Всего на сайте:
148 тыс. 196 статей

Главная | История

Континентальная блокада. Англичане под Копенгагеном. Наполеон и Бурбоны в Испании. Германия после мира в Тильзите. Конгресс в Эрфурте. Война в Испании  Просмотрен 128

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Континентальная блокада. Англичане под Копенгагеном. Наполеон и Бурбоны в Испании: война за Испанию и Португалию. Германия после мира в Тильзите. Конгресс в Эрфурте. Война в Испании

Континентальная система. Англичане под Копенгагеном

После сражения при Иене Наполеон велел в Лейпциге и в ганзейских городах конфисковать английские товары «в пользу армии» и потом, 21 ноября 1806 года, подписал в Берлине декрет, в котором объявлял британские острова блокированными, что означало в первую очередь запрет торговли и письменных отношений с Англией, английская собственность и английские товары конфисковывались во всех владениях, подвластных Наполеону; английский подданный, пойманный в пределах этих владений, считался военнопленным. Англичане ответили на это тем, что 7 января 1807 года все корабли, выходившие из французских гаваней, объявлялись их добычей — принцу Уэльскому и другим принцам королевской семьи в результате этой охоты достались громадные суммы. В сентябре того же года французы должны были возместить ущерб за действия в отношении Дании — все это показывает, во что превратились европейские социальные свободы и европейская цивилизация вообще в результате деспотизма, перерожденного из революции. Дания была нейтральной страной; англичане посчитали, что нейтралитет такого маленького государства, при всемогуществе Наполеона, только воображаемый, во всяком случае неисполнимый, и что флот Дании может быть использован против единственного английского союзника, Швеции, что было совершенно верно. Английское правительство знало также, что Наполеон намеревался заставить Данию объявить войну Англии.

12 августа у берегов Копенгагена появилась большая английская эскадра с десантным войском. Англичане требовали или союза, — тогда датский флот будет находиться под охраной в английской гавани — либо согласия на использование его англичанами, но при условии возврата его после окончания военных действий англичанами будут выполнены все условия в отношение Дании как открытые, так и тайные. Когда предложения английского посла Фрэнсиса Джэксона, были отвергнуты кронпринцем в Киле и министерством в Копенгагене, как оскорбительные, то лорд Каткарт высадил свои войска на берег и со 2 по 7 сентября Копенгаген обстреливался с моря и с суши. Когда 400 домов было превращено в пепел и 2 тысячи человек погибло, то комендант сдался. Англичане на шесть недель завладели крепостью, и флот попал к ним в руки без всяких условий; 18 линейных кораблей, 15 фрегатов, 6 бригов и 25 канонерских лодок было уведено англичанами из гавани Копенгагена. Все попытки к полюбовному решению этих вопросов разбились о понятную, но бессильную ярость народа Дании, соединившегося (31 октября) теперь с Францией. В ноябре Данией была объявлена война Англии. Приказано арестовать всех англичан, находившихся в Дании, объявлена смертная казнь за переписку с Англией, выданы каперские грамоты, в ответ на что англичане отняли датские колонии и заняли Гельголанд. Негодование было ужасное, особенно там, где, как в Рейнском союзе, на деспотическую выходку Наполеона отвечали с непонятным рабским восторгом.

Португалия и Испания

В это время в другом конце Европы были пущены в ход такие грубые действия, что эти насилия сильного над слабейшим казались незначительными пустяками. Португалия была многовековой союзницей Англии; Наполеон, со времен заключения договора в Сант-Илдефонсо (август 1796 г.), будучи в дружеских отношениях с испанским двором, задумал вместе с ним ограбить Португалию. Министр, правивший государством и двором несчастного Бурбона Карла IV и исполнявший и его обязанности, Эммануил Годой, тайно проводил политику не в пользу Наполеона. Это было известно Наполеону, обеспечившему себе снова услужливость испанского министра тем, что велел ему выслать 14 тысяч человек испанских войск под командой Ла-Романа, к Эльбе. Там они назывались вспомогательным войском, а были собственно бичами. В этот год всевозможных насилий, 27 октября (1807 г.), был заключен тайный договор в Фонтенебло, договор раздела, по которому нынешний «король Этрурии» из испанско-бурбонского дома (с 1801 г.), Людовик, будет вознагражден королевством Новой Лузитанией за то, что его нынешнее королевство будет присоединено к Италии. «Система» была так же изобретательна на имена, как якобинское государство.

Франция получит средние провинции. Для миролюбивого правителя отводилось на юге княжество Алгарбское. Создание недолговечного королевства Этрурии, как департамента Арно, последовало в мае 1808 года. Испанские и французские войска собрались на границе.

Лиссабонскому двору было сделано предложение вступить в союз против Англии и передать Франции свой флот для действий против этого общего врага. Английское правительство, со своей стороны, сделало регенту Португалии, принцу Иоанну, предложение, в случае нападения отправиться на английском корабле с королевской семьей в Бразилию, в американские владения короля и там ожидать до наступления благоприятных обстоятельств. В то время, когда при дворе еще колебались, маршал Жюно с войсками уже перешел границу и 23 ноября 1807 года стоял перед Абрантесом на Тахо, в 20 милях от Лиссабона. Согласно новым распоряжениям императора, эта местность дала маршалу дворянский титул герцога д'Абрантесса. Двор со множеством грандов, с прислугой и драгоценностями сел на корабль и благополучно прибыл 22 января 1808 года в Рио-де-Жанейро. Распространилась весть: «Дом Браганца перестал царствовать», французские войска вступили в Лиссабон, страна была занята на основании военных действий и управлялась новым герцогом, назначенным генерал-губернатором, в качестве французской провинции. Благословение нового правительства началось с наложения контрибуции в 105 миллионов.

Договор в Фонтенебло

Под предлогом войны 80 тысяч французов постепенно перешли через Пиренеи; вскоре оказалось, что по разделу, обусловленному договором в Фонтенебло, лев взял себе львиную долю. Постыдные обстоятельства в высшей степени облегчали Наполеону проведение дальнейших его планов, хотя он не был призван быть судьей страны. Король, вошедший на престол с 1788 года, слушал мессу, охотился, играл, изучал даже столярное ремесло и полчаса ежедневно посвящал подписыванию того, что ему указывали; правил всем любимец, который, даже сверх существовавших тогда правил приличия, находился в милости у королевы. Народ возлагал на наследника, инфанта Фердинанда (который нисколько не был лучше отца или Марии Луизы), свои чаяния на более счастливое будущее, и под влиянием такого народного настроения ухудшалось отношение между сыном и родителями; понятно, что управление Годоя подавало достаточно поводов к тому.

Между тем французские войска расположились в пограничных провинциях от Пиренеев до Эбро и диктатура Наполеона была настолько бесспорна, что он мог через своего посланника объявить, что положение, сложившееся в Европе, вынуждает его присоединить к Франции Испанию до реки Эбро. Испанский кабинет старался обезоружить его бдительность безоговорочным подчинением, но несмотря на это, громадная армия французов в 100 тысяч человек под главным командованием великого герцога Бергского, Мюрата (март), медленно продвигалась к Мадриду. Годой и королева надеялись убежать в Америку, как португальский двор, но приготовления к побегу были остановлены. Разразилось народное негодование, и вспыхнувшее восстание требовало призвать на трон принца Фердинанда. В Аранхуэце 18 и 19 марта 1808 года ненавистный любимец едва сумел спастись в эти бурные дни. Король спас его своим отречением, в силу которого он, там же, 19 марта 1808 года отказался от престола в пользу сына своего, Фердинанда VII.

