Всего на сайте:
119 тыс. 927 статей

Главная | История

Век Перикла  Просмотрен 18

  1. Начало гражданских смут в Риме, вызванных попытками реформ Тиберия Семпрония и Гая Семпрония Гракхов. — Война с Югуртой. — Кимвры и тевтоны
  2. Утверждение принципата. Дом Юлиев — Клавдиев и его падение. — Возвышение Флавиев
  3. Двадцатилетняя и междоусобная войны. — Война с союзниками и полное единение Италии. Сулла и Марий: первая война с Митридатом; первая междоусобная война. Диктатура Суллы
  4. ГЛАВА ПЕРВАЯ 3 страница. Галлы на стороне Ганнибала Битвы при Тицине и Требии, 218 г. Однако ..
  5. Македонское царство и эллинская независимость. Филипп и Демосфен
  6. История Передней Азии, от распада Израильского царства до смерти Навуходоносора
  7. Эллины. — Происхождение и история нации до столкновения с персами
  8. Всемирная история в 4-х томах. Том 1. Древний мир, Примечания
  9. Внутренний и внешний рост Римской республики до законодательства Лициния (510–367 гг. до н. э.)
  10. Войны на Востоке. (200–168 гг. до н. э.)
  11. Императоры III в., до Диоклетиана. — Начало и успехи христианства и первые преследования. Поступательное движение германцев
  12. Смуты и борьба после смерти Цезаря. — Второй триумвират. — Восстановление и утверждение единовластия Октавианом Августом

Введение

В 479 г. до н. э. в битвах при Платеях и Микале было остановлено наступление персов на европейский материк. Кто же остановил разноплеменные толпы, собранные по одной воле самодержавных азиатских царей, потомков Кира Великого? Несколько городов и областей, которые в общей сложности не равнялись по размерам даже одной из персидских сатрапий, — против нескольких областей, правда, в минуту опасности они соединились в один военный союз, в котором, однако, не было единства и все зависело от доброй воли отдельных его членов. К тому же не все области Греции принимали участие в союзе. Так, в Пелопоннесе две важные области, Арголида и Ахайя, остались нейтральными, чуждыми общему делу, а в Средней Греции центральное государство Беотия открыто и энергично приняло сторону Персии, в лагере которой и без того было немалое число недовольных греческими порядками и изгнанников из греческих городов. Политическое и военное управление союзными силами было далеко не гениальным, а скорее даже очень плохим. В важнейших местах число войск было недостаточно, удобнейшие случайности были пропущены, накануне решительных действий все было полно раздора. Исходы этих действий, закончившихся при Саламине и Платеях победами, постоянно представлялись более чем сомнительными. Объяснить можно, конечно, все, что уже случилось, и в данном случае также поводы к победе малого числа над массой отыскать и указать нетрудно. Тем не менее, однако, всем участникам событий они представлялись чем-то вроде чуда, да так чудом и остались для потомства.

Но как бы то ни было, громадная опасность миновала. Она миновала довольно быстро, так что никому и в голову не приходило теснее сплотиться для защиты против возможности подобных случайностей в будущем. На следующий день после Платейской битвы, во время первого воодушевления, в груди всех греков шевельнулось чувство сознания общего эллинского единства. Стали говорить о большом национальном празднестве, о празднестве «освобождения», которое следовало бы установить и через каждые пять лет праздновать на священном поле Платейской битвы; затем даже на ближайших Олимпийских играх, в 477 г. до н. э., настроение было еще очень возвышенное. Не победители были предметом общего внимания на играх, а афинянин Фемистокл, победитель при Саламине. Но только о народном празднике (Элевтериях) замолкли вскоре, и сам военный союз эллинских государств распался прежде, чем пала последняя персидская крепость в Европе (470 г. до н. э.).

Спарта и Пелопоннес

Все общеэллинские предприятия, непосредственно связанные с походом 479 г. до н. э., — наказание Фив, изгнание персов с их позиций на Геллеспонте (Сеста, Византия) — кончились успешно. Затем наступил чрезвычайно странный поворот в политике: спартанцы, а с ними и все пелопоннесцы, уклонились от продолжения войны. В то же время победитель при Платеях, Павсаний, возмечтав быть тираном над всей Элладой, как говорит о нем Геродот, с помощью персидского царя долгое время занимал положение в Клеонах, потом был призван обратно в Спарту, замышлял государственный переворот, но был выдан одним рабом и заморен голодом в том храме, где он искал себе убежища (466 г. до н. э.). Эта измена была признаком внутреннего распада, в который эпоха борьбы с персами и побед, одержанных над ними, повергла спартанское государственное устройство. Война с персами требовала и политического, и военного искусства в более обширном смысле, чем это было доступно Спарте. Человек, стоявший во главе 100-тысячного войска эллинов и разбивший персов в большом сражении, конечно, не мог равняться с теми царями-полководцами, которые предводительствовали спартанцами в мелких стычках с мессенцами и аргивянами; не мог примириться с придирчивой проверкой его действий эфорами — органами подозрительной и недоверчивой аристократии, чтобы не поколебать свой авторитет главнокомандующего над всей союзной армией. Было еще много других вопросов: если Спарта предполагала оставаться во главе Эллады, то она должна была принять на себя и начальствование на море, а между тем у нее не было своего флота, да и завести его она могла, только поступившись многими сторонами своего внутреннего устройства. К тому же и положение периэков, которые все же были свободными эллинами, вызывало размышление; и об илотах, оказавших некоторые услуги на войне, тоже приходилось подумать… По некоторым известиям, все эти вопросы были подробно исследованы на одном из народных собраний; и вероятно, не один раз, а часто и много раз обсуждались те же вопросы и были даже главным предметом разговора в сисситиях между спартанскими мужами. Но в результате получился крайне непоследовательный вывод: решили отказаться от того славного пути, который открывался Спарте после победы над персами. Приняв это решение, все опять зажили как прежде, как будто персы никогда в Грецию не приходили, стали по-прежнему заниматься телесными упражнениями, участвовать в народных собраниях, праздновать празднества — все, как велось исстари. Наблюдение над царями стало более придирчивым, более мелочным со времен гибели Павсания, который рассчитывал поднять против Спарты илотов и тем указал на слабое место Спарты. Вскоре опять пришлось вступить в мелочные усобицы с аргивянами, своими старыми врагами, затем порвать дружбу с Элидой, затем усмирять опасное восстание города Тегеи и других аркадских местечек… И если материальное положение в период, последовавший за персидскими войнами, и было благоприятно, то политическая жизнь в Пелопоннесе, после подавления Спартой некоторых демократических стремлений, вызванных возбуждением умов во время персидских войн, была вялой и бесплодной и проявлялась в Спарте, и особенно в Коринфе, только в затаенном озлоблении и ненависти против Афин, которые вскоре во всем превзошли Спарту и отодвинули ее на задний план.

Афины.

В Афинах действительно было чему позавидовать: тут во всем была видна ясность, энергия, подъем духовной жизни. Афиняне достигли полной зрелости и в несколько лет, в несколько месяцев многому научились; судьба послала им в это многознаменательное время такого государственного мужа, который ясно сознавал, куда бессознательно стремились жизненные силы его народа.

Афинская тетрадрахма.

АВЕРС. Голова Афины Паллады, покровительницы города.

РЕВЕРС. Сова с масличной ветвью и три начальные греческие буквы названия города.

