. Барон фон Буркеней. 14. Лорд Коулей. 15. Бенедетти.

Франция с 1852 г.

Для уяснения этого нового порядка необходимо бросить взгляд на другие государства в период до и после Парижского мира (1852–1859 гг.).

Наиболее явным последствием только что оконченной войны было укрепление императорского режима во Франции, который, даже с самого начала, там привился быстро и легко. Наполеон III выступил с весьма определенной программой, которую он опубликовал еще в 1839 году под названием «idees Napoleoniennes», хотя в то время эти «idees» не привлекли к себе должного внимания. Возможно Наполеон III именно потому был способен управлять беспокойной французской нацией, что в нем самом было мало собственно французского; он получал образование в Германии, Швейцарии, Англии, Америке, Италии, и лучше понимал французов, или правильнее судил о них, нежели Карл X или Луи Филипп. Признание его императором последовало без возражения со стороны прочих государей. Но план Наполеона вступить в брак с какой-либо ветвью старых царствующих династий не удался; он сочетался браком с красавицей испанкой, девицей Евгенией Монтихо, принадлежавшей к весьма именитому испанскому роду. В то самое время, когда в Париже проходил мирный конгресс, у императора родился наследник.

Наполеон III, французский император. Рисунок и литография работы Мецмахера, 1863 г.

Евгения, французская императрица. Литография работы Лассаля с портрета кисти Дюбюза

Внутреннее управление

Во Франции было достигнуто почти полное внутреннее спокойствие, и эта видимая потребность в мире со стороны трудолюбивого народа служила, в данную минуту, лучшей гарантией прочности престола. Разглагольствования республиканских беглецов, вроде Виктора Гюго, печатавших свои памфлеты против «Наполеона Малого» в Лондоне или Бельгии, и несколько покушений на его жизнь вели лишь к ужесточению законодательства в пользу деспотии. Так, были ограничены свобода печати и право сходок, была устранена трибуна в законодательном собрании, выборы в это учреждение находились настолько явно под контролем правительства, что звание депутата переставало быть почетным. Императорская власть поддерживалась теми же средствами, которые использовались римскими Цезарями; опорой трона были: войско с его высшим командованием; народные массы, не занимающиеся политикой и которую император тешил демократической о ней заботливостью, преимущественно же парижское население, то есть рабочие и класс промышленников, которым не переставал давать работу бывший подпрефект, а затем и барон империи, Гаусман, грандиозно, хотя и нерасчетливо, перестраивавший целые городские кварталы. Вторая парижская всемирная выставка, устроенная в мае 1855 года, еще до окончания войны привлекла в Париж толпы посетителей, чем и была достигнута ее главная цель — поддержать парижан в хорошем расположении духа. Наполеон сумел воспользоваться удачным исходом Крымской войны и сравнительно выдающейся в ней ролью французского войска.

После заключения мира отношения России к Франции стали более благоприятными; с Англией и лично с королевской фамилией Наполеон состоял в дружбе с начала войны, а свидание его с русским императором Александром при дворе короля Вюртембергского (сентябрь 1857 г.) заставило всех считать его действительно могущественнейшим из европейских государей того времени; он давно уже был и самым привлекательным из них для публичного любопытства. Такое положение не могло быть достигнуто только популярными мероприятиями и нельзя не отметить отрицательных сторон императорского владычества во Франции, а именно: поощрения придворного раболепства, грубого подавления свободы слова и печати, покровительства ультрамонтанству,[30] беззастенчиво распространявшему повсюду свое суеверие и фанатизм; но, с другой стороны, нельзя не отдать должное тому искусству, с которым Наполеон III умел употреблять в дело все возможное, что было способно укрепить его власть.

Покушение Орсини, 1858 г.

Новые выборы в законодательный корпус дали результат, которого и следовало ожидать при господствовавшей тогда системе официальных кандидатур и явного давления на избирателей со стороны властей, «l'autoritee». Правительство имело за собой в палате такое громадное большинство, что император мог в своей новогодней речи к поздравлявшему его дипломатическому корпусу, а к этим речам прислушивался весь мир, обещать, что наступающий год будет вполне спокойный. Однако не прошло и двух недель, как покушение на улице Лепелетье доказало, до чего еще была зыбка почва империи.

14 января 1858 года под императорский экипаж, в котором Наполеон ехал в оперу вместе со своей супругой, были брошены бомбы, не достигшие своей цели, но убившие или поранившие до ста пятидесяти совершенно посторонних человек. Злоумышленник, уроженец Романьи, некто Орсини, приписывал Наполеону порабощение Италии и хотел ему отомстить. Он был казнен 13 марта и встретил смерть твердо, хотя и раскаивался в своем поступке, когда его убедили — не без хорошо обдуманного намерения — в том, что Наполеон желает и решается сделать что-нибудь благоприятное для Италии. Однако само покушение послужило правительству страшным орудием для принятия мер против побежденных политических партий. Министром внутренних дел был назначен генерал Эспинас, грубейший солдат, а правительство внесло в палату так называемый охранительный закон, благодаря которому всякое подозреваемое лицо или то, которое при желании можно было бы назвать подозрительным, полностью отдавалось на произвол полиции.