Французы в Мадриде

Это известие произвело радостное впечатление на всех жителей Испании. Однако французы тем временем дошли до Мадрида. Их главнокомандующий держался в стороне от молодого короля, вступившего туда 24-го, и, не делая ни малейшего намека на признание его королем, велел ему «надеяться на дружбу императора». К Фердинанду обратился и Карл IV, которого общество, потерпевшее много плохого от его отречения от престола, называло «отрекшимся насильно» и умоляло подать протест.

Невольно Наполеон сделался третейским судьей в досадном и прискорбном семейном раздоре, который переплелся с судьбой этих государств. Наполеону надо было подчинить своей власти обоих законных претендентов на престол, если он хотел воспользоваться всеми выгодами своих низких происков. Для этой цели он послал самого нахального своего слугу, которому солгать разом больше или разом меньше было все равно, убийцу герцога Энгиенского — Савари, герцога Ровиго, которому удалось уговорить младшего Бурбона предпринять путешествие. Фердинанд покинул Мадрид 10 апреля; в дороге он одумался и поэтому остановился в Виттории. Письмо Наполеона открыло бы всякому другому глаза, но его оно ослепило так, что, несмотря на добрый совет, который ему навязывал народ, несмотря на попытки их перерезать постромки в упряжи лошаков и сделать невозможным дальнейший путь, он вновь собрался в дорогу, и 20-го перешел границу. В Байонне он оказался во власти своего благодетеля, требовавшего от него отречения от престола. Сопровождавшие его министры не уступили; они объявили, что король их немедленно возвращается в Испанию и оттуда будет вести переговоры, достойные его.

События в Байонне

Но для этого уже было слишком поздно. 30-го вышли на сцену другие персонажи этой драмы. Старая королевская чета прибыла в Байонну, где происходили сцены, от которых хотелось бы отвернуться. Во время этих позорных семейных сцен (для шутки они были слишком серьезны, для трагедий — слишком жалки) пришло известие о столкновении, происшедшем 2 мая в Мадриде между народом и французами и послужившим поводом для других сильнейших стычек. Недовольство народа проявилось, когда молодые инфанты стали готовиться к отъезду; Мюрат не сумел избежать конфликта и в жаркой уличной схватке пало 1200 испанцев и 200 французов. О всей испанской политике своего тогдашнего повелителя, начавшейся этой кровавой бойней, Талейран выразился так: «Она была более чем преступление, она была ошибка!»

Сам Наполеон, видевший опасность в характере этого народа и понимавший сложившееся положение гораздо лучше, чем его неловкий, грубый генерал, был очень разгневан этим происшествием. В эту минуту оно было ему кстати: эта «революция» давала ему случай довести своих бурбонских гостей, боявшихся своего народа, до последних крайностей. 5 мая Карл IV уступил Испанию и Индию государю Франции при условии сохранения самостоятельности королевства и католицизма. Он поселился на жительство в замке Компьене, с окладом в 30 миллионов реалов ежегодно; Фердинанд тоже не создавал Наполеону дальнейших затруднений и 10-го подписал договор.

Королевская чета уехала, завершив свое правление прощальной прокламацией[3] к испанцам. Принцы, которым назначено было по 400 000 франков в год каждому, отправились в Валансей и были настолько бесчестны, что довольствовались такой судьбой, хотя им и сократили даже то малое, что им предназначалось, а Фердинанд неустанно целовал бич, наказавший его.

Иосиф, король Испании

Королем Испании Наполеон назначил брата своего, Иосифа, бывшего королем Неаполя потому, что трон Неаполя отдан был Мюрату под именем Иоахима I, а его владение, великое герцогство Берг, даровано в следующем году четырехлетнему сыну короля Голландии. 20 июля король Иосиф приехал в Мадрид. Этим окончилась завязка и началось первое действие великой трагедии, последние сцены которой разыгрались на одиноком острове Атлантического океана: великая борьба европейских народов против варварской попытки установления всемирной монархии, борьба, которую давно вели англичане за свои истинные и воображаемые права, которую предприняли испанцы, австрийцы и преимущественно русские, и которая была наконец доведена до завершения соединенными силами европейских государств.

Война в Испании

Испанский королевский дом претерпел всевозможные унижения. Еще не бывало примера такой постыдной гибели; испанский народ взял дела в свои руки и дал первый страшный пример народной войны против притеснителя, который совершил величайшие насилия над независимостью целого народа. По меткому позднейшему выражению Наполеона: «Народ этот, еще не испорченный политическими страстями, мало изменился в основах своей жизни за последние 200 лет». Он все еще считал себя самым великим и самым могущественным народом на земле. Все с той же слепой и безусловной верой он уважал свою религию и служителей ее. Во французах они ненавидели иноземцев, которые вторглись в их страну, и врагов их святой веры. Это были те самые люди, которые во Франции опрокидывали алтари, уничтожали монашеские ордена, жидам и еретикам давали равные права с католиками или христианами и в руках которых, с февраля этого года, находился престол самого папы.

7 июля, еще до своего приезда в столицу, новый король дал стране конституцию, с собранием кортесов, в которых участвовало и духовенство; двор и министерство свое он сформировал из испанцев; все было хорошо и благоразумно рассчитано, но этим он приобрел только партию, состоявшую, конечно, не из худших людей, — людей, сознававших неотложную необходимость освежения государства и ожидавших ее от новой династии: от «отжившей расы» Бурбонов нельзя было ожидать современных понятий и духа времени. Но громадное большинство народа не хотело ни новой династии, ни нового духа времени.

Ошибочное решение вывесить везде трехцветное знамя — трехцветное знамя революции, обошедшее весь свет, — было искрой, воспламенившей народную толпу. Пламя вспыхнуло, страна распалась на части; каждая из них под староиспанским знаменем самостоятельно воевала с французами. Сложной организации не нужно было, так как в каждой провинции образовалась своя юнта. Провинциальное управление и давно организованное церковное воинство, монахи, разносили пожар с одного места на другое. В Сарагоссе, в Аррагонии, генерал Палафокс издал пламенный манифест. Из множества юнт, или правительственных комиссий, наибольшего авторитета достигла севильская на Гвадалквивире и по ее приказанию, в Кадиксе должны были сдаться народным властям пять линейных кораблей и один фрегат. Верная своему королю Фердинанду VII, имя которого было символом независимости, она объявила войну французам на море и на суше: «Да здравствует Фердинанд, смерть французам!» Образовались три армии — в Астурии, в Валенсии и Каталонии — и вскоре вся страна была объята патриотическим пламенем так, что господство французов не шло дальше выстрелов их орудий и непосредственного страха их действий.

Англия и Испания

В те времена наличие артиллерии обусловливало победу в сражении в открытом поле; так было при Рио-Секко в Старой Кастилии (14 июля). Но не всегда и открытое поле было благоприятно французам. Через неделю, 21 июля, от 14 до 20 тысяч французов, под командованием генерала Дюпона, были окружены около Байлена превосходящими испанскими силами Кастаньоса и вынуждены, подобно Маку при Ульме, сложить оружие. По всему миру разнеслась весть об этой победе, хотя она не была решительной и не могла считаться поражением самого Наполеона.