Фемистокл в высшей мере обладал теми свойствами, которые необходимы великому политику — умел соединять идеальные побуждения с практическим взглядом и осмысленным отношением к тому, что предстояло совершить; и рядом с ним Аристид (в канун Саламинской битвы они оба примирились), дополнявший его, когда было необходимо, остерегавший его, побуждавший его к уступкам. О деятельности Фемистокла известно мало, но оставленное им громкое имя доказывает, что все великие и простейшие мысли дальнейшего развития афинской политики исходили от него. Эти мысли пережили Фемистокла и были в основном приведены в исполнение или, по крайней мере, были на пути к осуществлению, когда какая-то неизвестная тягостная необходимость побудила его земляков, или, вернее, влиятельный кружок из нескольких знатнейших родов, отстранить Фемистокла в угоду спартанцам. Уже в 470 г. до н. э. он подвергся остракизму и вынужден был искать себе убежища там, где его находили все изгнанники — у персидского двора. Там, в маленьком городке Магнесии, который великодушно был дан ему на кормление, победитель при Саламине скончался подданным персидского царя (463 г. до н. э.) в то время, когда его родной город достиг высшей степени процветания.

Укрепление Афин

Первой мерой, принятой по совету Фемистокла, было укрепление Афин, т. е. обеспечение их независимости. Это укрепление совершилось прежде чем кто бы то ни было вздумал поднять против него голос. Это могла сделать только Спарта. Когда же она действительно вздумала высказаться против укрепления Афин, стена, над постройкой которой работало все население, была уже возведена и служила городу оплотом. Была укреплена и гавань, которую по достоинству умел оценить тот же Фемистокл, и укрепления были воздвигнуты в то время, когда все население было занято восстановлением самого города и постройкой домов. Весьма значительная часть персидской военной добычи выпала на долю Афин, и афиняне целиком употребили их на величественные и общеполезные сооружения. В тесной связи с этими обширными замыслами во внутреннем государственном устройстве была проведена важная реформа, приписываемая осторожному и консервативному Аристиду. Все почетные права, даже должность архонта, стали доступны младшему из сословий — сословию фетов. Это отчасти могло быть вызвано тем, что война доставила грекам массу рабов, и этот наплыв несколько изменил общественные отношения: люди свободные, даже из наименее состоятельных классов, как бы повысились в значении. События и политические случайности ближайшего периода афинской истории способствовали тому, что все афиняне стали составлять своего рода аристократию, что в значительной степени содействовало уравнению всех классов общества.

Союз приморских городов

Укрепление города и его гаваней было только неизбежным вступлением к смело задуманному плану внешней политики. Чтобы избежать опасностей, которые грозили со стороны несколько потрясенного, но все же могущественного Персидского царства, надлежало всюду продолжать вести ее поступательно, создавая персам всякого рода затруднения в их собственных морях, на их побережьях. К этой политике неизбежно должны были пристать все островные и материковые города малоазийского побережья. И вот на месте общеэллинского военного союза, который фактически разрушился, теперь выступил союз береговых и островных городов Эгейского моря. В состав этого союза вошли ионийские общины, хотя вначале в нем участвовали и некоторые дорийские государства, как о. Кос и о. Родос, и эта однородность была верным ручательством за его прочность и развитие в будущем. Руководящей силой в союзе были Афины, обладавшие всеми необходимыми данными для подобного руководства: на их стороне была главная, тесно сплоченная сила. Из Афин в лучшее время выходили и настоящие вожди союза — привлекательные люди и крупные деятели, подобные Аристиду, и рядом с ним Кимону, сыну Мильтиада, юному, но чрезвычайно талантливому полководцу. Аристид, осторожный и неподкупный, был первым распорядителем союзной кассы, которая хранилась на о. Делос — древнем сборном пункте всех ионийцев.

Фрагмент декора храма в Делосе

Он сумел повести дело так, что все мелкие государства сами спешили вступить в союз, а не он им это участие навязывал, как это сделали бы Фемистокл и Мильтиад. Но главным образом великий политический такт, положенный в основу этого дела, афиняне выказали в том, что сами на себя возложили важнейшие трудности при его выполнении.

Кимон. Битва при Евримедонте

В 468 г. до н. э. умер Аристид. Его место занял Кимон, человек, поражавший своей наружностью, воин, вождь, удачливый в выполнении своих предприятий и дальновидный в составлении планов. Величавый характер тогдашней афинской политики явствует из надписи, в которой приведены имена граждан одной филы, которые в течение одного года пали на службе своего отечества в Египте, Финикии, на Эгине, на Кипре и в Мегаре. Самым крупным из военных подвигов, совершенных афинянами и их союзниками под началом Кимона, была победа, в один и тот же день одержанная при устье р. Евримедонт (в Памфилии) над персидским флотом, персидским сухопутным войском и поспешавшими на помощь к нему 80 финикийскими кораблями (465 г. до н. э.). Один из современных греческих писателей так выразил впечатление от этого события: «С тех пор, как море отделяет Азию от Европы и бушующий Арес правит городами людей, ничего подобного никогда не было совершено смертными одновременно и на суше, и на море». Любопытно, что при этих морских походах в Азию и других обширных замыслах афиняне, однако, не упустили и ближайшей задачи и весьма строго обуздали морских разбойников, свирепствовавших на Эгейском море.

Отношения к Спарте

Для подобных предприятий на дальней чужбине, которые общими успехами все теснее и теснее связывали между собой участников союза, одно было существенно необходимо: добрые отношения к Спарте, взиравшей на эти успехи со спокойствием, которое едва ли было особенно доброжелательным. Кимон принял на себя труд установить это доброе согласие между Спартой и Афинами, и, душою сочувствуя этой примирительной политике, в виде любезности назвал даже одного из своих сыновей Лакедемонием. Он был глубоко проникнут убеждением, что дела в Элладе только тогда могут находиться в некоторого рода спокойном равновесии, когда могущественной Спарте будет предоставлена особая сфера влияния. Но не так думало молодое афинское поколение, и в 464 г. эта консервативная политика, которая все еще держалась идеи военного союза, существовавшего во время войны за освобождение, должна была выдержать тягостное испытание. Страшное землетрясение посетило в этом году Лаконию и почти до основания разрушило большую часть Спарты. Это грозное бедствие вызвало общее восстание илотов, которые особенно неохотно выносили свой гнет со времен Персидской войны; господство дорийцев в Лаконии, только что успевших оправиться от усиленной борьбы с Аркадией, подвергалось величайшей опасности. Известия из Спарты вызвали большое возбуждение умов в Афинах. Политики, твердо державшиеся идей Фемистокла, считали, что Спарту следует предоставить на волю ее злой судьбы, т. к. она всюду становится Афинам поперек дороги. Но это была дурная политика: если ее держаться, то было бы еще последовательней помочь ее падению и открыто принять сторону восставших илотов. Против такой политики вооружилось все аристократическое и консервативное, что было в Афинах да и во всей Элладе. Спарту не следовало ослаблять: «не следовало отпрягать одного из коней, везущих колесницу Эллады», — таково было мнение Кимона, и эта благородная политика была настоящей. Но вскоре сами спартанцы сделали ее невозможной.

Восстание мессенцев. Кимон и Перикл.

Они кое-как справились со своими мятежниками, и непосредственная опасность была устранена мужественной твердостью царя Архидама и военной готовностью дорийского войска. Власть спартанцев нельзя было считать вполне восстановленной, потому что значительная часть войска мятежников еще держалась на Итоме, в сердце Мессении. По просьбе спартанского правительства в его распоряжение был отправлен вспомогательный отряд афинского войска; этого было нелегко добиться друзьям Спарты — партии Кимона — в Афинах. Возможно, что само появление афинян рядом с их утеснителями уже смутило мятежников; тогда спартанцы тотчас же вообразили, что они сами управятся с врагом, и отослали афинское войско, рассыпавшись в благодарностях, которые при данных условиях были прямым оскорблением (461 г.).