В качестве характерной особенности этого ужасного закона достаточно привести только одну его статью, гласившую, что всякий, осужденный за участие в июньских смутах 1848 и 1849 годов или декабрьских 1851 года, мог подвергнуться, ради общественного спокойствия, новому заключению или ссылке, если навлек на себя подозрение какими-либо «серьезными фактами». А для применения этого повторного ареста или ссылки было достаточно простого заявления департаментского префекта, местного военного начальства или генерал-прокурора о неблагонадежности того или иного лица. Для облегчения таких мероприятий вся Франция была разделена на пять больших военных округов, с маршалом во главе каждого из них. Сенат принял без оговорок вышеназванный закон, дававший право проскрипции,[31] находя его соответствующим конституции и принципам 1789 года; в законодательном корпусе он был принят 217 голосами против 24. Стоит отметить при этом фразу одного из наиболее угодливых наполеоновских ораторов, Тролонга, который сумел открыть среди признаков недовольства императорским правительством и «мятежное безмолвие» (silence seditieux).

Англия с 1852 г.

Англия избежала таких потрясений. Частые смены министерств, происходившие в это время, не имели особого значения для страны. Отставка Пальмерстона, самого выдающегося члена кабинета лорда Джона Росселя, вызванная его произволом во время государственного переворота во Франции, ослабила министерство вигов и в феврале 1852 года, к большой радости континентальных реакционерных правительств, кабинет Росселя заменился торийским кабинетом графа Дерби, в котором канцлером казначейства и лидером Палаты общин стал гениальнейший человек, весьма даровитый романист еврейского происхождения, Бенджамен Дизраели.

Однако радость была непродолжительна: виги, средняя партия Пилитов и радикальная, так называемая Манчестерская партия — объединили усилия для низвержения нового министерства. Последовавшее затем коалиционное министерство лорда Эбердина, которое скорее было само вовлечено в войну, нежели вовлекало в нее кого-либо, вело военные действия очень слабо и необходимость окончить их с честью для Англии заставила поставить снова во главе дел Пальмерстона, как это было уже сказано выше. Этот министр был бы готов продолжить войну и на третий год, «до полного сокрушения русского могущества» (!), но ему не позволило сделать это миролюбие французов, император которых довольствовался достижением своих частных целей.

Пальмерстон не обращал внимания на крики радикальной партии, требовавшей реформ после выявленных войной недостатков и злоупотреблений в различных областях управления. Он направил всю свою энергию — бесполезно, по мнению многих, — на войну с Китаем и с Персией; в первом случае предлогом послужило мнимое оскорбление китайцами британского флага; во втором — дело было вызвано торговыми интересами. Встретив неодобрение в Палате общин, он распустил ее, и новые выборы дали правительству значительное большинство. Обе военные экспедиции окончились для Англии благополучно. В союзе с французами англичане взяли Кантон (29 декабря 1857 г.) и заключили Тиенцзинский мир, согласно которому китайское правительство возмещало победителям военные издержки, открывало им доступ в некоторые из своих гаваней и обязывалось терпеть у себя христианство.

Восстание сипаев в Индии

В том же году британскому владычеству в Азии пришлось выдержать совершенно неожиданное сильное потрясение, которое, действительно, было так же невозможно предусмотреть, как какую-либо стихийную катастрофу, условия которой лежат вне рамок человеческих расчетов. В Британской Индии — владениях Ост-Индской компании — насчитывалось тогда до 160 миллионов жителей, проживавших на (приблизительно) 70 000 кв. милях, около 900 000 европейцев, 50 000 европейского войска и 300 000 сипаев, то есть туземных солдат под командованием английских офицеров. Как видно из сказанного, это было полное чужеземное господство, однако, в целом, благодетельное и, во всяком случае, лучшее из всех, каким когда-либо подчинялись местные туземцы. Но восстание и не было массовым мятежом, национальным движением против чужеземного ига; оно не было также вспышкой издавна накопившейся злобы на какое-нибудь вопиющее насилие; нет, оно было вызвано простым, в сущности совершенно безобидным, распоряжением военного начальства употреблять смазанные салом патроны при введении в войсках ружей нового образца.

Однако индусы не смеют касаться воловьего, а магометане свиного жира, — и это нелепое суеверие вызвало сначала солдатский бунт в Мирате, близ Дели; вслед за тем взбунтовались туземные полки в самом Дели, и волнение быстро распространилось из этой древней монгольской столицы по всем гарнизонным пунктам Бенгальского президентства. Застигнутые врасплох и жившие разбросано европейцы были обречены на погибель; однако они проявили энергию, свойственную англосаксонской расе. Всюду происходили невообразимые ужасы; иначе и не могло быть, потому что дикие силы не управлялись никакой высшей идеей, национальной целью или хотя бы чьей-нибудь преобладающей волей. Собственно народ и не примыкал нигде к восстанию, а только следил за ним с тупым ужасом. Но превосходство европейского ума над простой численностью вскоре дало результаты. Первым успехом англичан был удачный штурм Дели, резиденции Великого Могола, девяностодвухлетнего тупоумного старца, потомка Тимура. Мятежников было около 60 000 человек; англичан, штурмовавших город, в десять раз меньше, но Дели был взят в сентябре 1857 г.