Новый король, которому его тяжелая задача была не по силам, чувствовал себя в опасности и сам бежал из своей столицы, в которую вступил всего только за 12 дней до этого — 20 июля. В Аранхуэце была созвана центральная юнта; в Португалии дела принимали тоже невыгодный для Франции оборот. Англичане действовали энергично: в июле прибыл сюда десант под командованием весьма способного Артура Уэлсли — будущего победителя при Ватерлоо. Остатки португальских войск присоединились к этому отряду. Поражение французов на побережье при Торрес-Ведрасе (21 августа) заставило французского главнокомандующего, маршала Жюно, отступить обратно в Лиссабон, но, ввиду враждебности жителей, он не мог надеяться продержаться там долго и заключил конвенцию (30 августа, в Цинтре), обязавшись вывести свои войска из Португалии, причем английский главнокомандующий Дальраймпль, поставил снисходительные условия, ограничившись переправой всего французского корпуса, в количестве 22 000 человек, обратно во Францию на английских судах. Но в том же месяце англичане оказали Испании более существенную услугу: два испанские полка, находившиеся в Дании, захотели принять участие в борьбе за освобождение своей родины; их командующий Ла-Романа де Годой собрал разбросанные части в Фионии, овладел крепостью Ниборгом, затем вместе с остальными, перебрался в Готенбург (Швеция) и здесь весь этот отряд, в количестве до 10 000 человек, был принят английскими судами (5 сентября) и 9 октября благополучно доставлен в Корунью. Испанская народная война ознаменована также геройской обороной Сарагоссы, на реке Эбро. Осада города началась 1 июля; командовал защитниками беззаветно храбрый Палафокс.

Военные действия 1808 г.

Это не подавленное еще сопротивление Испании было единственной тенью на торжестве победителя. Но, вообще, новая империя и новый император смогли выступить в полном блеске на Эрфуртском конгрессе, происходившем в эти же дни (от 17 сентября по 14 октября 1808 г.).

Наполеон после Тильзитского мира

Победы 1806–1807 годов и славный Тильзитский мир доставили торжествующей Франции ту славу и ту возможность самоупоения, которыми наиболее удовлетворяется человеческое самолюбие, — в особенности же присущее французской нации. Более того, эти победы дали Наполеону средство добавить к тому, что теперь называется его «системой», множество отдельных выдающихся деятелей, а посредством основанной им «Военной кассы» даже целый класс, или касту, и он хорошо понимал, чем при этом руководствовались люди, ибо сам давно потерял веру в чистоту людских помыслов, если когда-либо и верил в нее. Нечего и говорить, какой фимиам лести воскуривался победоносному и всемогущему деспоту при его возвращении в Сен-Клу 27 июля. Он, со своей стороны, скрепил общественные устои выросшего из великой революции государства, создав вновь дворянские титулы (закон 1 мая 1808 г.), с правом их наследования через учреждение майоратов.[4] Снова появились сановники, князья, герцоги, графы, бароны, кавалеры; в течение лета 1808 года многие были удостоены этих почестей. Военные или дипломатические победы обеспечивали готовый титул для генералов и дипломатов; появились новые гербы, новые ливреи.

Однако среди этого великолепия народные массы утрачивали жалкие остатки своей свободы. О действительном народном представительстве не было уже и речи. Еще в августе 1807 года было уничтожено нечто, напоминавшее о нем, трибунат, а в октябре стерлись и последние следы независимости судебного сословия посредством перемещений и замещений в духе господствующей системы, что было названо «очищением», в духе неподражаемого искусства французов давать красивые названия самым неблаговидным приемам.

По новой теории только император был представителем нации, и нельзя отрицать, что такой род правления в руках человека, обладавшего изумительно ясным и проницательным умом, при непреклонной, вполне сознательной воле, творил чудеса: во всех областях административного управления и государственного хозяйства им было создано много полезного, великого, достойного удивления. В вассальных государствах, особенно в Италии, также было проведено множество улучшений. Но в жертву этой централизации была принесена свобода, которая одна облагораживает материальные успехи и создает истинную жизнь. Самой характерной чертой этой системы служило, может быть, основание императорского университета (17 марта 1808 г.), подчинявшее, в известной степени, даже и знания установленному порядку, делая их слугой исключительно соображений целесообразности и доступных подкупу: каждое лицо, желавшее преподавать хотя бы только грамоту, должно было испрашивать на то разрешения у Парижского императорского университета.

Германия после Тильзитского мира

Эти годы были блестящими для Франции во внешнем отношении, хотя бедны и бесплодны в смысле действительных и прочных приобретений; для покоренной Германии они были невыразимо грустны и унизительны, целительны и плодотворны. Народ, который сломил некогда Римскую империю, водворил в Европе государственность на новых, свободных началах, распространил христианство и культуру во всей средней европейской полосе, а в XVI веке возродил эту христианскую культуру в духе нового человеческого мировоззрения, — этот народ, переживший даже опустошения Тридцатилетней войны, не мог, по воле Провидения, надолго оставаться подчиненным последнему и величайшему из галльских хищных завоевателей.

С политической точки зрения, положение Германии было крайне плачевно. О национальном единстве ее можно было говорить лишь в том смысле, что население имело одну общую историю, общий язык и общую громадную сокровищницу в области мысли, поэзии, науки и искусства, причем, по странному совпадению, масса этого драгоценного достояния необыкновенно увеличилась именно в конце XVIII и в начале XIX века. В умах правящих классов совершился, одновременно с потрясениями во Франции, мирный переворот, вызвавший ту новую образованность, которую не стоит описывать потому, что она налицо перед нами. С 1794 года началось совместное творчество великих поэтов Гёте и Шиллера. В 1797 году Гёте пишет «Германа и Доротею», в 1798–1799 Шиллер — свою трилогию «Валленштейн», в 1801 — «Орлеанскую Деву», в 1804 — «Телля»; в 1808 году появляется первая часть «Фауста» Гёте. Но в переписке двух великих писателей вовсе не затрагивается политическая злоба дня. Шиллер умер (10 мая 1805 г.) до наступления самых худших дней этой тягостной эпохи; Гёте, переживший самые тяжелые из них, — он мог видеть через свою садовую ограду штыки отступавшей прусской пехоты в злополучный день 14 октября, — намеренно устранялся от этих впечатлений. Но нельзя отрицать глубокой, таинственной связи между господствовавшей поэзией и гражданственным направлением, охватившим все слои общества, заявлявшим себя более и более настоятельно и ставшим, наконец, преобладающим среди народных интересов. Как бы предвидя будущее, созерцая участь, которую уготовлял себе всемирный завоеватель, Шиллер олицетворяет его в своем «Валленштейне» — этом «идоле военных полчищ, биче стран» и безрассудном сыне счастья:

«Быстро вознесенный прихотью времен на высшую степень почета и неудержимо стремясь еще выше, он пал жертвой ненасытного честолюбия».

В «Орлеанской Деве» или «Телле» поэт говорит:

«Ничтожен тот народ, который не жертвует радостно всем ради своей чести».

А в могучей речи при сцене на Рютли:

«Земля эта наша, по праву тысячелетнего владения ею, а чужой господский раб осмелился придти и заковать нас в цепи, позорит нас на нашей родной земле!..»

Эти воззвания к высшим чувствам человеческой души были своевременным напоминанием — напоминанием свыше, потому что сам поэт не мог думать о непосредственном наставлении своему народу, действительно ставшему ничтожным и допускавшим позорить себя на своей родной земле.

Шиллер в возрасте 30 лет.

Гравюра работы Стейнля с портрета кисти Л. Симонавица

Рейнский союз

Немецкие, или бывшие немецкими, государства Рейнского союза занимали территорию в 5484 кв. мили с населением в 13 миллионов человек. Об окончательном их устройстве как немецких земель, о союзном представительстве, союзном суде и т. д., о чем была речь выше, теперь уже не было даже слышно. «Немецкие отношения более запутаны, нежели я думал», — сказал Наполеон. Но для решения ближайшей и насущной задачи — предоставления денег и солдат протектору — они были достаточно просты. Тем не менее, новое владычество и влияние Франции принесло этим областям немало хорошего, водворив здесь лучшие наследия французской революции. Так, местная администрация стала работать более усердно и быстро, исчезли многие предрассудки и злоупотребления, бездушная власть дворян и духовенства была заключена в определенные рамки. В Баварии, например, было сделано много полезного, благодаря всеохватывающему министерскому деспотизму графа Монжела (с 1799 г.), суровость которого уравновешивалась благодушием короля Макса Иосифа.