Этот сам по себе незначительный эпизод составляет как бы поворот во внутренней и внешней истории Греции. В Афинах вскоре произошло полное падение кимоновской партии, благодаря которой городу пришлось испытать такое унижение. Кимон был устранен остракизмом, и на первый план выступил Перикл, сын того Ксантиппа, который при Микале предводительствовал афинским войском.

Перикл — правитель государства

Перикл с этого мгновения оставался во главе аттического государства в течение тридцати лет (с очень небольшими перерывами). Историк Фукидид называет это долгое пребывание первого гражданина Афин у власти «монархией Перикла». Занимая одну из всем доступных должностей, не обладая никаким иным средством, кроме свободной речи, он вершил всей внешней и внутренней политикой своего народа в течение почти трети столетия и управлял своими беспокойными согражданами как полноправный государь. Он происходил из старого и знаменитого рода; по матери Алкмеонид, он стоял в критические годы близко к руководящим кругам. Отличительной чертой Перикла, по сравнению со всеми его сверстниками, была именно его постоянная серьезность и вдумчивость, при которой он не знал наслаждения выше философской беседы и занятий государственными делами.

Перикл. Античный мраморный бюст эпохи Фидия

Такое соединение философского мышления с глубоким, практически верным взглядом на жизнь и действительность редко встречается в одном человеке, а в нем это соединение представлялось естественным и гармоничным.

Развитие Делосского союза

Государственный муж, подобный Периклу, не отделяет внешней политики от внутренней и рассматривает их только во взаимодействии. На смертном одре — по известному рассказу — он ставил себе в особенную заслугу то, что ни одна женщина в Аттике не носила печальной одежды по его вине. Он придавал своим словам только то значение, что ни одна из веденных им войн не была вызвана его честолюбием, а все вызывались только одной безусловной государственной необходимостью. К числу таких войн, пожалуй, следует отнести блестящие и громкие войны против Персии, которые нельзя было прекратить по произволу, да еще приходилось посылать подкрепления для поддержки восстания в Египте (460 г.). Но и в самой Греции Периклу представлялись задачи, более близкие и более настоятельно требующие разрешения. Одна из них заключалась в превращении военного союза в настоящий союз государств. Делосский союз был союзом сильного со многими слабыми, добровольный, но по самой сущности своей — неразрывный. Но те, что были послабее, и самые слабые, находили, что мнимая независимость обходится им чересчур дорого: вооружения, поддержка в полной готовности и мобилизации военных кораблей — все это действительно в большой массе обходилось дешевле. Вот почему они предпочли платить Афинам вместо доставки Кораблей соответствующую, не очень большую сумму. За уплату этой суммы Афины правили за них общую союзническую повинность, поставляли корабли, платили жалованье матросам. Таким путем первенствующее государство легко и просто забрало в руки все военные преимущества. Это было необходимо, но противно эллинским обычаям. Только по присущей эллинам склонности к розни и вольности наиболее сильные участники союза — Наксос в 466 г. до н. э., а Фасос в 465 г. до н. э. — попытались отказаться от союза. Эти попытки были энергично подавлены, сопротивление сломлено, побежденные союзники стали платить Афинам сумму, соответствующую количеству их кораблей, должны были выдать свои корабли, даже срыть укрепления.

Таким образом, они утратили свою самостоятельность, и около 460 г. до н. э. только у трех больших островов — Хиоса, Самоса и Лесбоса — уцелели собственные корабли. Несколько лет спустя (454 г. до н. э.), когда усиленные вооружения царя Артаксеркса вызвали опасные возможности предстоящего вторжения финикийских кораблей в Эгейское море, союзная касса о. Делоса была перенесена в Афины и там стала храниться в Акрополе. Это было как раз в то время, когда афиняне заботились о дополнении системы афинских укреплений соединением старого города посредством длинных стен с обеими гаванями.[20] Таким образом, Афины стали столицей большого союза государств, в состав которого в цветущее время входило до 300 городов или городов-государств. Этот союз распадался на пять округов — ионийский, геллеспонтский, фракийский, карийский и островной. Все города-государства, входившие в состав союза, — одни более, другие менее — испытывали на себе сильное влияние Афин, которое, впрочем, вовсе не стесняло их самостоятельности. Так, например, право чеканить монету было оставлено за ними всеми, и потому одни чеканили ее по образу Эгины, другие по аттическому или финикийскому, или даже персидскому.

Серебряные монеты греческих островных городов-государств.

Андрос (слева).

АВЕРС. Голова Диониса в венке из плюща.

РЕВЕРС. Пантера.

Парос (в центре).

АВЕРС. Женская голова.

РЕВЕРС. Стоящая коза.

Самос (справа) с характерной львиной головой, которая часто изображалась на щитах воинов городского ополчения.

Монета Мегеры.

АВЕРС. Голова Апполона в венке.

РЕВЕРС. Кифера.

Планы эллинского единения

Было трудно решить вопрос, долго ли просуществуют рядом этот ионийский или афинский союз и старый пелопоннесский или спартанский? Решение этого вопроса было тем более затруднительно, что были еще в Греции и большие, и малые общины, не примкнувшие ни к тому, ни к другому союзу. События 464 и 461 гг. до н. э. выяснили только полное несогласие обоюдных интересов Спарты и Афин. В Афинах, среди кругов, близких к главному распорядителю судеб государства, знали, что когда-нибудь дело дойдет до расчета между обеими державами-соперницами. Сохранилось известие, по которому Перикл будто бы лелеял такой план: пригласить все эллинские города, большие и малые, на общий съезд в Афины, и на этом съезде обсудить вопрос о восстановлении всех разрушенных варварами святилищ, об учреждении некоторых общих жертвоприношений и об установлении общего мира на море, одним словом, воспроизвести нечто вроде общеэллинской амфиктионии для более тесного сближения и умиротворения беспокойных элементов греческого мира. Говорили, будто бы послы, которым было поручено пригласить города на съезд, выехали из Афин, но весь план разрушился из-за несогласия Спарты.

Среднегреческие усобицы

Во всяком случае, со времени падения Кимона положение стало более натянутым. До этого времени в афинской политике было принято держаться подальше от Пелопоннеса. В 459 г. до н. э. привлекли к союзу небольшую, но очень важную по своему положению на Истме Мегару, а через это завладели и двумя хорошими гаванями — Нисеей (при Сардоническом заливе) и Пагами (при Коринфском заливе). Война, которая завязалась из-за этого с соседними дорийскими городами — Эгиной, Коринфом, Эпидавром, Трезеной — побудила спартанцев выслать войска за Истм. В союзе с фиванцами они разбили в 457 г. афинское войско при Танагре; это поражение в следующем году было заглажено победой, одержанной афинянами в той же местности, при Энофитах, и в том же году вечно враждебная Афинам, а подчас даже весьма опасная Эгина была захвачена, стены ее города снесены и на эгинцев наложена дань. В это самое время спартанцам удалось настолько справиться с мятежниками на Итоме, что те решили очистить эту местность, если им будет открыт свободный путь из Пелопоннеса. Афиняне тотчас же отвели для этих желанных союзников город Навпакт на северном берегу Коринфского залива, из которого незадолго перед этим изгнали локров. По другую сторону залива, близ тех же мест, к афинскому морскому союзу присоединились некоторые из ахейских городов, а в Ионическом море острова Закинф и Кефалления. Но зато на дальнем Востоке, в Египте, афиняне потерпели поражение: их войско, отправленное на помощь восставшим египтянам, было окружено персами на одном из островов Нила, и после 18-месячной осады вынуждено было сдаться; одновременно там же погибла и флотилия из 50 триер (453 г. до н. э.). Но зато в том же году, столь обильном событиями, был положен последний камень на стены, соединявшие город с гаванями. Может быть, в связи с египетским эпизодом в Афинах стало временно преобладать более мирное настроение, и граждане опять стали склоняться к политике Кимона, который в 454 г. до н. э. возвратился в Афины. В 451 г. до н. э. между афинским и спартанским союзами было установлено пятилетнее перемирие.