В Бомбейском и Мадрасском президентствах властям удалось удержать сипаев в повиновении. В Лукнове, главном городе королевства Ауд, недавно еще присоединенного к британским владениям, небольшой английский гарнизон держался 88 дней в здании резиденции, выдерживая осаду со стороны в 50 раз сильнейшего неприятеля. На выручку ему прибыл вернувшийся из персидской экспедиции двухтысячный отряд Генри Гэвлока, но и он был окружен и заперт в Лукнове. Освободил всех этих осажденных лишь 17 ноября новый английский главнокомандующий, сэр Колин Кэмпбел. Подкрепления, прибывавшие из Европы, помогли властям подавить восстание и избавили население от еще более худших бед, грозивших со стороны неуправляемой солдатчины. В конце 1858 года спокойствие было восстановлено.

Строгость наказаний оправдывалась безусловной необходимостью, хотя и была чрезвычайной; главнейшим же последствием этого мятежа было уничтожение Ост-Индской компании: согласно «Индийскому биллю», все индийские владения с 1858.года поступали в непосредственное ведение британской короны.

Конец Ост-Индской кaмпании

Этот билль был внесен еще лордом Пальмерстоном, но проведен лишь торийским министерством лорда Дерби, потому что покушение Орсини вызвало вторичное падение Пальмерстона: стало известно, что это злодеяние было подготовлено в Лондоне; как искреннее, так и искусственное негодование французских официальных сфер выражалось по этому случаю очень резко, называя Англию «притоном убийц» и другими подобными именами. Само французское правительство обратилось к английскому с требованием принятия каких-либо охранительных мер. Вследствие этого лорд Пальмерстон, и небезосновательно, внес билль, ужесточавший английские законоположения против проступков подобного рода. Однако английское общественное мнение было раздражено резким тоном французского официального мира и потому билль был отвергнут Палатой общин, притом с выражением порицания человеку, имя которого «civis Romanus sum» повторялось всеми устами, и который вообще был известен как неспособный перенести малейший ущерб национальному самолюбию, без отмщения за такое, хотя бы мнимое, оскорбление в отношение Великобритании.

Италия с 1852 г. Кавур

Крымская война и покушение Орсини непосредственно отразились на судьбе Италии. В ней было восстановлено Status quo венских договоров 1815 года, но Сардинское королевство, ставшее национальной и конституционной монархией с 1848 года, держалось в стороне от государств австрийской системы, относясь к ним даже резче и непримиримее, нежели до этой эпохи. Церковную область оберегали, с одной стороны, французские, с другой — австрийские войска; под их охраной папа мог беспрепятственно заниматься догматическими вопросами, причем он и утвердил на созванном им в 1854 году епископском соборе, оспариваемый дотоле некоторыми учеными богословами догмат о «нетленном зачатии Богоматери». Мирскими делами папства заведовал статс-секретарь Антонелли, который сумел, по крайней мере, устроить свои собственные дела: он оставил после себя дочь и миллионное наследство; все прочее шло по-прежнему; о реформах не было и речи.

В Неаполе обстоятельства сложились плохо, в Тоскане несколько лучше: австрийские войска выступили отсюда в мае 1855 года. В Парме был убит герцог, что доказывало страшную ненависть, тлевшую под тонким покровом как бы потухшей золы. Убийца не был найден. В австрийских провинциях понемногу вводились более человечные порядки, и германские газеты, склоненные чем-нибудь в пользу Австрии, не находили достаточно слов для описания того восторга, с которым император Франц Иосиф и его супруга были приняты в Венеции и Милане в декабре 1856 и январе 1857 годов. Эти рассказы были большей частью вымышлены, а если и действительно этот восторг кое-где проявлялся, то он был только расчетом со стороны итальянцев, высшие классы которых категорически отвергали австрийское иго. Они признавали своей настоящей родиной то, что лежало за Тессином, и здесь, в Пьемонте, находились люди, способные провести государственную ладью среди угрожавших ей бурь.

В Италии не было недостатка в прозорливых патриотах: после того как туринская палата приняла мирный договор с Австрией без излишних разглагольствований, министерство Массимо д'Азелио воспользовалось мирным временем для проведения необходимых реформ. Ультрамонтаны были обузданы законами Сиккарди, по которым представители духовенства подвергались общему суду в делах уголовных или гражданских. Король и страна нашли самого подходящего государственного деятеля для данного момента в лице графа Камильо Бензо ди Кавура, родившегося в Турине 10 августа 1810 года и приступившего к управлению двумя министерствами — торговли и земледелия — в октябре 1850 года, благодаря своей способности к неутомимой работе. Этот человек был воодушевлен теми возвышенными патриотическими идеями, которые объединяли все правящие классы в Италии как бы в незримую, без слов понимаемую всеми, к одной цели стремящуюся общину; вместе с тем, он обладал большими Практическими познаниями в политико-экономических вопросах, что позволило ему поднять благосостояние страны и сделать ее образцом для всех других, несмотря на необходимость выплат тяжелых военных издержек. Он достиг этого благодаря проведению своей свободной торговой политики, разумному покровительству национальным производствам, ограничению праздношатания монашества, законной веротерпимости и установлению свободы печати и слова.