Конституция от 1 мая 1808 года полностью отменяла прежний сословный строй, переживший себя; страна была разделена по французскому образцу, по географическому принципу на 15 округов с генерал-комиссаром во главе каждого; министерство, в составе 5 департаментов, было ответственно перед королем, которому был придан тайный совет; округа имели своих представителей; существовало даже и народное представительство, не созывавшееся, однако, ни разу. Судопроизводство и школьная системы были улучшены; для расширения высшего образования были призваны такие выдающиеся личности, как философ Якоби, юрист Фейербах, филологи Якобc и Тирш. Достойный баварский король умерял своей кротостью все, что было порой неправильного в резких действиях бюрократии.

В Вюртемберге, наоборот, самый презренный деспот безжалостно угнетал свое небольшое, но полное сил, государство. Этот Фридрих I, злейшая султанская натура, находил особенное удовольствие в нарушении счастья человеческого. Он заставлял страдать всех: дворянство, служащих, граждан, крестьян; этих последних, например, сгоняли с половины Вюртемберга вместе с дичью во время устраиваемых им больших охот.

Не только солдаты, но и придворные служители, скороходы, почтари и т. п. набирались посредством конскрипции.[5] Дозволение учиться, и чему именно, зависело от короля, и никто не мог избежать этой принудительной меры, потому что с 1807 года вюртембергцы лишились права выезда за пределы страны, а в 1808 году было запрещено и утруждать короля о том просьбами. Для 3-4-дневной поездки требовалось разрешение высшего начальства; старая вюртембергская конституция, которой так гордилось маленькое государство в течение столетии, была и вовсе упразднена. Самого короля все боялись, как врага: стоило кому-нибудь крикнуть: «Вот король!» — как толпа, собравшаяся на какое-нибудь зрелище или для праздной забавы, мигом разбегалась, прячась куда попало.

Иначе было в Бадене, при благородном правителе Карле Фридрихе (с 1746 г.), который не мог полностью устранить тяготевший над страной злосчастный рок, но, по возможности, старался облегчать тяжелую участь жителей. Новое Вестфальское королевство представляло превосходный, хотя и несхожий «pendant» к Вюртембергскому. Вестфальский король Иероним, младший из Наполеонидов, балованное дитя семьи, никак не был деспотом, а просто «дрянцой», если позволительно употребить это слово. В новом сане его интересовало только одно: 5 миллионов присвоенного ему содержания, которые он весело проживал в своей резиденции Кассель в сообществе достойных его друзей, окружив себя портными, куаферами и всякими поставщиками роскоши. Французские и иные искатели счастья спешили в эту обетованную для них землю. Грустно, хотя нисколько не удивительно, встретить на службе этого короля и весьма замечательного человека известного немецкого ученого, историка Швейцарского союза, Иоганна фон Миллера из Шафгаузена, которого несколько милостивых слов Наполеона в Берлине и лесть его свиты превратили из патриота в бонапартистского ритора и софиста: «Тот, перед кем умолкает мир, потому что мир отдан Богом в его руки, видит в Германии передовую стражу и оплот, на Западе и на Юге, в первых гнездах европейской культуры. Чтобы возвысить политическое значение Германии, он укрепил ее, вводя в ней свой кодекс, свое образцовое оружие, наставил ее во всем и, вместо забитой солдатчины, создал в ней рачительных, почтительных граждан… Из двадцати земель образовал он империю…», — так говорил Миллер в июле 1808 года перед представительным собранием.

Вестфалии была дарована, действительно, либеральная конституция, и Наполеон полагал, что благодеяния его кодекса, гласность судопроизводства, суд присяжных и прочее, выгодно выделят государство и проведут более широкую границу между ним и Пруссией, нежели Эльба. Королевство было разделено на 8 департаментов с подразделениями на округи и кантоны; все это управлялось муниципальными и государственным советами, префектами, предпрефектами, мэрами — и действительно не все было ложным в дифирамбе «немецкого Тацита». Почва была расчищена и вспахана для многого хорошего, но главным оставалось, в данный момент, то обстоятельство, что государство управлялось и эксплуатировалось чужеземцами и, в большинстве, чужеземцами недостойными. При этом еще королю Иерониму была дана в супруги немецкая принцесса, дочь вюртембергского короля Фридриха, хотя брак его с Елизой Патерсон не был законно расторгнут: папа не уступил в этом вопросе всесильному владыке.

Так должно было свершиться для того, чтобы нация воспрянула, наконец, к новой жизни и деятельности из того глубокого упадка, которого не замечали ее виднейшие умы, витая в области идеалов, поэзии и отвлеченного знания. Французская революция также не могла привести народ к этому; величественное возрождение немецкой литературы Гёте и Шиллером, глубокомысленные творения таких философов, как Фихте, Кант, Шеллинг, Гегель, которые, созидая здание знаний, старались разрешить высшие задачи мысли, мира и духа, усиливали лишь созерцательное направление умов. Весьма характерно, что Гегель написал свою «Феноменологию» в год битвы при Иене (1806 г.). Даже драмы Шиллера, дышащие такой энергичной политической и национальной жизненностью, поражали зрителей только богатством мысли и блеском риторики, и лишь после уничтожающих ударов последних лет и бедствий чужеземного гнета Германия поняла глубинный смысл этих творений, не сознаваемый самим автором; поняла она, что существуют лучшие блага, нежели сокровища адского искусства — национальная независимость и честь народная — и что, по старинной пословице, «лучше целовать руку земляку, нежели сапоги чужаку».

Пруссия

Для того, чтобы вызвать к жизни такие перемены в обществе, которые произошли во второй половине разорванной на части Германии, то есть в Пруссии, потребовалась горькая нужда; по счастью, здесь нашлись на это люди с поистине государственным мышлением. Мир низвел Пруссию до уровня второстепенной или третьестепенной державы, на один уровень с Баварией, с Саксонским королевством или с герцогством Варшавским; возвышало ее над ними лишь одно ее историческое прошлое. Выполнение условий жестокого мира было еще ужаснее, нежели ожидалось.

Французы целенаправленно затягивали вывод своих войск с этой территории. В конце года, с целью ускорить дело, в Париж отправился брат короля, принц Вильгельм, но в течение 1808 года враждебное отношение Наполеона к Пруссии еще более усилилось, вследствие чего принца и прусского посла принудили подписать еще один договор, по которому до уплаты Пруссией громадной суммы в 140 миллионов, крепости Глогау, Кюстрин и Штеттин оставались в руках французов, а содержание их гарнизонов обеспечивалось за счет прусской казны; семь военных дорог должны были считаться открытыми и прусская армия сокращалась до 42 тысяч человек на все предстоявшее десятилетие. На счастье Пруссии, в это тяжелое время нашелся человек, который не побоялся занять трудный и опасный пост первого советника короля и защитника, отпрыск старой дворянской фамилии, барон Карл фон Штейн (род. 1757 г., в Нассау, на Лане), государственный деятель, каких давно уже не видела Германия и которого можно противопоставлять Наполеону как образец той силы, которой обладает душевное благородство в борьбе с демонским честолюбием, ненавистничеством и эгоизмом.