Кимонов мир. 449 г.

С этим временем совпало окончание Персидской войны. Кимон умер во время последней экспедиции против старого врага — перед г. Китионом (на о. Кипре); после его смерти была одержана еще одна победа при Кипрском Саламине. Затем афинская эскадра была вызвана обратно, и наступил мирный период, которому древние придали название Кимонова мира. В данное время трудно решить, был ли то прочный мир, заключенный с Персидским царем Артаксерксом I, или только временное перемирие, заключенное с сатрапами западных провинций Персидского царства. Несомненно, однако, что какое-то соглашение существовало и что для него были выработаны соответствующие условия. Афиняне отказались от вмешательства в кипрские и египетские дела, персы не стали требовать дани с греческих городов Малой Азии. Персидские военные корабли более не появлялись в Эгейском море.

Перемирие со Спартой

В том же году истек срок перемирия между государствами Греции. Фокейцы поссорились с Дельфийской общиной, что привело к вмешательству спартанцев, которые вступились за дельфийцев, и к вмешательству афинян, заступившихся за фокейцев. Гораздо опаснее для Афин был следующий, 447 г. до н. э. В Беотии поднялся мятеж против демократической партии и афинского союза. Отряд афинского войска, поспешивший на помощь демократам, потерпел поражение при Коронее, что послужило сигналом к восстанию враждебных Афинам партий в некоторых городах на Эвбее и в Мегаре. На подкрепление Мегары пришло спартанское войско. Перикл подавил восстание, а наступавшее спартанское войско побудил к отступлению благодаря тому, что подкупил молодого царя Плистоанакта и его советника. Вероятно, это произошло благодаря переговорам, которые привели к соглашению. Перикл, обладавший важнейшей доблестью каждого хорошего правителя — умением знать, что достижимо — на время приостановился, видя, что еще не настало время для осуществления его планов. Афины отступились от Мегары и своих приобретений в Пелопоннесе, и таким образом появилась возможность добиться заключения мирного договора между Спартой и Афинами на тридцатилетний срок (445 г. до н. э.).

Мирный договор

Десятилетие, последовавшее за заключением этого мира, можно считать счастливейшим в жизни эллинского народа. Воспользуемся же возможностью бросить взгляд на этот разнообразный мир и на ту многостороннюю и величавую работу во всех областях человеческого творчества и труда, которые веку Перикла, как совершенно правильно называется это время, придали значение эпохи, важной для всех последующих поколений, всемирно-исторической эпохи в возвышенном смысле этого слова.

Пелопоннес

Хотя в этот век город Афины и вся Аттика оставили далеко за собой все остальные части Эллады, без их обзора богатство афинской жизни оказалось бы не вполне ясным. В южной части Греции, в Пелопоннесе, наиболее оживленным было северо-восточное побережье, и здесь Коринф, благодаря своему необычайно выгодному положению, казалось, был предназначен быть столицей, пожалуй, даже столицей всей Эллады.

Развалины храма Афины Халмитис в Коринфе

Город лежал между Сароническим и Коринфским заливами и обладал двумя гаванями — Лехеем на западе и Кенхреями на востоке, причем обе гавани были соединены весьма оживленной в то время дорогой. Сам же город Коринф лежал у подошвы неприступной горы, Акрокоринфа, которая придавала городу большое стратегическое значение. Население Коринфа было смешанным; в нем был силен дорийский элемент, и потому уже, как и по естественной торговой конкуренции, оно было враждебно настроено против афинского населения, причем не обладало ни политическим тактом, ни духом афинян. Это население было сильно испорчено постоянным приливом пестрой толпы, привлекаемой сюда торговлей; легкая и обильная нажива собирала здесь множество мошенников и промышлявших развратом. Притом и городов тут было много и на близких расстояниях: Сикион, Эпидавр, Трезена, Флиунт — у каждого из них все же была какая-нибудь особенность или специальность, которой он славился, как, например, Эпидавр своими врачами. В ахейских городах западного берега, небольших, расположенных на узкой полосе берега, было мало заметно торговое и промышленное оживление, которое ключом кипело в соседних восточных городах, а равно и средние местности Пелопоннеса — Арголида, Аркадия, Элида — носили на себе особый характер. Из них Арголида жила замкнутой, неподвижной, сумрачной жизнью. Она не принимала никакого участия в национальной борьбе с персами и была исключительно озабочена только ревнивым охранением своей полной самостоятельности против могущественной Спарты. Аркадия была полностью горной страной, площадью около 5 тысяч кв. км, редко населена и мало посещаема иноземцами. Население ее жило скотоводством и охотой, а храбрые жители этой страны, которая не могла даже прокормить все свое население, были готовы к услугам всех и каждого в качестве воинов-наемников. При этом они отличались чрезвычайной привязанностью к своей родной земле, но это чувство позднее выразилось настолько сильно, что могло собрать воедино страну, в то время еще разделенную на пять областей с пятью довольно отдаленными друг от друга городами: Тегеей, Мантинеей, Орхоменом, Фенеем и Клитором. Совсем иной характер носила Элида, соседняя с Аркадией, с западной стороны примыкавшая к морю. То была равнина, в некоторых частях пересеченная холмами и орошаемая несколькими небольшими реками, в том числе Алфеем и Пенеем, и многими ручьями; страна была зажиточная, благодаря олимпийским празднествам, на которые каждые четыре года собиралась вся Греция в долине Алфея, и народонаселение вынуждено было жить со всеми в ладу. Весь юг полуострова занимало государство Спарта, которое существенно не изменилось от того, что великие события, совершившиеся в Греции, возвысили Спарту в положение первенствующей державы. Здесь на все смотрели с военной точки зрения; слава спартанской непобедимости нашла сильную поддержку в нескольких храбро выдержанных боях, а главным образом в общем, счастливом исходе войны, хотя эта слава, конечно, не могла относиться к спартанскому государственному управлению и военной администрации, насколько они выказались в Персидских войнах. Совершенства военной выправки и боевой готовности спартанского войска усилились за последнее время и блистательно проявились в только что законченной весьма трудной и опасной, так называемой третьей Мессенской войне. Там, где речь шла о подавлении всяких попыток к восстанию со стороны подчиненных Спарте народов, тотчас появлялось и согласие, и единство в действиях между всеми властями, царями, эфорами и герусией, между тем как в остальное время все они весьма недружелюбно и недоверчиво относились друг к другу. Единственным большим городом в Лаконии была Спарта, но страна была покрыта довольно частыми поселениями периэков и еще более частыми, всюду раскиданными поселениями илотов. Печальное зрелище представляла Мессения после того, как в 456 г. ее покинули последние свободные граждане. Она была прекраснейшей из всех местностей Эллады, обильно орошена, способна производить всякие нежные плоды, разнообразна по своему прелестному ландшафту. Незначительное население, еще уцелевшее в Мессении, совершенно разъединенное с остальными эллинами, сурово и грубо управляемое спартанцами, постепенно вымирало, как вымирали и воспоминания о героях былых Мессенских войн.