Граф Камильо ди Кавур. Литография работы Демэзона, IS56 г.

Сардиния. Союз 1855 г.

Кавур, одно имя которого представляло собой уже целую программу, стал главой министерства в ноябре 1852 года. Когда вскоре после этого, в феврале 1853 года, австрийское правительство наложило запрет на имущество ломбардских выходцев, он имел смелость обратиться по этому случаю с запиской к великим державам и отозвал сардинского посланника из Вены. Весьма ловким шагом с его стороны было заключение между Пьемонтом и западными державами союза против России (26 января 1855 г.). Борьба против реакции, представительницей которой являлась тогда Россия и ее правительство, была в интересах Италии. Между тем Пьемонт оказывал услугу западным державам в такую минуту, когда союз второстепенного государства и 15 000 хорошего войска имели громадное значение для них, давая, вместе с тем, Сардинии право участвовать на мирном конгрессе. После заключения мирного договора, члены конгресса провели еще несколько частных заседаний для свободного обсуждения некоторых важных европейских вопросов; при этом, к великой досаде австрийцев, сардинский посланник выступал уже в качестве представителя Италии, а не только одного Пьемонта. Отношения между Австрией и Сардинией становились очень натянутыми. В Турине больше и не скрывали, что прежние отношения становятся невозможными. Общественное настроение в остальной Италии обрисовывалось тоже с большой резкостью.

В 1857 году было основано итальянское «Национальное общество»; это была уже не «Карбонария» с ее таинственностью и условными знаками, а открытый союз, распространивший свое влияние по всему полуострову. Лучшие люди республиканского или радикального лагеря, как, например, бывший венецианский диктатор Манин или Гарибальди, признавали теперь, что объединение Италии может быть достигнуто лишь путем твердой приверженности к савойскому дому. Начиная с 1856 года, двусмысленная политика Австрии в восточном вопросе весьма послужила на пользу делу Кавура. Негодование России в отношение Австрии помогло быстрому установлению хороших отношений между русским и сардинским правительствами, а надежды реакционных партий на то, что Наполеон III, вследствие покушения Орсини, станет смотреть враждебно на объединение Италии как на мысль, вдохновившую убийцу, оказались совершенно напрасными. Наполеон III не был таким учеником Меттерниха, как граф Буоль-Шауэнштейн, в руки которого перешло австрийское министерство иностранных дел после смерти Шварценберга (3 апреля 1852 г.); он знал свет и не был чужд тем кругам, из которых вышел Орсини со своим планом. Сам Кавур поступил очень разумно, предложив и проведя закон, по которому подстрекательство к цареубийству подлежало не суду присяжных, как другие проступки против законов о печати, но суду обыкновенному; он указывал всем пьемонтским посланникам при чужих дворах, что лучшим средством к предупреждению подобных покушений следует считать устранение в суде их мотива, побуждающего горячие головы вступать на преступную дорогу.

Граф Буоль-Шауэнштейн. Литография работы Демэзона. 1856 г.

Император Наполеон разделял такое воззрение. Он решил сделать кое-что для Италии и нельзя ставить ему в упрек, если он при этом думал также и о выгоде для Франции и для своей династии. В июле 1858 года Наполеон и Кавур встретились на водах в Пломбиере (в Вогезах); при этих переговорах был решен вопрос о браке одного из двоюродных братьев императора с дочерью Виктора Эммануила, а при приеме дипломатического корпуса в Тюльери, 1 января 1859 года, Наполеон обратился к австрийскому послу с роковыми словами: «Весьма сожалею о том, что наши отношения к вашему правительству уже не столь хороши, как прежде…» Он еще более усилил значение этих слов, прибавив, что его личные чувства к императору Францу Иосифу нисколько от этого не меняются.

Положение Наполеона. Новый 1859 г.

Смысл этой речи скоро стал ясен не только для посвященных в глубокие тайны дипломатии, но и для всех, кто под влиянием своих патриотических чувств следил с напряженным вниманием за событиями, начиная с 1848 года. Война между Францией и Австрией, за Италию, становилась совершенно неминуемой. Нельзя было ошибаться и в том, что эта война, прямо, или непосредственно, но затронет и всю Европу, в особенности Германию. Германия еще не сознавала, что речь шла действительно о единстве Италии, и что Германия и Италия имели перед собой, в сущности, одну и ту же задачу, одно и то же назначение; но это сознание должно было вскоре пробудиться — именно сознание того, что обеим странам надлежало бороться с одним и тем же противником: чужеземным габсбургским господством.