Имперский барон Генрих Фридрих Карл фон Штейн. Гравюра с портрета кисти И. И. Люценкирхена

Широкоплечий, широкогрудый, с высоким лбом, крупным носом, сжатыми губами, приземистый, Штейн обладал могучим здоровьем, проницательностью, не позволявшей никому вводить его в обман, горячим сочувствием ко всему высокому и благородному; но идеализм и гуманное направление XVIII века соединялись в нем с ясным пониманием действительности. Непреклонный и строгий по своему прямодушию, он отличался искренней религиозностью, но не той, что так часто притупляет или искажает человеческую волю, а той, которая подкрепляет и закаляет ее и которой не хватало современному ему изнеженному поколению. Он сосредоточил власть в своих руках; для его государственного ума, соединявшего обширность замыслов с проникновением в мельчайшие частности дела, открывалось широкое поле для действий; но положение его было весьма затруднительно. С одной стороны, у него был приниженный король, которому было как-то жутко перед этим выдающимся деятелем и который не мог следовать за смелым полетом его мысли; с другой — были французы, раздражавшие его своими постоянно новыми требованиями, а страна была полна людей, потерявших все свое достоинство в последней войне и крайне озлобленных. Более того, Штейну приходилось бороться со всякими интригами: юнкерство ненавидело в нем независимого дворянина, ограниченное чиновничество — гениального государственного человека, тупоумная толпа посредственностей — создателя разных новшеств. Он не был доктринером, несмотря на всю законченность своих убеждений: смотрел на вещи просто, естественно, по-человечески, он не терял времени на пустословие о принципах революции и их основательности или неосновательности, при этом круто изменял, уничтожал или вводил свои порядки по мере того, как считал это нужным. Он старался пробудить нравственные силы в народе, привлекая его к общественной деятельности, следовательно, к служению отечеству, установил внутреннее устройство этого государства на принципе самоуправления и самоответственности, что естественным образом связывалось с народным представительством — собраниями окружных, областных и государственных чинов. Штейн не отступал и перед этой мыслью, так пугавшей ограниченные умы. «Единовластие — удел лишь немногих правителей, но и при представительном строе государства они могут найти всегда, в самой благонамеренности своей, средства к выполнению задуманного ими», — так говорил этот государственный деятель, стоявший на пороге новой эпохи в жизни Пруссии и всей Германии.

Реформы барона фон Штейна

Времени у него было немного, но он успел провести то, что хотел, — и, главное, провести в должном направлении. Знаменитый эдикт 9 октября 1807 года снес разом преграды между дворянством и средним сословием, тормозившие активность народных сил. Отныне допускалось раздробление земельных владений, разночинцы могли приобретать дворянские поместья, дворяне — заниматься торговлей, ремеслами. «Городовое положение» от 19 ноября 1808 года вручало управление каждого города свободно избираемым представителям и магистрату, оставляя за правительством лишь право высшего надзора. «Наследственная подданость упраздняется и основывается несокрушимый столп каждого престола — воля свободных людей». Параллельно с этими реформами шла и реформа формирования армии — нововведение, оказавшее сильное влияние на самые фундаментальные основы и на общественные отношения государства, простираясь далеко за пределы своей непосредственной цели.

После заключения мирного договора была учреждена военная реформенная комиссия, душой которой был Герард Давид Шарнхорст, сын ганноверского землевладельца, родившийся в 1756 году. Это был человек скромный, не многоречивый, но весьма образованный, обладавший ясным, спокойным взглядом на вещи, благороднейшей душой, самой незапятнанной репутацией и один из немногих, уцелевших при Блюхере во время последней войны. В той же комиссии участвовал защитник Кольберга, Нейдгард фон Гнезенау, тоже не пруссак, а сын австрийского артиллерийского офицера (род. в 1760 г.), человек весьма даровитый. Таковы были и остальные члены: Грольман, Бойен, Клаузевиц. Еще до окончания злополучного года был закончен план военной реформы, который состоял не только в усилении армии, но в ее облагораживании.

Преимущество дворян на получение офицерских чинов и вербовка в иностранных землях были упразднены; была заложена основа к тому, чтобы прусская армия стала армией нации, взявшейся за оружие. В народ проникали уже новые веяния. Достаточно указать на то, что человек чистой науки, философ Иоганн Готлиб Фихте зимой 1807–1808 года читал в Берлине под французскими штыками свои «Речи к немецкому народу», не опасаясь такого громкого названия. В этих «Речах» Фихте настоятельно напоминал всякому, имевшему уши, чтобы слышать, что каждый нравственно ответствен за общее благо, за спасение мира, как он выражался. Столь же глубокомысленный ученый, богослов Даниил Фридрих Шлейермахер, соединявший в себе религиозность с философским направлением мысли, говорил в том же патриотическом духе, взывая к борьбе, которую должны были повести не только обязанные к тому войска, а целые народности, вместе со своими государями. Он как бы уже предвидел будущее среди поражений 1806 года.

Даниил Фридрих Шлейермахер. Гравюра с рисунка работы Г. Липса

Те же стремления вызвали в Кенигсберге весной 1808 года основание нравственно-научного общества, которое, сознавая необходимость нравственного возрождения страны, приняло название «Союза Добродетели» (Tugendbund); устав этого «Союза» был утвержден королем, в члены его поспешили вступить представители правящих классов, чиновники, профессора, офицеры, помещики, купцы, и вскоре новый «Союз» открыл свои отделения повсюду. В том же духе были приняты меры к основанию берлинского университета после того, как город Галле был отнят у государства.

Эрфуртский конгресс

Это настроение, эти попытки, столь противоположные наполеоновской системе, не были безызвестны французскому императору. Партия, противившаяся этим реформам и смелому человеку, стоявшему теперь во главе дел, не стыдилась прибегать к помощи французов для низвержения ненавистного министра, как она прибегала с той же целью, позднее, к помощи России.

Одно письмо Штейна было перехвачено у прусского курьера французской военной полицией и переправлено в Париж. Такой факт должен был бы предостеречь Штейна, если он еще нуждался в предостережениях. Но он рассчитывал на дружбу России, и желание укрепить ее и продемонстрировать перед всем светом было одной из побудительных причин созыва Эрфуртского конгресса, на который 27 сентября 1808 года явились оба императора. Город, ставший французским с 1807 года, оказал блистательный прием гостям. Государства Рейнского союза: Вестфалия, Бавария, Вюртемберг и пр., предстали в лице самих своих правителей или наследников престола; выписанные из Парижа артисты «Theatre francais» играли перед «партером королей». Из Пруссии прибыл принц Вильгельм, брат короля; Австрия прислала только генерала Винцента, который, к тому же, считался недругом французов.

С мелкими вассалами обращались бесцеремонно: Наполеон давал им почувствовать свою власть, да они и сами ее слишком хорошо сознавали; и то обаяние, которое производит могущественная и грозная личность на толпу обыкновенных смертных — зевак и читателей газетных новостей во всех концах мира — это обаяние заставляло не только жителей Эрфурта устраивать иллюминации в своих домах, но воздействовало и на высокопоставленных лиц, охватывало и таких великанов литературы, как Гёте и Виланд, которых Наполеон принимал здесь или в Веймаре. Но временами проглядывали в нем высокомерие тирана и якобинская жилка, как, например, при приглашении им прусского принца посетить поле битвы под Иеной. При этом Наполеон старался очаровывать императора Александра тончайшей лестью, тем более усердно, что ему не приходилось делать каких-либо уступок России, по крайней мере, он не думал о необходимости этого.

По тайному договору, заключенному 12 октября на этом конгрессе, императору Александру было обещано начать переговоры с Англией на основе положения владений, сформировавшихся на этот день, причем мир обусловливался присоединением Финляндии, Молдавии и Валахии к русской короне.