Развалины городской стены в Мессении.

Средняя Греция

В Средней Греции две страны, Акарнания (2,5 тыс. кв. км) и Этолия (4 тыс. кв. км) почти не участвовали в общей эллинской жизни, были заняты мелочным торгом и промыслом; даже больших дорог в этих странах не было, одни только проселки. В Этолии почти вовсе не было городов, все ходили вооруженные, как в древние времена. Очень незначительна была, несмотря на свое знаменитое имя, маленькая Дорида, всего в 220 кв. км величиной и притом еще поросшая лесом. Большие дороги с запада на восток и с севера на юг шли мимо, обходя эту маленькую страну, через соседнюю область фокейцев, в которой находился важный центр культа, священный город Дельфы, весьма оживленный, хотя в это время Дельфийский оракул утратил до некоторой степени свое былое значение. Беотия, занимавшая около 4 тыс. кв. км, вела свою особую, областную жизнь. Около 1/4 всего пространства страны занимало рыбное Копаидское озеро, остальная область, за исключением горных округов Геликона и Киферона, обладала плодородной почвой. Много было там малых городов, но ни один не мог тягаться с Фивами, где преобладала старая и богатая аристократия. Через западные склоны Киферона можно было проникнуть в лежавшую на Истме наименьшую из стран Греции Мегариду; близость к ней больших городов служила ей поддержкой, а их взаимная близость обеспечивала ее независимость.

Афины в век Перикла

Один из древних писателей, описывая общее положение Греции в 445 г. до н. э., говорит, что торжественные собрания, состязания в виде общественных игр, праздничные жертвоприношения богам и все то, что может обозначать собой счастливое и мирное положение общества, можно было в это время повсеместно встретить в Греции; но эти слова по отношению к тогдашней Аттике и ее древней столице, Афинам, оказались бы, конечно, далеко не исчерпывающими всего содержания их тогдашней жизни. Афинский гражданин третьего сословия, которому удалось пережить дни Марафона и Саламина, жил тогда жизнью, какая до него не выпадала на долю ни одному смертному и представляла собой ряд высоких и благороднейших наслаждений, призывавших все силы души к напряженной деятельности. Все граждане, вырастая, с раннего детства воспитывались в убеждении, что их существование неразрывно связано с отечеством, и нельзя не заметить, что это понимание только у афинян впервые появилось в совершенно ясной и для всех одинаково понятной форме. Это отечество, утраченное ими во время грозной эпохи вторжения персов, было им по особой необычайной милости богов возвращено после упорной, кровавой и достославнейшей борьбы, и их любовь к этому отечеству была безграничная, исключающая всякие личные, эгоистические стремления. Этот гражданин должен был помнить, как на его глазах родной город был восстановлен из пепла и развалин, в силу особых условий сумел достигнуть того, что даже в среде зажиточных граждан сохранилась скромность и простота жизни и в то же время деньги обильно притекали со всех сторон там, где воздвигались общественные здания — арсеналы, верфи, храмы, которые роскошно строились и великолепно украшались.

Афинский Акрополь. Реконструкция Г. Релендера.

Вид с западного парадного входа, украшенного построенными Периклом Пропилеями

В ту пору у афинян вошло в обыкновение, что гражданин должен жить для государства, и только имея в виду такое воззрение, можно ясно представить эту демократию, которая не удовлетворилась даже выборным началом и для занятия важнейших должностей — для судов, совета, архонтства просто призывала граждан по жребию. В своем развитии эта демократия выработала, наконец, закон Эфиальта (Эфиальт во времена Перикла стоял хотя и значительно ниже Перикла, но все же во главе передовой демократической партии), по которому у ареопага, сохранившего при начале во всем своем составе аристократический характер, было отнято всякое влияние на политику и законодательство (460 г. до н. э.). В этом отношении обязанности ареопага перешли к избираемой по жребию комиссии номофилаков (стражей закона). Вероятно, в это же время была учреждена должность софронистов, которые должны были наблюдать за жизнью юношей.

Домашнее воспитание в Афинах имело гораздо больше значения, чем в Спарте. Чувствовался, однако, большой недостаток в том благодетельном, нравственно воспитательном влиянии матери, которое существует теперь у современных народов. Мать-афинянка лишь в очень редких случаях могла быть полезна подрастающему сыну в чем бы то ни было, кроме указаний, касавшихся внешности. Тесные, искренние отношения редко существовали между супругами, и детям почти не удавалось узнать семейную жизнь в том смысле, как мы ее понимаем теперь. Высшего умственного развития и образования женщины достигали только в том случае, когда переходили за пределы обыденной нравственной жизни. Даже первый из афинян этого времени, Перикл, за то счастье, которое приносила ему связь с такой умной и высокообразованной подругой жизни, как Аспазия, уроженка Милета, должен был выносить те плоские и грязные шутки, которыми осыпали Аспазию комики на сцене. В однообразие жизни женщины-афинянки только жертвоприношения да иные религиозные обряды вносили некоторое содержание и перемену, но по отношению к мужчинам честная женщина была окружена ореолом, как нечто далекое от реальной жизни, от всего обыденного и пошлого, и ее влияние было велико и благодетельно.

Процессия афинянок, во время Панафинейского праздника.

Барельеф с Парфенона.

Как ни были непристойны представления о богах, передаваемые общераспространенным мифом, как ни отвратительна та распущенность, которая дает возможность комикам вышучивать этот мир богов, лишь бы рассмешить публику, все же нельзя не признать, что эти боги и служение им были некоторого рода нравственной силой, и, может быть, в век Перикла более чем когда-либо, т. к. в это время великие писатели воспользовались древним мифом о богах как удобнейшим материалом и неиссякаемым источником для своих драматических творений. У домашнего очага, на улицах и торжищах города, перед каждым заседанием суда, каждым народным собранием, во всех проявлениях общественной и домашней жизни — всюду рядом с действительностью выступал мир идеальных образов и символических олицетворений; и такой связующей нитью они проходили через всю жизнь человека, от колыбели до могилы. С представлением об этих богах грек вступал на корабль, бился в битве, и каждого, даже самого ничтожного, эти представления переносили в духовный мир. Собственно школьное ученье для афинянина не имело большого значения, круг его сведений был очень ограничен; особенно изучение основ религии было древним совершенно неизвестно.

Главный зал Парфенона со статуей Афины работы Фидия.

Реконструкция Г. Редендера.

Религия была в жизни, в нравах, в преданиях… Характерной чертой преподавания было то, что кроме родного языка никому и в голову не приходило изучать иноземные языки или нуждаться в их понимании. Этим преимуществом пользовались только рабы, которые, живя в Греции, научились, кроме своего отечественного, греческому языку. В школах, где сообразно климатическим условиям страны ученье начиналось очень рано, мальчики учились чтению, письму и счету. Гомер, давно ставший книгой из книг, был в школах главным руководством для упражнений и главным образовательным средством; в школе преподавалась и музыка, в виде игры на инструменте, подобном цитре. О методе, о плане ученья, особенно о теоретическом преподавании не было и речи, и для того немногого, что давала школа, нужно было еще находить время среди разнообразных телесных упражнений, которым юноши обучались в трех гимнасиях города, где афинскому юношеству приходилось учиться более, нежели спартанскому на его плацах. Шестнадцатым годом заканчивалось для юноши общее образование, насколько его могла дать школа. Однако же именно во времена Перикла стала сильно высказываться потребность в высшем обучении, и начала развиваться софистика в качестве учебного искусства, в высшем значении этого слова.