Австрийская политика с 1852 г.

Год 1852, как 1548 и 1629 годы, был весьма счастливым для Габсбургов. Едва спасшись от гибели, Австрия получила возможность предписывать законы Германии; была даже минута, в которую едва не осуществился смелый план вступления Австрии, со всеми ее землями — Венгрией, Галицией и итальянскими владениями — в состав Германского союза, что превратило бы его в 70-миллионное целое, в союз среднеевропейских государств с Австрией во главе, как с самым могущественным из них. План мог удаться, но в Вене поняли невозможность идти напролом и решили действовать окольными путями, добившись сначала доступа в германский таможенный союз; первым шагом к тому было заключение торгового договора с этим союзом; затем последовало и полное вступление в него (1 января 1859 г.). Но глубоко униженная Пруссия достигла здесь первого успеха.

Напрасно старались приверженцы Австрии — Вюртемберг, Бавария, Саксония, оба Гессена, Нассау — сделать невозможное возможным, устраивая съезды в Вене, Бамберге, Дармштадте. Пруссия оставалась тверда в этом вопросе. Она заключила в сентябре 1851 года с упомянутым выше налоговым союзом, в который входили Ганновер, Ольденбург и Брауншвейг, таможенный договор, и соглашалась возобновить свое участие в таможенном союзе вместе с прежними участниками его не иначе, как на этой расширенной основе, притом на 12 лет. Материальные интересы так возвышали свой голос, что к нему не мог оставаться глухим даже какой-нибудь гессенский курфюрст: эти государства покорились, и с 1 января 1854 года наступил новый период таможенного союза, между тем как австрийский министр, рейнский сторонник фон Брук, вернулся из Берлина лишь с тощим договором, весьма мало облегчавшим таможенные отношения.

Реакция в Германии

В политической сфере Австрия могла гордиться почти полным успехом до тех пор, пока царствовал в Пруссии Фридрих-Вильгельм IV. Гессенский и шлезвиг-голштинский вопросы были разрешены в смысле, желательном для Австрии, по крайней мере, на известное время; во всех немецких государствах замечалось обратное движение — контрреволюция, которая проявлялась где с большей, где с меньшей силой или жестокостью. В Саксонии, Вюртемберге, Люксембурге, Мекленбург-Шверине были восстановлены старые конституции и бывшие выборные порядки. В Ганновере юнкерство отвергало конституцию 1848 года, и после многих перипетий король Георг V, наследовавший престол с 1851 года, после Эрнста Августа, отменил эту конституцию (август 1855 г.), в соблюдении которой поклялся своим королевским словом, вступая в управление страной.

Однако поразительнее всего была контрреволюция в Гессене, где курфюрст и его министр Гассенпфлуг не могли набрать такого сословного представительства, которое согласилось бы угождать им, и потому управляли страной по своему личному усмотрению. Бессовестный министр, попиравший права своих сограждан, был наказан публичным оскорблением, нанесенным ему одним из зятьев короля, по поводу, не имевшему отношения к общественным делам. Здесь, как и везде, церковная реакция шла бок о бок с политической. Римско-католическая Церковь извлекла свою пользу из великого кризиса 1848 года. Епископы Верхне-Рейнского церковного округа представили весьма пространные требования; так, они просили отмены утверждения светской властью выдаваемых папой дозволений, отмены государственного экзамена для духовных лиц, отмены права апелляции к гражданскому суду в случае наложения наказания духовными властями, а также предоставления епископам права утверждать преподавателей католической религии в школах и т.

д. При этом они объявляли, что ввиду услуг, которые они могут оказывать правительствам в консервативном смысле, они будут уже действовать, в каждом отдельном случае, как бы получив согласие на все изложенные выше требования.

В великом герцогстве Гессенском министр Дальвик заключил тайный уговор с епископом; в Вюртемберге шла речь о конкордате, что принесло свою пользу, пробудив снова общественное мнение, оробелое и не осмелившееся выражать никакого протеста. Подобная церковная борьба особенно обострилась в Бадене, полностью подтверждая то, что как вера, так и суеверие, не отжили еще своего времени. Ортодоксальность громко заявляла свои права и на протестантской почве. В курфюршестве Гессенском жизнь была как бы снова отнесена на середину XVII столетия; член консистории Вильмар действовал здесь на основании правила cujus regio ejus religio, и в самой Пруссии, как мы увидим ниже, грубо проявлялся тот иерархический дух, которому католические духовные сановники, лучше приспособлявшиеся к характеру времени, умели придавать более мягкие формы и утонченный расчет.

Впрочем, в протестантских землях церковное влияние было все же не так ощутимо: подобно тому, как и в XVII веке, оно ослаблялось именно многочисленностью владений. Что было дозволено в одном из них, возбранялось в другом; это благоприятствовало развитию мелкой прессы. В Баварии не было сильной реакции и нарушений правовых порядков, и там, где даже такой, не особенно могущественный, владетель, как герцог Эрнст Кобургский, имел смелость оспаривать право Союза вмешиваться во внутренние дела его страны и стеснять в ней свободу мысли и слова, несостоятельность этого Союза обнаруживалась полностью: ему недоставало той силы и твердости, которые сообщаются учреждению единственно сознанием своей правоты в деле.