Завоевание Финляндии у шведов совершилось в течение того же года следующим образом: шведский король, Густав IV, внезапно порвал всякие отношения с Россией, едва только узнал, что Россия в Тильзите помирилась с Наполеоном и даже вступила с ним в союз. В начале 1808 года началась открытая война со Швецией. Русские, вступив в Финляндию, разбили шведов на всех пунктах, а весной овладели и их неприступной крепостью, Свеаборгом. Граф Каменский наголову разбил шведов при Оравайсе, Багратион занял Аландские острова, а Барклай-де-Толли, воспользовавшись суровой зимой, когда пролив Кваркен замерз, перевел по льду русские войска на берега Швеции. Испуганный этим, король шведский поспешил примириться с императором Александром. 5 сентября 1809 года мирный договор был заключен в Фридрихсгаме и по этому договору Россия приобрела всю Финляндию и Аландские острова.

Наполеон в Испании

Наполеон должен был отправиться из Эрфурта на испанский театр войны. Он собрал громадные военные силы, в состав которых входили польские и итальянские отряды, а также войска Рейнского союза. В целом насчитывалось 200–250 тысяч человек, и раболепный французский сенат предоставлял в распоряжение властелина дополнительно 80 тысяч человек конскриптов 1806–1809 годов и столько же наперед из предстоящего набора 1810 года.

Уже в следующем году наблюдательным путешественникам бросались в глаза при внешнем обзоре французских деревень печальные следы этих беспрестанных, громадных затрат человеческих жизней. Наполеон прибыл в Байонну 3 ноября 1808 года; 5 числа он был в Виттории. Испанцы были не в состоянии вступить в открытый бой с таким войском, во главе которого стоял сам Наполеон, хотя им помогали 25 000 англичан под командованием Мура и Бэйрда. Наполеон, всегда верно оценивавший положение, решил разбить сначала обе армии противника, потому что народное восстание имело значение лишь в соединении с ними. Не было недостатка в блестящих подвигах его войск: победы следовали за победами, польская конница брала приступом батареи за батареями, и 4 декабря Наполеон вступил в Мадрид. Но война на этом не кончилась. Испанцы вымещали злость за свои поражения в поле на мелких французских отрядах или отдельных солдатах; Сарагосса выдержала продолжительнейшую осаду, пока, наконец, доведенная до крайности, была вынуждена сдаться 21 февраля 1809 года.

Сам Наполеон вернулся в Париж 23 января 1809 года. Ему предстояла новая война, и он предоставил Испанию своим генералам, среди которых король Иосиф, тяготившийся своей королевской мантией, как Геракл рубашкой Несса, играл весьма жалкую роль. В то время, как Сульт бился с отвлекавшими его англичанами у Коруньи (Галиция), Англия заключила союзный договор с центральной юнтой, а Уэлсли весьма успешно вел оборонительную войну в Португалии. Эта борьба на полуострове не могла, разумеется, ничего решить, но она поддерживала сопротивление и доказывала порабощенной Европе, что сражаются успешно не одни только вымуштрованные полки, но и простое население с оружием в руках, как то свидетельствовали своим примером испанские «гверильясы». И наступивший год должен был показать французам, что пример этот не пропал даром.

Австрия с 1805 г.

Австрия — страна, от которой менее всего можно было ожидать подражания этому примеру — тоже отнеслась к этой войне как к национальной. Деятели, виновные в печальном ходе борьбы против революции и, особенно, в жалком исходе кампании 1805 года, должны были уступить место другим; так, Кобенцель был заменен (с 1805 г.) графом Филиппом Стадионом в управлении департамента иностранных дел. Новый министр происходил из очень старинного дворянского рода (род. 1763 г.), и был более немцем по образу мышления, нежели австрийцем. Он постоянно стоял за возобновление войны против великого выскочки. Перемены, произведенные его вмешательством в дела, не могли укорениться столь крепко в Австрии, как то было в Пруссии, где умственные рычаги обладали большей силой.

В Австрии тщетно было искать каких-нибудь Фихте, Шлейермахеров, Нибуров; они были невозможны при той ограниченности короля, который более дорожил собственным ореолом, чем обладал качествами правителя государства. Однако военные приготовления были произведены здесь толково и делают честь эрцгерцогу Карлу, который был человеком замечательным не только потому, что он был братом короля. Заслуги его (1806 г.) особенно выразились в подъеме чувства чести в среде военных и в удачной организации национального войска — ландвера.[6] Эрцгерцог Карл и другой брат короля, Иоанн, приняли в этом самое активное и достойное участие, причем правительство рассчитывало и на такого союзника, от которого пугливо отстранилось бы в любое другое время, а именно — на общее народное недовольство; можно было надеяться, что не только Пруссия, но и вся Германия поднимется против врага.

Однако Наполеон на этот раз счел более целесообразным избежать войны, уже ради одних только его видов на Испанию; по крайней мере, он уклонялся от нарушения мира, хотя и не делал никаких уступок. Борьба в Испании нашла себе куда больший отклик в мире, нежели он ожидал, притом даже у таких умнейших из его слуг, какими были Талейран и Фуше, что не укрывалось от его недоверчивой проницательности. Вернувшись в Париж, он понял всю неизбежность войны: небольшая партия мира при Венском дворе притихла ввиду общего настроения в государстве, шумно заявлявшего себя при всяком случае: в театре, на смотрах войск…

Военные действия 1809 г. Вооруженные силы сторон

Но счастье не покидало еще Наполеона. Австрия медлила с настоящим развертыванием военных действий: объявление войны последовало лишь 9 апреля. В приказе по войскам эрцгерцог Карл, назначенный генералиссимусом, выразился красноречиво, определяя цель предстоявшей войны: «Свобода Европы ищет прибежища под вашими знаменами». И в это время одно из бывших немецких владений, графство Тироль, отошедшее к Баварии по Пресбургскому миру, было уже готово начать борьбу за освобождение.

Восстание в Тироле

Население Тироля, подобно всем горным племенам, твердо придерживалось своего патриархального быта и даже связанных с ним злоупотреблений, так как простодушный народ издавна сроднился с ними. Новое правительство в лице баварских бюрократов, склонных к систематизации и переустройству всего, затрагивало во многом (с точки зрения «рационального государственного порядка» и, вероятно, не безосновательно), эту почтенную старину. Но новые налоги, конскрипция и, пуще всего, вмешательство в церковный строй страны, раздражали тирольцев, шедших до тех пор на поводу у простого, честного, хотя и невежественного духовенства. Раздражение было естественным, вследствие полной отчужденности этих горцев от остального мира и свойственной крестьянскому сословию недоверчивости.

Старые названия исчезали, родовой замок тирольских графов был продан с молотка новыми господами, равнодушными к историческим воспоминаниям и красотам, а один окружной начальник в Интале усердствовал до того, что приказал продавать один сорт груш, известный на базаре под названием «кесарских», не иначе, как именуя ее «королевской». Все это, по обыкновению, заставляло жителей идеализировать прежнее австрийское управление, и когда весть о скором наступлении новой войны разнеслась повсюду, тирольцы не задумываясь вступили в тайный союз с Австрией в целях возврата к прежнему порядку вещей. Пример Испании производил свое действие; духовенство влияло со своей стороны, хотя и не столь энергично, как на Пиринейском полуострове.

Тироль был, может быть, самой благоприятной ареной в Германии для народной войны. Люди, родившиеся здесь, закаленные горным воздухом, были знакомы с юности со своими горами, долинами, пропастями, скалами, горными тропинками; лукавые, скрытные, привыкшие обращаться с оружием, они сумели искусно поддерживать свои тайные взаимоотношения с Австрией, подразумевая в своей переписке готовящееся восстание под словом свадьба, вооружение под словами приданое для невесты, и обманывали врага так же хитро, как некогда херуски Арминия проводили римлян. И среди тысяч, знавших тайну, которая обсуждалась на всех состязаниях в стрельбе, на постоялых дворах, при крестных ходах, словом на всевозможных сельских сборищах, не нашлось ни одного предателя.