Военный танец аттических юношей.

Античный барельеф.

Юности был положен предел в виде первой воинской службы. Юноша, достигший расцвета (эфеб), должен был поступить на службу государства и два года нести ее в гарнизоне одного из укрепленных мест Аттики. Только когда он исполнял эту обязанность, его заносили в лексиархикон (список) его общины и он получал право посещать народное собрание. С той поры, когда он начинал принимать участие в жизни государства, его воспитание считалось вполне законченным. Тут он имел возможность посвятить себя призванию государственного деятеля или избрать иную дорогу: дорога на государственную службу была открыта только тем, кто обладал некоторым достатком, т. к. только с тридцатого года каждому были доступны важнейшие почетные должности в общине. Для этих должностей — для службы присяжными или для работы в совете пятисот рядом с множеством всяких комиссий и специальных служб — было необходимо множество людей. Поскольку у афинян была еще и внешняя политика, также требовавшая деятелей, то при 20 или 30 тысячах полноправных граждан можно предположить, что для большинства афинян домашняя жизнь была немыслима. Ремесла и мелкая промышленность, как и значительная доля крупной промышленности, были в руках иноземных переселенцев или метеков, не обладавших никакими гражданскими правами и заботившихся исключительно о своем заработке. Они платили умеренную пошлину и выбирали из граждан простата или патрона, который был их представителем в суде. Эти метеки не всегда принадлежали к эллинской национальности. Впрочем, полноправное афинское гражданство, хотя и давало в обществе положение привилегированное, не было, однако, недостижимым. Общество, так быстро идущее по пути прогресса, не могло обойтись без того, чтобы не дать льготных прав и иноземцам. Дарование этого права государство ставило в зависимость от согласия афинских граждан, а они — сыновья свободных афинян и свободных уроженок Аттики — составляли, в сущности, аристократию, проникнутую сознанием собственного достоинства не только по отношению к рабам, но и по отношению к союзникам. И деятельность этой аристократии была так необходима и так существенно важна, что гелиастам за исправляемую ими должность давалось умеренное жалование; то же производилось и по отношению к народным собраниям, которые становились все более и более частыми. За исполнение гражданских обязанностей по участию в экклесии платилось самое скромное вознаграждение. Надо, однако, предполагать, что в то время, о котором идет речь, в Аттике еще был велик избыток народных сил, т. к. афиняне все еще продолжали основывать важные колонии в дальних странах (в 443 г. до н. э. Фурии в Италии, в 437 г. до н. э. Амфиполь на Стримоне). При такого рода выселениях вошло в обычай, что выселенцы из Афин отдавали в аренду принадлежавший им участок городской земли, а сумму, получаемую в виде арендной платы, прокучивали в Афинах. Из этого видно, как выгодно было принадлежать к этой аристократической демократии.

Искусство, литература и науки.

Большая война обрушилась на Элладу, когда жизнь греческого народа во всех его многочисленных городских центрах культуры была в полном расцвете, и все искусства и науки уже успели благополучно преодолеть первые трудности и препятствия. Стоит только припомнить несколько фактов, чтобы в этом осязательнее убедиться и доказать, что афинская демократия довершила начатое тиранией. В 620 г. до н. э. на Самосе был выстроен храм Геры, в том самом году, в котором тиран Феаген Мегарский одарил свой народ водопроводом. В 548 г. до н. э. дотла сгорел Дельфийский храм и на собранные деньги был вновь отстроен, причем изгнанный род Алкмеонидов внес главную долю в складчину, и это было поставлено ему в заслугу. В это время процветала Эгинская школа искусств, по уцелевшим произведениям которой зритель видит, что остается сделать один решительный шаг для достижения верха совершенства. Когда в 500 г. до н. э. рухнули подмостки, на которых происходили представления еще юного драматического театра в Афинах, подмостки были заменены каменным театром.

Общий вид театра Диониса в Афинах.

Реконструкция Г. Релендера.

С 628 г. до н. э. есть сведения о статуях победителей на Олимпийских играх (олимпиоников) и об известных художниках, которые постепенно эти статуи совершенствовали: Агелад Аргосский, Канах Сикионский, Антенор Афинский; последний из них в 509 г. до н. э. изваял статую Гармодия и Аристогитона, убийц Гиппарха. На поприще поэзии — богатая лирика, сменившая эпическую поэзию. Целый ряд выдающихся деятелей виден в VI в. до н. э. К упомянутым нужно добавить элегического поэта Мимнерма, баснописца Эзопа, Стесихора, Ивика, Анакреонта, Симонида, Феогнида, Фокилида, Гиппонакта, Эпихарма. С 511 г. до н. э. на первый план выступают драматические писатели, начиная с Фриниха. И наука быстро пошла вперед в этом плодовитом VI в. до н. э. Из Египта в Элладу был принесен удобный письменный материал папирус, вскоре ставший одной из важных статей торговли. Проза стала вырабатываться, изречения мудрецов, выводы строгого естествознания, с трудом приобретенные теми скудными средствами, какие иногда были в руках ученых, сведения о чужих землях, которые открывались любознательности и торговому духу народа, уже не стали передаваться одной только речью. Культура, которая выражалась в писаных книгах, удобных для чтения, и даже в целых библиотеках, была в полном ходу, и, между тем как философы и писатели продолжали пользоваться связной речью как наиболее удобным способом сообщения и изложения своих мыслей, появилась уже целая литература логографий, прозаических народных и исторических сказаний, и было даже положено основание врачебной науке, для которой многое было сделано гениальным врачом Демокедом. Его жизнь, полная приключений, может служить характерным образцом жизни эллина в этот бурный и многообещающий период.

Он родился в южной Италии, в городе Кротоне, который славился двумя особенностями, не имеющими между собой ничего общего: здесь воспитывались лучшие борцы и гимнасты, и здесь же существовала целая философская школа, применявшая к жизни свои воззрения и стремления. Здешние философы были последователями самосского уроженца Пифагора и способствовали тому, что город Кротон прославился чистотой своих нравов, мудрым управлением и благоустройством. Когда Демокед поссорился со своим отцом, то убежал от него и на Эгине уже занимался врачеванием, где-то ранее научившись врачебному искусству. Вскоре после этого он явился в Афины, но самосский тиран Поликрат переманил его к себе, предложив ему два таланта ежегодного содержания. В свите Поликрата он совершил гибельное путешествие в Магнесию, во время которого этот замечательный правитель был убит коварным персидским сатрапом Оройтом. Вместе с остальными рабами Поликрата Демокед прибыл в Сузы, где быстрое правосудие Дария покарало коварного сатрапа. Случилось однажды, что царь вывихнул себе на охоте ногу, и египетские врачи не только не помогли ему, а еще больше растравили его ногу своими сильными средствами. Придворные встревожились и стали придумывать, как бы помочь делу. Кто-то вспомнил эллина-врача, о котором некогда много говорили в Сардах; его отыскали, связанным привели к царю. Ему удалось вылечить царя, который наградил его двумя золотыми цепями, а вскоре этот врач опять стал ему необходим. У Демокеда всего было вдоволь — он был удостоен высокой чести обедать за одним столом с Дарием, он занимал самое завидное положение в царстве, но он — грек, и для него весь этот блеск не мог заменить блага свободы, непостижимой для персов. Ему удалось так угодить первой из царских жен, Атоссе, дочери Кира, что та выхлопотала ему разрешение или поручение сопровождать персидскую экспедицию, посланную в Грецию для разведок. При его отъезде царь очень выразительно внушил своим персам, чтобы они непременно вернули ему этого дорогого человека, которого он сверх того осыпал милостями. В Таренте ему удалось ускользнуть от своих спутников. Ему посчастливилось достигнуть цели своих пламенных желаний — своего родного Кротона, и когда персы вздумали схватить его там, то им растолковали, что так в эллинском городе не делается. Он окончил свою тревожную жизнь как истый эллин. После того, как он у себя на родине добился почетного положения и женился на дочери знаменитейшего из кротонских атлетов Милона, он был вовлечен в политические распри между аристократией и демократией, это неизбежное зло всех мелких греческих государств, и был убит одним из своих политических противников.