Австрия утратила часть своего безусловного влияния со времен восточной войны. Саксонский и баварский министры, фон Бейст и фон дер Пфортен старались внушить Союзу, как могущественному учреждению, проведение самостоятельной руссофильской политики, а признавали его могущественным уже в силу только того, что у них были два таких именитых государственных деятеля, как они сами; но их совещания в Бамберге не привели ни к какому результату, так как были и начаты совершенно неосновательно. Иностранная политика Германии направлялась только двумя великими державами.

Обновление Австрии, 1852–1859 гг.

Мартовская конституция была отменена в Австрии через несколько недель после свершения во Франции переворота, 31 декабря 1851 года. Был восстановлен чистый абсолютизм; «кремзирская фантазия» уничтожена. Во внутренних делах наступило нечто совсем бестолковое. Говорилось много об обновлении или возрождении Австрии и правительство запаслось нужными органами печати, которые возвещали в Германии об этом обновлении «пышно расцветающего» государства на Дунае, пересыпая эти известия потребным набором громких слов. Они уверяли весь мир, что абсолютизм в Австрии вызван только финансовой необходимостью, потому что конституционная система стоила бы слишком дорого, и что он проникнут «демократическим» направлением, в доказательство чего приводился императорский приказ о производстве в офицеры не по результатам экзамена, а лишь сообразно их служебным и боевым заслугам.

Примерно также же вещалось о кардинальных реформах в школьном образовании и по поводу того, что в Вену был приглашен один известный русский педагог, действительно честно принявшийся за такие реформы; но в то же самое время одно училище за другим переходило в руки иезуитов, возобновивших свою деятельность с 1850 года. Интеллигентный обскурант, заведовавший в том же свободомыслящем иезуитском духе министерством вероисповеданий, граф Леон Тун, заключил с римской курией конкордат, подписанный в Вене 18 августа 1855 года, и первая статья которого гласила: «Поддержание римско-католического исповедания со всеми его правами и преимуществами, предоставленными ему по указанию Божиему и определению церковных законов вовеки». Даже и при этом те же угодливые перья украсили такое заявление, предоставлявшее римской Церкви обширнейшие права и во многих случаях подчинявшие ей государственную власть именем весьма либеральной меры, за которой — как разумно предсказывали они — должны последовать и другие подобные ей по отношению к разных религиозным обществам.

Все это было вымыслом; скоро должно было обнаружиться, что ни в армии, ни в гражданском управлении не было произведено никаких реформ. Однако была проведена одна, действительно весьма важная экономическая реформа: она состояла в отмене барщины, освобождении земли от остатков феодализма. К этому следует прибавить еще известные облегчения в торговле и других видах деятельности, но и здесь, как и в остальном, вредило неустранимое зло — пестрый состав империи, имевший множество из разнороднейших элементов: в ней насчитывалось 15 миллионов славян, 8 миллионов романского племени, 8 миллионов немцев, 5 миллионов мадьяр, — и при такой смеси было трудно решать, где кончается внутренняя политика, и где начинается внешняя.

Кончина Шварценберга, 1852 г.

Скончавшийся князь Феликс Шварценберг не оставил никого преемником той гениальности, которую ему приписывали, или хотя бы такого человека, который мог бы править делами, если не гениально, то с разумной последовательностью. Новый министр иностранных дел в Австрии, граф Буоль фон Шауэнштейн, был никак уже не самым гениальным среди своих сотоварищей: министра внутренних дел Александра фон Баха, министра торговли, ставшего с 1855 года и министром финансов, фон Брука, и министра народного просвещения фон Туна.

Из трех «мировых положений» Австрии — как высокопарно именовалось ее господство в Италии, Венгрии и Германии — первому, итальянскому, предстояло выдержать серьезное испытание. Что касалось Венгрии, то император сам посетил эту страну по окончании деятельности в ней Гайнау, ознаменованной кровавыми расправами, расстрелами и всякими жестокостями. Поездка императора казалась удачной, и лица, привыкшие себя обольщать, торжественно провозглашали, что Венгрии больше нет. В официальных сферах действительно полагали, что восстание уничтожило старую венгерскую конституцию, — другими словами, что Венгрия завоеванная страна. Было похоже на то; по крайней мере из сложившегося положения не вырабатывалось нового правового порядка; единственная существовавшая в Венгрии партия в это время, староконсервативная, не способствовала тому, а напротив, настойчиво противилась какому-либо проявлению общеполитической жизни в народе.

Пруссия после Ольмюца

Как было уже указано выше, Австрия могла быть спокойной по отношению к Германии, пока в Пруссии царствовал Фридрих-Вильгельм IV, хотя с 29 августа 1851 года представителем Пруссии, по крайней мере на одном важном посту, а именно: в союзном сейме, состоял ультраконсерватор Отто Эдуард Леопольд фон Шенгаузен фон Бисмарк, великие способности которого были, по счастью, не вполне разгаданы заседавшими на сейме хитрецами.