Восстание вспыхнуло 9 апреля, когда все было подготовлено: австрийские войска во главе с генералом Шастелером двинулись к Пустерталю; из села в село, из рук в руки передавались записки со словами: «Именем эрцгерцога Иоанна час настал». На всех горах зажглись сигнальные огни; дощечки с красными флагами, спущенные на Инн и уносимые быстро вниз по этой главной реке области, также возвещали повсюду о наступившей минуте. Уже 11 числа произошли стычки на Лаидритском мосту, на Штерцингерской моховине; местные баварские и французские войска, малочисленные и застигнутые врасплох, очутились в весьма невыгодном положении, и 12 числа Инспрук[7] был уже в руках горцев. На следующий день прибыли Бриссон и Вреде с французским и баварским отрядам. Но, не зная еще ничего о том, что случилось, генерал Бриссон, окруженный со всех сторон, не видя исхода, был вынужден капитулировать: его 4000 человек при 7 орудиях и 4 знаменах сложили оружие при Вильтау и сдались в качестве военнопленных. В течение пяти дней тирольские пастухи и охотники, которых вели Иосиф Штёйб, Иосиф Шпекбахер, Мартин Тейнер, Андрей Гофер, успели завоевать себе свободу. Лишь после этого уже показались австрийские войска, и генерал Шастелер вступил в Инспрук вечером 15 числа. Старый Тироль был восстановлен.

Начало кампании. Битва при Асперне

Военные действия в открытом поле были далеко не так блистательны, хотя австрийцы, при всей медленности своих приготовлений, успели опередить французов и Наполеону приходилось рассчитывать преимущественно на контингент Рейнского союза; правители государств, входивших в него, проявили, впрочем, большое усердие и готовность. Австрийская армия сделала значительные успехи, почти везде демонстрировала блистательную отвагу; вожди ее тоже были значительно искуснее, нежели в 1805 году. Но несмотря на это, в австрийской стратегии господствовало то, что древний греческий поэт называет «медлением победы». Эрцгерцог, наступая из Богемии в долину Дуная, не воспользовался прекрасным случаем, который ему представился в связи с отсутствием самого Наполеона при французских войсках. А в 4 часа утра, 17 числа, император прибыл уже в Донаувёрт. «Я примчался с быстротой молнии», — говорил он в своей прокламации. Австрийцы не могли, конечно, сказать чего-либо подобного о себе — и его появление, его внушительная уверенность в одержании победы во чтобы то ни стало, при его превосходном военном искусстве, придали всему другой оборот. Прокламация заканчивалась словами, полными заносчивого высокомерия, но производившими свое впечатление на простого человека как француза, так и немца: «Воспряньте же, дабы наши враги узнали в нас вновь своих победителей!»

Карл, австрийский эрцгерцог. Гравюра с портрета времен битвы при Асперне

С 19 по 23 апреля произошел ряд битв, в которых французы встретили, действительно, большее против прежнего сопротивление, но все они кончились для них победами; таковы были сражения между Дунаем и Нижним Изаром, при Танне, Абенсберге, Ландсгуте, Эгмюле, Регенсбурге, в которых австрийцы, имея в строю 165 000 человек, понесли потери, которые можно приравнять к потерям в одном генеральном сражении; и в то время, как эрцгерцог, удачно переправясь за Дунай, отступал кратчайшим путем в Богемию, Наполеон тоже шел кратчайшей дорогой на Вену. Французское войско, торжествуя свои победы, перешло, хотя и встречая некоторый отпор, через Изар, потом Инн и Траун, тогда как эрцгерцог, человек нерешительный от природы и подавленный своими неудачами, старался вступить в мирные переговоры с Наполеоном и с этой целью послал ему весьма льстивое письмо.

Однако победитель 13 мая вступил в Вену, вовсе не подготовленную к обороне. Он вновь расположил свою главную квартиру в Шенбрунне, откуда издал свою прокламацию к венграм, призывая их собраться, по примеру своих предков, на Ракошском поле и порвать свою связь с австрийским домом. «Изберите себе короля, который был бы обязан своей короной только вашему выбору», — говорилось в этом воззвании; но оно не произвело впечатления, будучи слишком явно направлено к тому, чтобы устрашить слабого императора.

С обеих сторон шли приготовления к решительной борьбе. Эрцгерцог пополнил свою армию, соединился снова с корпусом Гиллера (Вена) и стоял с 70–80 тысячами человек у Мархфельда, на левом берегу Дуная. Французы приступили к переправе 20 мая, несколько выше Вены, там где находится небольшой остров Лобау; 21 числа, между деревнями Эслинг (к востоку от Вены) и Асперном (к западу) австрийцы завязали бой с корпусами Ланна и Массены, уже переправившимися через северный рукав Дуная.

Решительное сражение произошло 22 числа. Действие началось с рассветом у тех же деревень; к вечеру французы были вынуждены отступить на остров Лобау, где им пришлось плохо провести ночь. Битва была кровопролитной: у австрийцев выбыло из строя 24 000 человек, у французов до 30 000 человек. Победу австрийцев нельзя было назвать безусловной, уничтожившей противника, но, тем не менее, она была значима еще и в смысле поражения грозных и доселе непобедимых полчищ.

Тироль

Императорские бюллетени напрасно распространяли в этот раз заведомую ложь: прекращение боя после одержанной французами победы, добровольное отступление французской армии на Лобау. Истина стала общеизвестной и возымела свое действие; сам Наполеон чувствовал, что «он окружен Вандеями». Даже мирный городок Мергентгейм, сначала принадлежавший немецким владетелям, теперь приписанный к Вюртембергу, превратился в такую Вандею: население его восстало и арестовало вюртембергский гарнизон. Но самой опасной Вандеей был Тироль и против него был отправлен, во второй половине мая, усиленный баварский корпус генерала Вреде; поднявшись вверх по долине Инна и опустошая все на своем пути, баварцы 19 числа вступили в Инспрук, после чего маршал Лефебр, которому они были подчинены, считал все дело поконченным. Наполеон, согласно своему новому народному праву, объявил австрийского генерала Шастелера «вне закона», а австрийские войска, действительно, торопились убраться из Тироля. Их осталось весьма немного, но горцы оказались тверже австрийского генерала. Вождем их был трактирщик из Занда в Пассейской долине, Андрей Гофер, олицетворявший в себе все доблести и все недостатки этого горного племени. Через 11 дней после вступления Вреде, 29 мая, на горе Изель близ Инспрука, произошла большая крестьянская битва: тирольцы одержали решительную победу, и баварцы ушли той же ночью. Форальбергцы также отвоевали свою свободу в это время, нанеся поражение вюртембергским и французским войскам, и 25 числа банды победителей вступили в Брегенц. Не везде, разумеется, выпадал такой успех на долю партизанской войны, которой здесь особенно благоприятствовали естественные условия. В Вестфалии, еще до начала войны, полковник Дернберг составил план изгнания наполеонидов и водворения настоящего государя, который, впрочем, далеко не заслуживал такой преданности. Народ здесь поднял знамя мятежа преждевременно и восстание было быстро подавлено небольшим отрядом, еще не нарушившим военной присяги (23 апреля). Дернберг с трудом бежал в Богемию, где находился и его государь, который выразил свою благодарность человеку, рисковавшему во имя него своей жизнью тем, что предложил ему вексель в 1000 гульденов…

Шилль

Большее впечатление произвела другая попытка восстания, замечательная как по месту своего действия, так и по личности, стоявшей во главе ее. Тот самый Фердинанд фон Шилль, который был произведен в майоры при осаде Кольберга и был весьма любим как своими гусарами, так и населением Берлина, вывел свой полк, как бы на ученье, за Галльские ворота и ускакал с ним прочь. По дороге в Потсдам он сообщил людям о своем намерении, а 2 мая, находясь в Дессау, смело стал призывать все немецкие гусарские полки на борьбу с Наполеоном. Известия о печальном исходе дел на Дунае несколько затормозили предприятие, хотя и привлекавшее к себе отовсюду новых сторонников.