После войны.

Опасение давно ожидаемого грозного столкновения с Персидским царством, та тяжелая атмосфера ожидания, которая предшествовала грозе в течение 500–480, 479 гг. до н. э., несколько замедлила и задержала полный расцвет умственной и художественной жизни греков, и он наступил уже только после победы при Платеях. И в Греции произошло то же, что везде: величавые произведения во всех областях духовной жизни явились в счастливый 50-летний период (480–430 гг. до н. э.), в связи с воодушевлением, вызванным войной и победой; но вместе с тем этот художественный и умственный подъем стоял в несомненной зависимости от материального подъема, от усиления промышленности и торговли, которые внесли жизнь в массу народа и послужили внешним побуждением к развитию беспримерной творческой и художественной деятельности, которые в течение нескольких десятилетий в сто раз умножили умственный и культурный капитал человечества. Большое влияние в этом цветущем периоде должны были оказать миллиарды персидской добычи: особенно способствовало развитию этой деятельности то чувство безопасности, которое было всем внушено победой на суше и на море. Масса денег вдруг хлынула в руки людей, а нравы были еще не испорчены, люди были трудолюбивы, довольствовались немногим, были физически крепки, воинственны. Более всего поражает в это время и в этом народе изумительное взаимодействие всех его сил. С 480 по 432 гг. до н. э. в Афинах и их окрестностях (следовательно, на пространстве одного из средних по величине швейцарских кантонов) были воздвигнуты следующие большие сооружения: Тесейон — большой храм в дорическом стиле; Пестрый Портик (460 г. до н. э.), украшенный живописью Полигнота с Фасоса и Микона Афинского; дивный храм Афины на Акрополе; Парфенон, начатый в 448 г. до н. э. и оконченный в 437–438 гг. до н. э. Иктином и Калликратом; Пропилеи, воздвигнутые Мнесиклом в 437–433 гг. до н. э.

Парфенон. Вид с запада.

Храм Эрехтейон на Акрополе. Реконструкция Ч. Нимана.

Чрезвычайно замечательно описание Афин, хотя и относящееся к гораздо более позднему времени, одним из греческих ученых — Павсанием, жившим во II в. н. э. С любопытством осматривая многочисленные памятники Афин, еще уцелевшие во всей своей красоте со времен Перикла, он с восторгом описывает их, сообщая о каждом все то, что мог собрать от местных жителей, от жрецов при храмах, даже от женщин. Картина, которую он рисует, действительно поразительна. Афины, уже полуразрушенные, но все еще переполненные дивными произведениями искусства и бесчисленными памятниками красноречивой древности, спустя 700 лет после века Перикла все еще производили на ученого эллина чарующее впечатление. По этому впечатлению можно судить о том обаянии, которое производил этот дивный город в период своего полного процветания. Павсаний описывает Афины от самого вступления в город, со стороны Пирея, от гробниц именитых афинских мужей, которые с этой стороны возвышались по обеим сторонам дороги, до великолепных храмов и зданий, окружавших священный холм Акрополя. Он ведет за собой по широким улицам, уставленным бесконечными рядами бронзовых изображений, воздвигнутых в честь героев, полубогов и великих людей древности, описывает Пританей с его серебряными статуями, подробно говорит о фресках, передающих отдельные эпизоды Троянской войны и Марафонской битвы на стенах Пестрого Портика, с изумлением рассказывает о храме Зевса, украшенном ста двадцатью колоннами из фригийского и ливийского мрамора, о превосходных статуях, вставленных в его ниши, украшенных алебастром и золотом.

Битва с кентаврами. Барельефы Парфенона.

Кариатиды храма Эрехтейон.

От Пританея, по пути, окаймленному по обе стороны бронзовыми треножниками, он ведет к древнему храму Диониса и к обширному театру, украшенному мраморными изваяниями авторов трагедий и комедий, дивится громадной позолоченной голове Медузы Горгоны, художественно изображенной на щите, украшающем стену между театром и Акрополем, и затем переходит к описанию этой священной твердыни Афин, заключавшей в себе важнейшие святилища и святыни города и дивные сокровища искусства, принадлежавшие вдохновенному резцу Фидия и Праксителя. Павсаний особенно восторгается входом в Акрополь, украшенным конными статуями неизвестных ему всадников. «Этот вход, — говорит он, — был сделан из белого мрамора и как своими размерами, так и украшениями превосходит все изящнейшее из виденного мною». Чрезвычайно любопытно, что Павсаний подробно описывает знаменитое, причислявшееся тогда к чудесам света, изображение Афины Паллады, изваянное в колоссальном размере Фидием из золота и слоновой кости и бесследно исчезнувшее во время одного из афинских разгромов. «Статуя богини сделана из золота и слоновой кости, посреди ее шлема видно изображение сфинкса, богиня облечена в длинную одежду, покрывающую даже ее ступни. На груди Афины находится голова Медузы, изваянная из слоновой кости. Около богини — статуя Ники, почти четырех локтей в вышину. Афина в руках держит копье; около ее ног поставлен щит, а внизу, рядом с копьем, извивается змея».

Мраморная статуя Афины, найденная в Афинах в 1880 г. Считается копией знаменитой Афины Парфенонской работы Фидия.

В то же время, что и в Афинах, горячая, неутомимая деятельность проявилась везде: великолепные постройки в Акраганте Сицилийском, храм Аполлона в Фигалии, телестрион в Элевсине относятся к этому же времени, а в 432 г. до н. э. был закончен храм Зевса в Олимпии, для которого величайший из скульпторов того времени, Фидий, изваял статую Зевса, почитаемую за совершеннейшее произведение древней пластики.[21]

Зал храма Зевса в Олимпии с колоссальной статуей Зевса работы Фидия.

Реконструкция Г. Релендера.

Рядом с ним действовали его ученики — Алкамен, с произведениями которого знакомят раскопки в Олимпии, и Агоракрит; заслуживают упоминания и его соперники: Поликлет Аргосский и Мирон из Элевтер (из Аттики). От Фидия еще сохранились весьма значительные остатки его произведений, некогда украшавших Парфенон. Стоит сравнить совершеннейшие произведения ассирийского и египетского искусств с этими беспощадно изуродованными остатками цветущего периода искусств в Греции, чтобы убедиться в громадном прогрессе, который был сделан греками и особенно ясно бросается в глаза в этой области искусства, хотя и вообще проявился во всех областях творчества, как откровение нового умственного принципа. На глубокое соотношение высшего, идеальнейшего в одной ветви искусства, с высшим в другой указывает рассказ о том, как Фидий, создавая своего Зевса Олимпийского, припоминал те стихи из Илиады, в которых Гомер представляет этого бога в беседе с Фетидой, умоляющей его даровать славу ее сыну Ахиллу, первообразу всех эллинских героев. И вот то, что силой своего творческого таланта поэт воссоздавал в своем воображении задолго до Фидия, было здесь живо представлено Фидиевым резцом. Но в этот блестящий период и сама поэзия, в ином смысле, стала оживотворять свои образы, и этим путем производит такое глубокое впечатление на современное общество, какого никогда не удавалось достигнуть и самому Гомеру.