Конституция 1850 г.

Несмотря на тяжелое поражение, которым закончились для Пруссии 1848–1852 годы, она достигла двойного успеха. Во-первых, как для друзей, так и для недругов Пруссии становилось ясно, что ей принадлежит руководящая роль в Германии. Избрание короля императором 28 марта 1849 года было знаменательным в этом смысле, и в Германии тотчас же создалась партия (названная Готской, по ее первому съезду в Готе 26–28 июня 1849 г.), поднявшая знамя наследственной прусско-германской империи. Но этот единственный исход из затруднений и смут, в которые была погружена Германия, был крайне странно прегражден самим королем — Гогенцоллерном, предпочитавшим оставаться под игом какого-нибудь Шварценберга, нежели быть германским императором. Вторым успехом Пруссии был окончательный переход ее от абсолютизма к конституционному строю. Фридрих Вильгельм присягнул новому государственному уложению (6 февраля 1850 г.), соответствовавшему в своих основах конституционным принципам, требующим от правителя проведения определенного в уложении политического курса, посредством соединенных усилий монаршей власти и народного представительства.

По новому, довольно либеральному избирательному закону, право голоса имел каждый законопослушный пруссак, старше 24 лет, не пользующийся социальной помощью со стороны попечительств о бедных и проживающий не менее полугода в избирательной местности; эти избиратели разделялись на три класса, в зависимости от ценза, и избирали из своей среды депутата, не моложе 30 лет. Из этих депутатов составлялась «Вторая» палата в составе 352 членов, имевших обычные права, в том числе и одинаковое с правительством право предлагать законопроекты. Наряду с этой Второй палатой учреждалась «Первая», с мая 1855 года принявшая название «Палаты господ».

По истечении периода развития нового конституционализма, состав этой палаты был, по меньшей мере, столь же разумно установлен, как и в других государственных органах; народные права — если они соблюдались честно — были вполне соразмерны. Но король, не способный, как все бесхарактерные люди, однажды решась на что-нибудь, поступать твердо или же столь же крепко стоять на своем несогласии, не делал ничего без задней мысли и принес присягу не от чистого сердца, а лишь в надежде (как он говорил), что все так устроится, что ему можно будет управлять и при такой конституции. Но им самим, как прежде, так и после, управляли недоверие и досада на все, что ему угодно было называть «революцией»; и маленькая, но сильная «контрреволюционная» партия, внушавшая ему это безрассудство, недостойное правителя отвращение ко всему созданному новым временем, поддерживала в нем это чувство и пользовалась им очень искусно.

Внутренние дела, 1850–1858 гг.

Таким образом, история внутриполитической жизни Пруссии за период до 1858 года представляет собой неутешительную картину: правительство действовало круто, в интересах известных партий, попирая право в угоду им, употребляя для поражения своих противников полицейские, часто слишком недостойные, уловки или же самое грубое насилие; оно поощряло клерикальное ханжество, которое процветало и возносилось над всем, носившим либеральную окраску. При необходимости правительство демонстрировало свой типичный немецкий характер, однако при этом, с одной стороны, покровительствовало ярому, пустозвонному пруссачеству, а с другой — заискивало перед Россией, подчинялось Австрии и не хотело даже думать о том, чтобы Пруссия приняла на себя главную роль в Германии, о завершении шлезвиг-голштинского конфликта и других подобных вопросов чести, принимая их за революционные бредни.

Тем не менее оно должно было принять конституцию и даже осталось довольно ею, когда ему удалось приобрести в новоизбранной палате ландратов[32] (1856 г.) значительное большинство благодаря крупным землевладельцам, правоверным пасторам, выслуживающимся ландратам и беззастенчивому влиянию администрации на выборы. Не входя в подробности законоположений, можно сказать, что реакция не оставляла особенно глубокого следа на законодательстве: конституционный государственный строй обнаруживал здесь свою пользу, не допуская законодательный механизм до слишком поспешной работы.

Международные отношения

При таком правительстве и таком короле, как Фридрих-Вильгельм IV, доводивший великодушие свое в отношении Австрии до пожертвования ради нее будущностью своего собственного государства и провозглашавший каким-то догматом, что Австрии принадлежит первенство в Германии, Пруссия не могла добиваться каких-либо успехов во внешнеполитических делах. Она усилилась лишь за счет княжеств Гогенцоллерн-Зигмаринген и Гогенцоллерн-Гехинген, владетели которых сами пожелали в революционные годы выйти из числа жалких германских властителей. Прусская политика во время восточного кризиса соответствовала положению крупного серединного государства: она отличалась не смелостью или широтой замыслов, а осторожностью, и государство, не рискуя ничем, не потеряло тоже ничего; но при этом оно впало в такую неподвижность, что Пруссия, к великой обиде ее короля, не была даже приглашена на конгресс.