Майор фон Шилль. Гравюра работы Ф. В. Боллингера, 1809 г., с портрета кисти Л. Вольфа

Наполеон назначил хорошее вознаграждение за голову «атамана разбойничьей шайки», «запятнавшего себя всякими преступлениями во время последней войны». Эта «шайка» ознаменовала себя многими храбрыми подвигами, но не добилась ничего, хотя Шиллю удалось 25 мая овладеть Штральзундом, который он, слишком надеясь на свои силы, хотел превратить во вторую Сарагоссу. Но на него напали с одной стороны датчане, с другой — голландцы и ольденбургцы; небольшой отряд Шилля дорого продал свою жизнь; сотни две из него успели прорваться или были пропущены; сам храбрый военачальник пал с честью: один датчанин нанес ему сабельный удар, а из голландских рядов попала в него смертоносная пуля. Около 600 человек были взяты в плен. Одиннадцать офицеров были расстреляны на поле, близ Везеля, как «вестфальские подданные» (16 сентября). Они пали с возгласом в честь прусского короля. Труп Шилля был обезглавлен победителями, подражавшими варварам-кельтам, в обычае которых было отрубать головы своим павшим врагам.

Памятник над прахом 11 расстрелянных шиллевских офицеров на Везеле

Герцог Брауншвейгский

Фридрих Вильгельм, герцог Брауншвейг-Люнебургский. Рисунок и гравюра работы Ф. К. Тилькера

Третье предприятие оказалось удачнее; во главе его находился герцог Фридрих Вильгельм Брауншвейг Оле, сын несчастного вождя под Иеной, умершего в Отензене, близ Альтоны, ставший жертвой недостойной мести Наполеона (ноябрь 1806 г.). Фридрих Вильгельм, безземельный имперский принц, навербовал за свой счет 2 тысячи вольных стрелков, к которым скоро примкнули еще многие добровольцы. Он делал удачные набеги из Богемии на земли Рейнского союза, вторгался и в Саксонию. Это партизанское войско получило в просторечии прозвище «черных» от своего обмундирования, состоявшего из черного кафтана с голубыми обшлагами и черной шапки с таким же султаном и изображением белой мертвой головы впереди. Усиливаясь освобожденными из плена австрийцами и некоторыми регулярными частями австрийских войск, эти партизаны действовали успешно в Саксонии, помогали восстанию во Франконии и Вюртемберге.

Прусские патриоты тоже теряли терпение. В декабре 1808 года последние французские войска выступили из Берлина, потому что потребовались в Испании; Пруссия вздохнула свободнее, но Наполеон хорошо знал своего опаснейшего врага и потому 16 декабря подписал в «нашем императорском лагере, при Мадриде» приказ, в котором «известный Штейн» признавался врагом Франции и Рейнского союза, и потому подлежал аресту везде, «где его могли захватить наши или союзные войска». Штейн вынужден был бежать в австрийские владения, и патриотические силы в Пруссии лишились самого талантливого и энергичного вождя. Но известия из Мархфельда снова вызвали лихорадочное возбуждение. «Пусть носит оковы кто хочет, только не я!» — писал Блюхер из Штаргарда и был бы не прочь пойти по следам Шилля — по пути партизанской войны на свой страх и риск. Из Австрии тоже старались повлиять на прусского короля. Но Фридрих Вильгельм не был способен на решительные шаги, он страшился принять на себя тяжкую ответственность, а министры его, не вдохновляемые более Штейном, тоже робели. Они смотрели на битву при Асперне лишь как на неудачную атаку французов, понесших при этом значительные потери, и только. Она была действительно только неудачей, или ею не хотели воспользоваться для дальнейшего. И, таким образом, было решено выждать — дождаться второй победы, прежде чем отважиться поставить на карту жизнь государства.

Битва при Ваграме

Но второй победы не последовало. Войска противников простояли на небольшом расстоянии друг от друга в течение шести недель после битвы при Асперне в бездействии. Однако же Наполеон лучше сумел воспользоваться временем, нежели эрцгерцог, оказавшийся не на высоте в столь решительный момент. Слабый польский корпус Понятовского отступил перед эрцгерцогом Фердинандом, который взял Варшаву и проник до самого Торна в Западной Пруссии, не будучи задержан союзниками Наполеона — русскими; но на этом дело остановилось, и Фердинанд вернулся обратно во второй половине мая. Главное действие должно было произойти в центральном пункте, на венской равнине; то, что происходило вне ее, не имело большого значения.

В Италии военные действия были удачно начаты эрцгерцогом Иоанном: он нанес поражение вице-королю итальянскому при Сачиле, но общее неудачное начало войны вынудило его к отступлению, которое он совершил неторопливо, храбро обороняясь от превосходящих сил неприятеля. Он подошел к венгерской границе 1 июля; проиграв сражение при Раабе 14 числа, перешел Дунай у Коморна и направился к Пресбургу, приближаясь, таким образом, к главной армии, в то время как Наполеон, тоже сосредоточивая свои силы, начал 4 июля вторично переводить войска на левый берег Дуная, восточнее переправы. Все было приготовлено и предусмотрено, и на Мархфельде, к северо-востоку от места битвы 22 мая, произошло 5 и 6 июля второе большое сражение, названное битвой при Ваграме, по имени села, у которого было расположено правое австрийское крыло 6 числа.

Главные силы австрийцев стояли на высотах за Русбахом между Маркграфеннейзиделем и Ваграмом; после боя на различных пунктах в течение 5 числа и когда французы после успешной переправы подошли к австрийской позиции, Наполеон подал сигнал к наступлению. Но эта атака была отбита, а наступившая ночь заставила прекратить бой, что было выгодно французам. На следующее утро сам эрцгерцог перешел в наступление, причем дал знать о том эрцгерцогу Иоанну, находившемуся уже лишь в небольшом однодневном переходе от главных австрийских сил. Он должен был ускорить свое движение и прибыть к левому крылу австрийской диспозиции, чтобы ударить по правому французскому флангу.

Бой начался с самого рассвета. На стороне французов было громадное превосходство: 180 000 человек под командованием Удино, Массены, Бернадота, Даву. Войска вице-короля тоже состояли в этих рядах. До полудня успех колебался, однако эрцгерцог, сознавая невозможность одолеть превосходящие силы противника, решился пробить отбой; отступление австрийцев началось в полном порядке; к пяти часам пополудни прибыл эрцгерцог Иоанн со своими 12 000 человек. Но было уже поздно и его отряд был слишком слаб для решения участи дня. Поэтому он снова отступил в Венгрию; главнокомандующий избрал направление движения на Цнайм. Так называемая честь оружия была спасена: трофеи французов были скудны — всего 9 пушек, 1 знамя, между тем как австрийцы взяли 7000 пленных, 11 пушек, 12 ор

Предыдущая статья:Последствия мира. Конец Римского государства и Рейнский союз. Пруссия с 1805 г. Иена, Эйлау, Фридланд. Мир в Тильзите Следующая статья:Новые завоевания. Наполеоновская империя 1809–1812 гг. Государственная система. Отношения с Россией
page speed (0.085 sec, direct)