Драма

Драматические представления были уже в это время главной составной частью Дионисийских празднеств. Заслуживает внимания то, что и к этой области искусства был применен принцип состязания, которого нигде не было на Востоке, между тем как в Греции везде, особенно на народных празднествах, состязания всякого рода занимают главное место. Знаменитые писатели добивались получения наград, которые ежегодно назначались от государства. В 483 г. до н. э. на этом поприще одержал первую свою победу Эсхил (род. в 525 г. до н. э. в Элевсине); в 468 г. до н. э. над ним уже одержал победу более молодой поэт, Софокл; третий, хотя и упоминаемый рядом с ними; но гораздо ниже их стоящий, Еврипид (он родился, кажется, в день Саламинской битвы), одержал первую победу на состязании 441 г. до н. э. Если принять в соображение, что Эсхил оставил 90 пьес, что Софоклу, достигшему глубокой старости, приписывают 113, и что александрийские ученые еще обладали 72 трагедиями Еврипида, то можно представить себе, как то время было богато умственной деятельностью, даже если взять только одну эту сторону афинской духовной жизни.

Развалины Акрополя с южной стороны. На первом плане остатки здания Одеона и храма Асклепиада.

Еврипид. Античная статуя.

На самом же деле надо сказать, что и поэты на афинской почве были поставлены чрезвычайно благоприятно. Тот материал, который представляли поэтам сказания об их народных богах и героях, был и неисчерпаем, и удоборастяжим. Этот материал был уже разработан и в живом сказании, и в наивном народном изложении, и в передаче поэтов, и даже в скульптуре настолько, насколько желательно для драматического поэта. В народе этот материал был настолько знаком, что зритель или слушатель уже с полуслова схватывал и усваивал себе мысль поэта. Появление божественных существ в этих драмах никого не могло удивить: автор возвышал значение действия, и не только не оскорблял, но даже не затрагивал нравственного чувства, выводя на сцену Эвменид, Океанид, Аполлона или титана Прометея. Только высшего из богов, самого Зевса, авторы не выводили на сцену по естественному чувству религиозного такта — это также симптом немаловажный. Для диалога была избрана чрезвычайно удобная форма ямбического триметра, мало стеснявшего свободу языка и все же достаточно возвышавшего речь над уровнем обыденной действительности.

Идеальный элемент драмы был еще значительно усилен особенным искусственным средством — участием хора, который, не вникая глубоко в драматическое действие, служил, однако, как бы посредником между действием, происходившим на сцене, и зрителями, заставляя их смотреть на действие глазами действующих лиц и живее испытывать все ощущения, волновавшие их на сцене. Но этот мифологический элемент был, однако, настолько силен, что, увлекая фантазию в сверхъестественный мир, делал возможными на сцене даже такие мотивы (например, в мифе об Эдипе), которые теперь показались бы невыносимыми, а с другой стороны, — дозволял автору (как, например, Эсхилу в его «Персах») облекать в драматическую форму события из самого недавнего прошлого. Мифологическое покрывало, которое легко было накинуть на любой сюжет, до некоторой степени отнимало у сюжета реальную подкладку и как бы одухотворяло его. И театр еще не снизошел до обычной разговорной формы: представления происходили редко, и при Дионисийских празднествах были одной из частей, входивших в состав религиозного обряда. Уже само их значение вызывало в публике такое настроение, о каком невозможно иметь понятия при современных театральных представлениях. К этому еще прибавлялся и интерес, возбуждаемый состязанием авторов, которые иногда вызывали ожесточенную борьбу между зрителями, разделявшимися на партии. Только представив все эти условия, можно постигнуть, как могла публика в афинском театре высидеть все время, нужное для представления многих трилогий, одна за другой являвшихся на сцене, причем для необходимого успокоения и уравновешивания ощущений употребляли довольно наивный, но весьма действенный способ: вслед за трагедиями обыкновенно давали сатировскую драму, шутовскую интермедию с пляской, черпая ее сюжет из того же круга сказаний, к которому принадлежала трилогия.

Статуэтка, изображающая греческого актера-трагика.

Эсхил. Античный бюст.

Эсхил и Софокл достаточно характеризуют богатство драматической литературы этого времени. Более молодой Еврипид показывает, как обыденные таланты пользовались этим богатством, как они его опошляли, как расточали, разбрасывали и как злоупотребляли им. Эсхил — старейший из всех драматургов, один из «марафонских бойцов», как сами греки называли суровых героев этого времени, которое вскоре стало им чуждым и не вполне понятным. Погружаясь в величавый мир богов первобытного времени, с некоторого рода мистическим настроением, Эсхил постоянно борется с мыслью, для которой не всегда находит подходящее выражение; следя за его драмами, невольно спрашиваешь себя: для кого, собственно, были сочинены хоры в его драмах, т. к. большинство зрителей никак не могло их понять, а читающая публика только еще начинала развиваться. По-видимому, этот великий и строгий писатель уже не совсем хорошо себя чувствовал в Афинах времени Перикла; но едва ли его удаление из Афин стояло в связи с появлением на сцене его величавой трилогии — «Агамемнон», «Хоэфоры», «Эвмениды», которая явилась как бы ответом на демократические новшества 460 г. до н. э. В конце этой трилогии он выставляет древний ареопаг в полном значении и величии учреждения, глубоко сросшегося с жизнью народа. Вскоре после этого он покинул Афины и два года спустя умер в Геле, в Сицилии. Его младший современник Софокл всегда представляется более близким, потому что дает прекрасное в более легкой, ясной и доступной форме. Он принадлежал к тем счастливым смертным, которым судьба доставила возможность спокойно излить всю полноту своего гения в своих художественных произведений. Его долгая жизнь совпадает с блестящим периодом в жизни его народа; родившись во времена Марафонской битвы, он умер в глубокой старости, в тот самый год, когда Афины торжествовали свою последнюю победу в гибельной войне. Его драмы понимаются без всякого труда, потому что диалог, действие сделались в его время уже важнейшей частью драмы, а хор был поставлен в гармоническое соотношение с драматическим действием. Вполне ясный язык прекрасно передает идеи Софокла, глубокие, но не заключающие в себе ничего мистического. Ничто не может быть яснее, понятнее и вместе с тем трогательнее, как, например, в «Антигоне» это противопоставление государственного права и дочерней обязанности, писаного и неписаного закона, которое и приводит, наконец, к столкновению. Нельзя не упомянуть о том, что внешние условия, при которых эти пьесы ставились на сцене, были весьма разумны и не слишком уклонялись от естественности.

Софокл. Античная статуя

Автор сам наблюдал за постановкой своей пьесы, хорами заведовали богатые, именитые граждане, которые принимали на себя почетную обязанность хорегов (руководителей хора), роли в драмах исполнялись хотя и не дилетантами, но тогда еще и не профессиональными актерами, и сцена, и места для зрителей тогда еще были устроены очень просто, и мало способствовали иллюзии, предоставляя воображению зрителей дополнять действие, и публика была не та, что теперь посещает театр, не вся знать и чернь, и не все энтузиасты, любители или люди, не знающие, чем себя развлечь… Публику составлял действительно весь народ, который, однако, обладал в самом широком смысле весьма тонким и естественным аристократизмом. И денежный вопрос, вопрос гонорара, был обойден чрезвычайно деликатно, он сводился к д

Предыдущая статья:Персидские войны. 500–479 гг. до н. э Следующая статья:Распад эллинской нации. Пелопоннесская война
page speed (0.0322 sec, direct)