Однако это приглашение последовало (уже после седьмого заседания собрания), за что Фридрих Вильгельм был весьма благодарен министру Наполеона III, которого, в глубине души, он терпеть не мог. Чтобы вынести что-нибудь свое на конгресс, Мантейфель заговорил о несчастном Нейенбургском деле, которое — что весьма характерно — занимало короля и окружавшую его партию Крестовой Газеты гораздо больше, нежели шлезвиг-голштинский вопрос, хотя, по существу, оно и не касалось Прусского государства. Крохотная область, площадью в тринадцать квадратных миль досталась прусским королям по наследству с 1707 или 1713 года, и была, вместе с тем, швейцарским кантоном (см. выше); этому двойственному положению был насильственно положен конец радикалами в 1848 году.

Право было на стороне короля; швейцарцы поступили заведомо против закона, но восстановление этого права, по обстоятельствам дела, то есть по неестественной принадлежности этого клочка земли Пруссии, составляло своего рода незаконность, хотя и не юридическую, и было понятно, что спор можно было покончить только полюбовной сделкой. Между тем несколько сотен нейенбургских роялистов при подстрекательстве или только намеке из Берлина, в сентябре 1856 года овладели местным замком, а на следующий день полторы сотни человек, нарушителей спокойствия, попались в руки республиканцам. Дело приняло размеры политического события: люди Ольмюца и их партия бряцали палашами, а швейцарцы витийствовали, упоминая о Моргартене и Земпахе; наконец, 16 мая 1857 года, после того, как конференция держав признала права короля и швейцарцы выпустили удерживаемых ими роялистов на свободу, Фридрих Вильгельм отрекся от своих владетельных прав на фантастическую республику и продемонстрировал столько такта, что отказался от присужденного ему за то вознаграждения в миллион франков.

Относительно шлезвиг-голштинского вопроса Пруссия и идущая вместе с ней на помочах у Австрии остальная Германия не сделали в это время ничего. Господствовавшая в Копенгагене партия пользовалась своим успехом, переиначивая в Шлезвиге все на датский манер: церковь, школу, администрацию. Немцы подвергались преследованию, лишались мест, высылались из области. Эти изгнанники, к чести Пруссии, находили там приют. Дело осложнялось еще больше вследствие дарованной государству Фридрихом VII общей конституции, которая с октября 1857 года вновь находилась на рассмотрении Союза. Оно затягивалось благодаря нерасположению Австрии и слабости других германских правительств. Этот вопрос, который не мог быть разрешен тогдашней Германией — Германским союзом — мог найти свое разрешение лишь одновременно с самим германским вопросом. Австрия была несколько потрясена результатами восточного кризиса, но ее могущество тогда еще не ослабло; теперь же «новогодний привет» императора Наполеона III выносил на первый план вопрос об австрийском владычестве в Италии; то, что Фридрих Вильгельм называл «революцией», снова поднималось против Австрии. Не исключено, что он заступился бы за нее, оставаясь верным ольмюцской политике, но кормило правления выпало уже из его рук.

С октября 1857 года Фридрих Вильгельм был поражен недугом, который оказался неизлечимой болезнью мозга. Правление перешло к брату его, Вильгельму, назначенному сначала наместником, а вскоре, при получении доказательства того, что недуг короля может быть продолжительным, принц Вильгельм был признан регентом. Перемена правителя стала тотчас же ощущаться по всей стране: прихотливое благодушие, произвол, наклонность к партийности сменились разумной и мужественной волей. Будучи наместником, принц Вильгельм терпел министров, избранных его братом, но, став регентом королевства, он окружил себя людьми прямого и честного характера, подобными ему самому. Во главе их был князь Антон Гогенцоллерн-Зигмаринген; военным министром был назначен фон Бонин, некогда вытесненный русофильской партией за то, что он жестко отверг возможность для Пруссии быть на стороне России во время восточного кризиса; министром финансов был фон Патов, министром внутренних дел, несколько позднее, граф Шверин, вождь либералов в стане ландратов.

Принц-регент изложил свою программу в своем обращении к министрам 8 ноября; от нее можно было ожидать блага, потому что теперь за словами стояло и дело. Он обещал идти вперед, но не порывая с прошлым, уважая права католической Церкви, как и права евангелического Союза, при полной свободе в области науки. Отвергая всякое клерикальное лицемерие, прикрывающее собой политические происки, он обозначал свою немецкую политику словами: «Защита прав и нравственные завоевания». Партия Крестовой Газеты потерпела полное поражение при первых же новых выборах: за ней осталось лишь 15 мест в палате; однако ее нельзя было еще считать окончательно побежденной, потому что новое правительство действовало с крайней осторожностью и сдержанностью.

Этому правительству предстояло решать огромную задачу, вследствие фразы, сказанной 1 января, и ее неудержимо развертывавшихся последствий.

 

 

Предыдущая статья:Франция Следующая статья:Итальянская война и Виллафранкский мир 1859 г. Итальянское королевство. Европейские государства 1859–1863 гг
page speed (0.0203 sec, direct)